Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 158 (всего у книги 331 страниц)

– В этом ты прав, брат, – вздохнул, вспоминая своё, Ольг. – Отец мой не стал идти по волховской стезе, а вот сестра бабкину премудрость переняла, да и во мне что-то такое до сих пор бродит… – Князь на несколько мгновений ушёл в воспоминания, а потом, встрепенувшись, продолжил начатый разговор: – Когда мыслишь в Византий-Царьград отправиться и сколько человек из моих воинов тайных тебе в помощь понадобится?

– Отправлюсь весной с первым караваном купеческим, а людей твоих мне брать с собой нет смысла, их слишком многие в Киеве знают. Купец, с которым я отправлюсь, вскоре возвратится, он мне многим обязан, а потому весть мою тайную вам непременно доставит. Я же останусь там до вашего прихода, греки коварны и удумать могут чего угодно, с них глаз спускать нельзя.

– Тогда решайте меж собой по тайному письму да знакам особым, коими придётся обмениваться, и прочие дела свои изведывательские, а мне воевод с темниками будить от зимнего сна пора, хоть зима только на порог ступила, – молвил Ольг, вставая. Все поднялись тоже. – Работы каждому хватит, такой поход – не шутка, да и тянуть с ним особо нельзя, а значит, времени у нас совсем мало.

Глава 10
Поход на Царьград

Лета 6415 (907)

Князь Ольг, как когда-то на Новгородчине, весь ушёл в привычное ему дело – готовить дружину для похода на Византий-Царьград. Кроме изведывателей и темников, никто не ведал о том, отчего так стараются князь и воеводы, отчего звенят по всему Подолу в морозном воздухе кузнечные молоты и для чего мастера готовят столько копий, чеканов, боевых топоров, мечей да кольчуг и прочих воинских припасов. Не говоря уже о кожемяках и шорниках, коим вдруг впятеро против обычного в это время прибавилось работы. Отчего лучники корпят над изготовлением особых русских луков, а лодейные мастера ещё с зимы спрашивают с купцов доброе дерево для лодий, будто весь Киев собрались пересадить на вёсла. Зная о том, что князь горазд ходить в дальние воинские походы, большинство думало, что снова готовится что-то может в Синее, а то и в Хвалисское море. А уж о том, чтобы все думали именно так, постарались тайные воины князя, «проговариваясь» об этом под строгим «секретом» и «чтоб ни одна живая душа…»!

Кияне и не ведали, что такая же хлопотная зима выдалась не только у них, но и по всей Руси Олеговой, – много судов строили и в Чернигове, и в Турове, и в Смоленске. Новгородчина со своей чудью, мерей и кривичами, словенами и русами, Киевщина с полянами и присоединёнными к ней древлянами, сиверой, радимичами, дулебами и дреговичами, перешедшими под твёрдую руку князя Киевского, – все решали, сколько конных и пеших воинов даст каждая из земель русских. Повсюду шла работа: ковали оружие, строгали лодьи, учили молодых воинов. А ещё и лес рубить, и хлеб сеять, и бортничать, и лён растить, и горшки да крынки лепить – всё успевать старались люди, находясь в тревоге, оттого что грядёт большая война. Но не только в подвластных ему землях собирал Олег воинов для похода. Отправились послы его и к хорватам, напомнить о древнем родстве пращуров да о враге общем помыслить, чтобы помощь братскую оказали. А Великая Моравия в то время помощи оказать не могла, потому как была разрушена вторжением угров. Уличи не пошли, а тиверцы и хорваты согласились на поход с Ольгом как толковины.

Жарким летом, как спустили кияне на воду лодьи да как собрались суда из прочих мест, расцвела Почайна и Непра русскими парусами с соколами, хорсами, медведями и буйтурами на них, словно речная гладь вдруг проросла множеством белых кувшинок.

Потянулся караван по Непре, а берегом шла конница под водительством Олега-младшего. Игорь же с малою дружиною остался на Киевщине, чтоб порядок блюсти и защитою быть градам и весям русским.

