Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 331 страниц)

– Нет, конечно, и тогда прольётся кровь, много крови, князь. Потому я прошу тебя об одной услуге…

– Погоди, Стислав, а почему после Овсеней? – недоумённо спросил Олег. – Неужели христианин Вацлав столь уважает языческие празднества?

– Нет, конечно! – зашептал в ответ моравчанин. – Просто затеять сейчас насильственное крещение для него расточительно: в сварах может погибнуть урожай, во всяком случае, значительная часть его. Не говоря о тех, кто его должен убрать и обработать. Зато после Овсеней всё будет уже по каморам и амбарам. Вацлав не просто уважает порядки германцев, но сам старается быть столь же рачительным и предусмотрительным во всём.

– Господь один для людей разных обрядов и ему не нужны кровавые жертвы. Чем я могу помочь тебе, Стислав? – спросил после некоторого раздумья Олег.

– Мне очень нужно передать весточку князю Болеславу или его матери. Для этого и приехал с тобой. Одного боюсь, что могу помереть, прежде чем дело исполню. Если не вернусь…

Олег внимательно поглядел на моравчанина.

– Думаю, Стислав, надо сделать так….

Моравское посольство покидало Прагу, договорившись о взаимопомощи и размере платы моравским воинам в случае их участия в военных походах Вацлава. Вопрос же о добровольном присоединении Моравского княжества к Чехии опять был отложен. И по недоброму блеску глаз «реха» Вацлава Олег понял, что он настроен на скорейшее «недобровольное» присоединение его княжества, точно так же, как на кровавое крещение своих родственников и их сторонников сразу после Овсеней.

Когда отряд выезжал из городских ворот, Олег снова увидел черноволосого с презрительно оттопыренной нижней губой, десять дней тому преследовавшего Стислава. С несколькими десятками воинов на крепких угорских конях, расположившись в тени крепостных стен у дороги, ведущей к воротам, они внимательно оглядывали всех проходящих и проезжающих. Взгляды Олега и Чернявого встретились. Олег с детства «мерился очами» с братом и мог долго, не мигая, глядеть глаза-в-глаза. Чернявый, хмыкнув, отвёл взгляд первым. Когда мимо прокатывались обозные возы, Чернявый узрел, что в одном из них лежит человек, почти полностью накрытый грубой рядниной, и что-то проговорил воину слева от себя. Тот кивнул и заспешил к воротам.

– Что с этим человеком? – Строго спросил старший из охоронцев у ворот, указав на лежащего под рядном. Воины Олега тем временем по трое проезжали верхом мимо, не обращая внимания на задержку возов.

– Занемог один из обозников, – ответил низкорослый седоусый варяг, становясь так, чтобы оказаться между возом и стражником. Тут же рядом оказался и Черноволосый.

– Покажи, может, вы какой товар вывозите беспошлинно или убили кого и теперь хотите незаметно тело вывезти, – настаивал страж ворот. Но седоусый ему в упорстве не уступал. Поднялся шум, началось даже толкание друг друга, последний десяток воинов Олеговой дружины задержался, взяв в коло свои возы. Воины Черноволосого тоже не собирались отступать. В это время привлечённый шумом вернулся сам князь. Он прикрикнул на своих и чужих воев, давая понять, что ни в каких спорах участвовать не намерен. Взор его властно горел, крылья носа хищно раздулись.

– Что за свару устроили, ты, Чернявый снова на посольство покушаешься, я тебя предупреждал! – грозно прорычал Олег и рука его привычным движением обнажила меч наполовину, что на языке воинском означает последнее предупреждение. Побелевший от волнения старший охоронец ворот, понимая, что, в случае чего, вся вина ляжет на него, а не на черноволосого подстрекателя, уже не знал, что делать, и растерянно мямлил про то, что он худого не желал, просто обязан проверять, кто и чего вывозит…

– Открой! – кратко бросил Олег старшему обоза. Тот, чуть помедлив, как бы нехотя откинул ряднину… Лик Черноволосого, который с нетерпением ждал сего мгновения, вмиг «оплыл», как восковая свеча от непомерного тепла. Под пологом лежал рыжебородый коренастый воин из нурман, который недовольно скривился от того, что солнце ударило ему прямо в очи.

– Проезжайте, проезжайте, – облегчённо зачастил старший охоронец, поняв по виду Черноволосого, что тот ошибся, и весь шум был поднят впустую.

– Я тебя предупредил дважды, – сурово молвил Олег Черноволосому, – в третий раз ни слова от меня более не услышишь, изрублю молча, даже на полёт стрелы не приближайся ко мне!

Когда посольство уже вытянулось по дороге и стены Праги остались позади, Олег в который раз с благодарностью вспомнил отцовскую изведывательскую науку, которой он со своими тайными воинами обучал его с юности.

– И снова ты меня спас, князь, благодарствую, не будет у тебя помощника вернее и надёжнее! – молвил Стислав, подъезжая на широкогрудом гнедом коне и снимая со вспотевшей головы нурманский шелом с маской.

C тех пор так и остался в свите Олега сей моравчанин, оказавшийся мудрым советником, и сметливым хозяйственником, и воином-охоронцем.