Взрезали новые лодьи волну бирюзовую своими крепкими носами, и вначале негромко, будто про себя, а потом всё шире и вольнее полилась песня, что переполняла душу воинов от простора, столь же милого сердцу русскому, как и пашня по весне, столь же желанного и влекущего в неизведанную даль. Наполняла та могучая песня воду и сам воздух, и каждый луч солнечный исполнялся силой и трепетной радостью, а в ответ получали люди от живой воды матери-Непры и Солнца-отца силу стократную. И ощутил князь Ольг, что нет ничего, могущего эту силу слияния русского человека с миром, его окружающим, одолеть.

– Знатно запели, молодцы, – восторженно молвил он, стоя на носу головной лодьи, – добрый знак, значит, с победой домой возвратимся!

Ольг почувствовал, как, недовольно клубясь, отступает чёрная сила, с которой он постоянно ведёт незримую и тяжкую битву, только сегодня он не один. Рядом стоит, вглядываясь то ли в даль, что открылась за поворотом могучей и своенравной реки, то ли в самую вечность, волхв Велесдар. А начальник княжеской охороны Руяр зорко следит за лодьями своей сотни, которую все ещё с Нов-града зовут Свентовидовой. С Олеговой конницей идёт ещё молодой по волховским меркам кудесник Могун, чья богатырская осанка и невозмутимость сами по себе уже вселяли уверенность и спокойствие в воевод да темников, а через них и во всех воинов дружины.

В условленных местах лодьи приставали к берегу и ночевали, поджидая конницу. Воеводы выслушивали темников и сами спешили к князю на доклад, рассказывая вкратце, что за день произошло, кого встретили в пути, были ли схватки и с кем.

– Княже, – обратился на последней стоянке Ерофей, – на острове Элевферия, Березань по-нашему, пост греческий в башне каменной, который непременно сообщит в Царьград о том, что наши лодьи числом великим вошли в море Русское. Может, сей греческий пост вначале повязать, а потом уже в море выходить?

Князь ненадолго задумался.

– Пожалуй, не стоит, намного та весть нас не опередит, и подготовиться греки толком не успеют, а переполох и страх противника нам на руку. Пусть глядят!

Снова двинулись конные воины по берегу, а ратники на лодьях по волне морской, и трепет вызывали у побережных жителей бесчисленные для стороннего ока паруса на море, и ни у кого не возникало желания творить что-то супротив такого множества. Страх перед этой неодолимой силой бежал вначале вместе с ней, но вскорости обогнал воинов и устремился далеко вперёд, чтобы первым достигнуть Визанщины.

Морской ветер развевал седые власы князя и пробуждал, казалось, давно забытые мгновения жизни: и картины родной Ладоги, оставшейся далеко на полуночи, где юный Ольг грезил о будущей морской стезе; и походы на драккаре Лодинбьёрна; встречу с Рарогом и походы в Галлию; разгром викингами Приладожья; смерть отца и поход мести к свеям… – многое принёс морской ветер, который помнит и знает всё. «Хм, – вдруг подумалось Ольгу, – нурманы говорят, что чёрный ворон знает всё о смерти. А морской ветер ведает ещё и о жизни, о моей-то уж точно. Жаль только, мало времени, чтобы просто любоваться морем и небом, игрой воды и солнца».

А вольный ветер шумел в парусе, совсем как в юности, и трепал волосы, и наполнял грудь особым волшебным хмелем. Ольг даже не ощущал, как катятся по его щекам слёзы, – конечно, это ветер выдавливает солёные капли из глубинно-зелёных, как морская вода, очей. Он снова зрел себя у Перунова Дуба в Вагрии, и волхва Ведамира со всепроникающим добрым взглядом, и образы грядущего, которые даровал тогда Священный Дуб. Старый князь прикрыл очи и ощутил тёмные клубы впереди. Они тянули к нему свои извивающиеся потоки, но сейчас небо, солнце, ветер и море, сила побратимов и воля волхвов стояли с ним плечо к плечу, не позволяя приблизиться. Напротив, он зрит внутренним зраком, как, отодвигая чёрные сгустки, катится перед его воинами, пешими и конными, светлая волна.

Потом пути конницы и лодий разошлись, сговорившись встретиться возле впадения синего Дуная в Русское море.

– Угры, княже, нам навстречу было вышли, но только издали поглядели и до валов Трояновых сопроводили, а потом в степи пропали нежданно, как и появились, – сообщил воевода Олег, когда через две седмицы в условленном месте встретились лодейщики и конники.

– Чувствуем, княже, будто не сами идём, а с силой неведомой, и другие, видно, это тоже чуют, коли с нами встречаются, – неспешно ответил пожилой новгородский воевода Гудим, а князь, Велесдар и Могун только молча переглянулись.

Лодейщики угощали своих конных сотоварищей знатным рыбным варевом, особенно вкусным на свежем морском воздухе да после долгого пути верхом гон шагом, гон рысью, гон шагом, гон рысью…

– Степь здешняя не сильно выгорела, корма для коней хватает? – осведомился Ольг.

– Да тут озёр и речек в достатке, поймы, поросшие доброй травой. А уж как до Дуная Синего дойдём, то там травы вдоль русла ещё более будет.

– С болгарами договорились, они нам помех чинить не станут, – ответил князь, – оттого идите так, чтоб и от брега морского недалече быть, но и корма для коней хватало.

Греки успели огромными механизмами, расположенными в башне Кентенарий на городском Акрополе, поднять прочную цепь, закреплённую другим концом намертво в Галатской башне на противоположном берегу залива Золотой Рог, тем самым преградив доступ в залив, где сгрудились многие сотни купеческих судов и основной флот Империи. Очень редко, только в случае крайней угрозы поднималась сия цепь, и вот нынче она перекрыла всякий доступ к морским вратам града. Однако ощущение некой неведомой силы, что катилась впереди морских и конных ратей русов, превращаясь в почти суеверный страх, никакие цепи или канаты сдержать не могли. Град Константина затаился в ожидании, когда варвары начнут крушить и разорять окрестности, а потом попытаются штурмовать неприступные, построенные по замыслу лучших инженеров Империи стены. Так бывало много раз за историю Константинополиса, но взять неприступный град пока никому не удавалось. Однако непреодолимый страх охватил большинство горожан, от простых ремесленников до императоров, которые уже который день проводили в тревожном ожидании и бесконечных совещаниях во дворце.

Братья императоры Лев и Александр, хоть и находились за прочными каменными стенами и окружены были многочисленным столичным гарнизоном, дополненным наскоро собранными войсками ближайших фем, тоже ощущали подспудный страх перед пришедшими варварами. Не раз в эти тревожные дни приходили в голову воспоминания покойного патриарха Фотия, который ярко живописал, как двести кораблей одержимых яростью северных скифов под водительством язычника Аскольда разграбили окрестности Константинополиса, пройдя по ним огненным смерчем. И что столицу спасла лишь неожиданная буря, вызванная заступничеством святой Богородицы Влахернской. Но сейчас кораблей сих ужасных скифов отнюдь не две сотни – всё море покрыто ими, насколько хватает глаз, как доложили тайные трапезиты, сосчитавшие росский флот, выходивший в море мимо острова Элевферия, их две тысячи! Да к тому же многочисленная конница, которой тогда у скифов не было!

– Нужно решать, что делать. Может, варвары пограбят окрестности и, убедившись, что константинопольские стены им не по зубам, в конце концов уйдут? – тревожно вопрошал Лев Шестой.

Нелюбимый внебрачный сын Василия Македонянина, настоящим отцом которого был император Михаил Третий, Лев, как воспитанник патриарха Фотия, был человеком науки, а не войны. Слабый здоровьем, он предпочитал больше писать у себя во дворце многочисленные своды законов – «Василики», изучать богословскую и духовную литературу, чем заниматься практической деятельностью. Окончательно лишив синклит каких-либо властных функций и заявив: «Отныне обо всём печётся император», под влиянием заинтересованных крупных купцов он издал специальные постановления по торговле и развитию ремёсел в столице. Торговля расцвела, но вместе с ней расцвело казнокрадство и мздоимство, ослабившие военную мощь Ромеи.

Сам того не ведая, Лев Шестой вынул из тела Империи также прочный духовный стержень, когда заменил бывшего учителя – патриарха Фотия – сначала на своего восемнадцатилетнего брата Стефана, затем на других, более послушных императору патриархов. Ослабив власть церкви, Лев Шестой отдал Империю в полное владение торговцам, чиновникам, карьеристам, жуликам и мздоимцам.

– Нужно молиться и уповать на волю Божью! – подал голос патриарх Евфимий. – Во всех церквях и монастырях читается акафист «Воеводе Взбранной», Покровительнице Пресвятой Богородице, которая уже не однажды спасала наш град от варваров-россов!

– Если мы будем просто сидеть и молиться, то будем иметь выбор одного из двух: умереть от скифских мечей или от голода, – едко заметил император Александр. – Разве только Святая церковь сотворит чудо.

Александр, который в стремлении к плотским наслаждениям не мог удовлетвориться многочисленными наложницами и рабынями и иногда стремился «зачерпнуть» с самого дна константинопольских борделей, в отличие от брата, не очень был расположен к новому патриарху, оказавшемуся редким для отцов церкви верующим, да к тому же склонным к аскезе. По этой причине он так же сурово относился и к остальным, включая императоров. Роскошная, жадная до наслаждений, порой откровенно распутная дворцовая жизнь вызывала у аскетичного патриарха возмущение, но изменить её было не в его силах. Поняв сие, он только ещё истовее молился и всё время с подспудным страхом ждал неотвратимого Божьего наказания за все прегрешения жителей Империи.

– Святая церковь не занимается колдовством, а сурово осуждает его, ибо только в Божьей воле творить чудеса, и сие есть промысел Божий, но не человеков презренных! – сурово изрёк патриарх.

Александр скользнул взглядом по сухому лику нового главы Константинопольской церкви. Прежний патриарх Николай Мистик никак не хотел признать четвёртый брак брата Льва, посему был обвинён в интригах и измене и удалён в азиатский монастырь. Патриархом стал строгий, но смиренный Евфимий.

– Судя по тому, как быстро и беспощадно эти язычники захватывают все окрестности столицы Империи, невольно поверишь в их нечеловеческую силу. Нет, молитвами тут не обойтись, надо что-то придумать, верно, Лев? – обратился император к брату. – Ты же у нас мудрый философ, сочини какой-нибудь церемониал «побития варваров».

Лев и патриарх одновременно осуждающе поглядели на легкомысленного Александра.

На шумных константинопольских торжищах, особенно на главной улице Меса, что значит «Средняя», и на пересекаемых ею крупных площадях, бывших средоточием столичной торговли, в связи с приходом варваров шла необычайно ходкая распродажа. И если в лавках с дорогими тканями, одеждой, драгоценностями и благовониями было не так много людей, то на площадях, где торговали скотом, мясом, рыбой, зерном, хлебом, маслом, сухофруктами, мылом и воском, несмотря на заоблачно взлетевшие цены, разметались буквально все съестные припасы и сосуды для хранения зерна, елея и вина.

Никто не обратил внимания на неприметного грека из Хорсуня и молодого хорезмийского купца в добротном восточном халате и чалме с зелёным камнем.

– Наши уже здесь, – проговорил на тюркском молодой купец, – тебе пора уходить.

– Возле меня слишком часто стал появляться некий Евстафий, полнотелый такой муж лет пятидесяти, по-моему, из местных изведывателей, – негромко ответил тоже на тюркском языке «грек».

– Тогда и вовсе уходить тебе надобно, – забеспокоился хорезмиец.

– Не могу, надо знать, что здесь будет, да и все врата града под охраной, никого не впускают и не выпускают. Погоди, ощущение такое, будто взгляд чей-то пристальный мне в затылок упёрся, не люблю я этого, расходимся, завтра приходи в термы.

Каждый снова двинулся своим путём. Хорезмиец, пройдя ещё немного, сделал круг по торжищу, стараясь выяснить, не следит ли за ним кто, и только потом удалился.

В термах было не так много народу – сказывалась близость варварского воинства. Худощавый молодой хорезмиец с бритым черепом аккуратно уложил свою одежду на полочку в аподитерии и, завернувшись в большой кусок хлопковой ткани, проследовал в тепидарий – помещение для медленного разогрева тела, где любили понежиться греки перед тем, как направиться в кальдарий – парную с горячими бассейнами и полом, столь сильно нагреваемым снизу, что без специальных деревянных сандалий можно было легко обжечь ноги. Здесь же, в тепидарии, на широких скамьях проводились массажи и натирания маслами тел разомлевших посетителей, степенно беседующих между собой. В этот раз все разговоры были не о скачках на ипподроме, не перетирание сплетен, просачивающихся из покоев знатных вельмож, речь шла о ценах на константинопольском рынке да жутких северных скифах, что обложили несчастную столицу Восточной Римской империи и вот-вот могут ворваться в город…

– Достойный купец восточной страны желает сделать массаж? – спросил по-гречески, подходя к хорезмийцу, неприметный массажист с жилистыми, разработанными постоянными упражнениями руками. – Наши традиции растирания тела очень древние, желает гость попробовать, совсем недорого?

– У меня шея… мало-мало болеть тут… – заговорил на ломаном греческом молодой хорезмиец и коснулся пальцами своей шеи справа.

– О, это не страшно, сейчас я всё поправлю. – Массажист наклонился над посетителем, тщательно ощупывая его шею, от бритого черепа до худощавых смуглых плеч. Потом, предложив лечь на живот на мраморную скамью, обильно смазал тело клиента оливковым маслом и принялся быстро и ловко неожиданно сильными пальцами разминать и как бы заново раскладывать по местам мышцы и суставы от самого затылка до пяток. Закончив своё удивительное действо, грек получил из кошеля хорезмийца, что висел у него на тонком шёлковом шнурке на шее, полдирхема.

– Не болит! – довольно улыбнулся восточный гость, с приятным удивлением вертя туда-сюда головой. – Какая кароши мастер! – восхищённо проговорил он, обращаясь к полнотелому греку с седыми висками, который лежал на соседней скамье и, стараясь не показывать виду, наблюдал за работой мастера.

– Да, этот херсонесит действительно великолепен, я уже дважды испытал его чудесный массаж, – широко улыбаясь, ответил полнотелый грек, но глаза его при этом остались холодными и внимательными.

Немного полежав и подождав, пока молчаливый раб не счистит специальным скребком масло с кожи, хорезмиец встал и, надев сандалии с деревянными подошвами, неспешно пошлёпал в кальдарий. Неслышные, как тени, в основном смуглокожие рабы быстро мыли и щётками очищали от остатков масла скамьи, едва только посетитель оставлял ложе. Входя в парную, восточный гость поправил своё хлопковое покрывало на плече и незаметно оглянулся. Он узрел, как один из крепких мужей, блаженно-разморенно сидящих на мраморной скамье, встал и последовал за ним в кальдарий. Не торопясь пройдя вдоль бассейна с горячей водой, восточный гость сложил своё покрывало на пустую лаву и, оставив на горячем мраморном полу деревянные сандалии, так же медлительно сошёл по ступеням в бассейн.

– Отец, а чего это визанцы в своих термах помещения по-нашему называют? Язык-то у них другой, а тут гляди – «теплодарий», то есть тепло дарящий, «калдарий», опять же понятно, что калёный, вон босиком на пол не ступишь, «аподитерий» – помещение оподле терм, где, значит, одежду снять можно, всё ведь по-нашему? – удивлённо вопрошал молодой любопытный сын у купца-руса, разглядывая мозаику пола и фрески стен с изображением полновесных виноградных гроздей, прекрасных дев и могучих юношей. Прибыв по торговым делам в град накануне прихода киевской дружины, купцы нежданно оказались запертыми в осадном Константинополе и теперь коротали время в термах.

– Оттого, сыне, что не их языка сии слова, а древнего племени расенов, нам родственных, оттого мы их и разумеем, – степенно отвечал кряжистый купец с подстриженной на греческий манер бородой, медленно спускаясь в бассейн с другой стороны.

Следовавший поодаль крепкий грек, услышав речь россов, насторожился, наблюдая одновременно за восточным купцом и за отцом с сыном.

– Выходит, отец, они чужие слова под свой выговор приспособили? – ещё более изумился юный купец и, чуть подумав, добавил: – Один только «фригидарий» по-своему назвали.

– А то! Ведь ромы-то сии мытни и способ их сотворения переняли когда-то очень давно у итрусов, италийских русов, которые принесли знания строительства разного и граду Риму начало положили. Ромы их этрусками зовут, многое у них переняли, оттого и остались расенские слова в языке ромов. А греки-ромеи уже у ромов переняли умение дворцы великолепные строить, каменные статуи ваять, водопроводы с мытнями сооружать и ещё много чего разного. А «фригидарий» тоже не их словцо, это же название народа полуночного, что у Студёного моря живёт. Мы их фрягами зовём, ромеи фригами, ромы и германцы фризами, там морозы знатные и вода ледяная, оттого понятие «холод» у них с фригами-фрягами накрепко связано.

– Про фрягов мне ведомо, у них мечи знатные. Благолепно, однако! – продолжая восторженно оглядываться по сторонам, проговорил молодой рус.

– Снаружи благолепно, а душу-то задумки ни ромы, ни ромеи так и не уразумели, – проворчал купец. – Что это за парная? Под горяч, а пару настоящего, как у нас, от камешков раскалённых, нет, да и в соседнем фригидарии ихнем, разве там холодная вода? А самое главное – веников нету, похлестаться всласть нечем! Тьфу, разнеженность одна… После нашей мовницы сила пара калёного и воды или снега студёного во все жилки проникает, а это так, баловство… – продолжал ворчать купец, ещё и ещё окунаясь с головой в горячую воду.

Сын последовал его примеру.

Крепкий грек опустился на свободную лаву так, чтобы видеть и по возможности слышать и россов, и восточного купца, который, выйдя из бассейна, набросил на плечо свою сложенную хлопковую ткань и, разморённый, направился в сторону фригидария. Проходя мимо лежащих на лавах простыней, он что-то быстро извлёк из-под своей ткани и сунул под одно из покрывал русских купцов, которые в это время усиленно тёрли друг другу спины мочалами в бассейне. Грек, увидев сие действие хорезмийца, заволновался, решая, что же ему делать: надо бы следовать за ним, но неизвестно, что он передал россам… Наконец, подскочив к лавам, он сорвал одну за другой простыни, встряхнул их и, не найдя ничего, устремился за восточным купцом. Грек вбежал в фригидарий, где было больше всего народу, так как здесь можно было не только искупаться в прохладной, столь желанной после горячего кальдария воде, но и послушать актёров, утолить голод и испить вина, поговорить с нужным или просто интересным собеседником. Грек сразу стал искать глазами хорезмийца, но не на многочисленных лавах, ни в бассейне не увидел его бритой головы. «Упустил», – противно пронзила неприятная мысль. Вдруг, что-то сообразив, он опрометью бросился обратно к росским купцам в кальдарий, но и там бритоголового не обнаружил. Тогда он вбежал в отхожие комнаты, едва не столкнувшись с рабом, который носил курящиеся благовония для устранения неприятных запахов. На мраморных скамьях с отверстиями сидели несколько посетителей терм, но бритоголового и здесь не оказалось, он будто провалился в преисподнюю или вознёсся в небо. Противная слабость разлилась по крепкому телу тайного воина.

* * *

На подходе к аподитерию, куда очень быстрым шагом вернулся хорезмиец, послышался какой-то шум и возгласы. Едва восточный гость перешагнул мраморный порог помещения для разоблачений, как увидел царящий там хаос: опрокинутые лавки, сломанные полки и разбросанную одежду. Рабы суетились, пытаясь расставить всё по местам, собрать одежду и обувь, в спешке иногда задевали посетителей, испуганно кланялись и бормотали извинения. Дородный муж громовым солдатским гласом возмущённо понукал несчастных, чтобы быстрее нашли его одежду, иначе, орал воин, он пришлёт сюда свою тагму и от терм не останется и стен. Два обнажённых мужа, которые вместе с полнотелым были в тепидарии, лежали среди изломанных полок и скамеек. Один был недвижен, а другой только начал приходить в себя. Он мотал и тряс большой головой, но пока не мог осознать, где он и как оказался в таком положении.

Бритоголовый бочком проскользнул к своей полке в дальнем углу. Быстро набросив длиннополое одеяние и нахлобучив чалму, он так же легко, словно был соткан из чего-то невесомого, оказался на улице, на ходу обматываясь длинным зелёным поясом. Навстречу уже бежали шесть городских стражников, видимо вызванных по случаю беспорядков в термах, они прогрохотали своими грубыми сандалиями из толстой воловьей кожи мимо предусмотрительно посторонившегося молодого хорезмийца.

В условленном месте недалеко от терм, где у высокой глухой стены громоздились огромные камни, основательно заросшие диким кустарником, восточный гость остановился и, удостоверившись, что ничьи чужие очи его не видят, неожиданно быстрой ящерицей исчез за валуном и, согнувшись чуть ли не вдвое, юркнул под колючие кусты. Пройдя вниз по каменистым уступам, он наконец выпрямился, кусты остались вверху. Тихий стон заставил его оглянуться. Грек-массажист лежал на животе меж двух больших камней, прикрытый плащом, очевидно, того самого тагматарха, который грозился привести свою боевую тагму и разнести термы.

– Хорь… помоги, – простонал массажист и стянул плащ. Обломок стрелы торчал у него в спине под правой лопаткой.

– Терпи, брат Берест, будет больно, – предупредил «хорезмиец», быстро сбрасывая одеяние, чтобы не испачкать его в крови товарища.

– Чего тянешь, давай скорее! – нетерпеливо простонал «массажист».

– Персты дрожат, – немного растерянно ответил «хорезмиец».

– Хорь, вспомни, как ты тогда у пленного хазарского вельможи стрелу доставал… – тяжело молвил Берест, обливаясь потом.

– Так то ж хазарин, а то ты, брат Берест…

– Так что, тебе хазарин ближе своего воинского наставника? – сердито прохрипел раненый. – Ну-ка, давай начинай! – повелительно молвил он.

– Сейчас! – ответил Хорь. Отвернувшись, он помочился на руки, встряхнул их и приступил к извлечению. Пальцы левой руки по древку стрелы вошли в тело раненого до наконечника, осторожно раздвигая плоть, а правая коротким, но сильным рывком выдернула стрелу из тела.

Берест зарычал от боли, будто раненый лесной зверь.

– Добро, что стрела в ребро попала, соскользнула с него и только тогда вошла в межреберье, – проговорил Хорь, зажимая пальцами края рваной раны. Закрыв очи, он стал шептать слова заговора на кровь-руду. В его длинном зелёном поясе нашлось много полезных вещей: порошок из трав для присыпания раны, узкий и гибкий потайной нож из ободритского булата и игла с шёлковой нитью для зашивания ран. – Ну вот, пока всё, – молвил Хорь-хорезмиец, зашив и перевязав рану сотоварища лентой хлопковой ткани, оторванной от банного полотнища. – Это тебе в запас, – положил он на чахлую траву рядом с раненым оставшуюся ткань, – а я схожу за водой и фруктами, тебя сейчас никуда отсюда забрать не получится.

– Стой! – остановил его раненый изведыватель. – Сейчас главное не я, а то, что я тебе в термах на ухо шепнул. Иди и как хочешь, хоть на крыльях через стены городские лети к нашим, но сообщи сие, и помни, до этого попасть в лапы врагов или умереть ты права не имеешь! – Раненый перевёл дыхание и продолжил: – За тобой в термах пошёл следом один из подручных…

– Я отвлёк его, сделав вид, что тайно передаю нечто русским купцам, а сам юркнул в коридор, что ведёт к отхожему месту, и, пока грек бегал в «холодную», а потом обратно, я успел в раздевалку, а там уже два тобою меченных валяются, шум, гам… От терм за мной точно никто не шёл, я проверил.

– Добро, тогда ступай! – повелел Берест.

– А как же ты один? Выживешь? – глядя в туманящиеся глаза своего боевого наставника, промолвил Хорь.

– Выживу, не сомневайся. И запомни ещё. Того полнотелого, с которым ты в термах беседовал, зовут Евстафий, он добре володеет нашей речью, хитёр, расчётлив и потому опасен, из церковных трапезитов. Это он предусмотрел двух лучников у входа в термы. От него самого и подручных я отбился, неповоротливы они для такого дела, синодики обычные, а вот лучников я не ждал, хотя от одного ушёл, по земле прокатившись, а того, что сзади, почуял – да поздно. Ну всё, иди и помни: умереть права у тебя нету, пока князя не упредишь! – Очи Береста закрылись, и он замолчал.