Осенью приехавшие с товарами купцы из Праги принесли весть, что князь Болеслав пригласил на крестины новорождённого сына своего старшего брата – короля Чехии Вацлава, но по дороге у самого собора, где должен был произойти торжественный обряд крещения, неизвестные напали на Вацлава и его охорону и всех изрубили. Оттого королём Чехии теперь Болеслав Первый, который германцам не кланяется и дани им платить не желает.

– Выходит, дошла твоя весточка, – молвил Олег своему помощнику, и они понимающе переглянулись.

Часть третья
Огненный переход

Глава первая
Олег Моравский

Лета 6448 (940)

Отряд из двух сотен хорошо вооружённых конников пересёк границу Моравии-Чехии и, выслав вперёд дозоры, двинулся по земле словаков. Сразу за передовой охороной ехал седовласый сосредоточенный воин в дорогом воинском облачении. Поднявшись вместе с несколькими соратниками на очередной холм, он придержал широкогрудого коня сивой масти и внимательно оглядел окрестья. Справа в дымке едва виднелся Дунай, идти там вдоль берега было бы проще, но за Дунаем злая Угорщина, жестокий противник всех поморян. Двести воинов – не две тысячи, и двигаться на виду у недоброго соседа небезопасно, да и не нужно уграм знать, что часть дружины покинула Моравию. Здесь, среди леса и тянущихся с севера остатков горных хребтов они скрыты от чужих очей.

– Упредили ли словаков, чтобы не взволновались нечаянным появлением нашим? – спросил седовласый у сидящего рядом на гнедом коне кряжистого воина.

– Да, княже, и словаков, и белых хорват, – успокоил его осанистый воин.

– Сколько же лет прошло, как проехал я этой самой дорогой? – спросил, ни к кому не обращаясь, седовласый, когда спустились с холма и продолжили путь. Он подсчитал про себя прошедшие лета и подивился: ужели почти четверть века? Считай, целая человеческая жизнь, ведь в наше неспокойное, весьма обильное на войны время и до полнолетия многие не доживают. Сколько сотоварищей схоронил он за прошедшие годы, пожалуй, и не посчитать, одних забрали вражьи клинки и стрелы, иных хвори да всякая нежданная погибель, и лишь немногих старость. «Для чего Всевышний доселе хранит меня, зачем я нужен ему здесь, на этом свете? – размышлял седовласый, глядя на проплывающие мимо поля, леса и перелески, высокие холмы, переходящие к северу в настоящие горы и, в то же время, видя лики прежних друзей и знакомцев, что сами собой выплывали один за другим, словно идущие по узкой тропе сквозь густой утренний туман образы. – Четверть века – это много, кто из них ещё жив, и как нынче выглядит? Сам-то вон весь сивый стал, в масть своему боевому коню. А, поди ж ты, на старости лет вдруг да понадобился». – Седовласый грустно усмехнулся, продолжая плыть в облаках воспоминаний, из которых большей частью и состоит жизнь долго пожившего на свете человека. Привитая отцом ещё в юности способность пребывать как бы сразу в двух мирах – в яви, требующей постоянного внимания и быстрого решения; и в мире мыслей и образов, – давала возможность легко одолевать любую дорогу, не тяготясь её однообразием. Теперь они шли вдоль невысокого хребта, за которым где-то струится неугомонная Тыша-река. Протекая среди гор, она имеет быстрое течение и чистую прозрачную воду; на равнине же её течение замедляется, вода мутнеет, превращая прибрежные места в обширные болота, за что река и получила название «Тыша» – тихая.

Ещё немного и отряд вступит в земли белых хорват.

Послышались возбуждённые голоса и дробный конский топот. Пелена задумчивости исчезла с лика седовласого, уступив место внимательной сосредоточенности.

– Княже, там воины, их вдвое больше нашего, а может и втрое! – выпалил молодой дозорный, сухощавый и подвижный.

– Угры? – посуровел князь, но ни одним движением лика не выдал беспокойства.

– Нет, княже, но и не белые хорваты, хотя вроде по-словенски рекут. Стислав им навстречу поехал с двумя дозорными, а меня упредить послал, – доложил воин.

– К бою! – негромко, но властно молвил седовласый, и сотники тут же подали условные знаки насторожившимся десятникам. Те живо выстроили свои десятки, воины изготовились к возможной схватке, извлекши мечи из ножен и переведя луки и колчаны в боевое положение.

Чужой нестройный отряд появился из чрева утонувшей в зелени низины. Воины были одеты разномастно и вооружены не так, как моравчане, – большая часть имела топоры, кистени, чеканы и булавы с ременной петлёй из толстой кожи. Старший дозора моравчан Стислав и два его воина ехали рядом с широкоплечим незнакомцем, явно главой неизвестного отряда. Волчья накидка на его могучих раменах была посечена в нескольких местах, рука выше запястья перевязана холстиной с проступившим на ней рудым пятном. Следы недавней схватки имелись и у других воинов, выглядевших злыми и хмурыми. Широкоплечий что-то отрывисто толковал Стиславу, а тот кивал, иногда вставляя несколько слов. Оба отряда замерли друг против друга на расстоянии не более полусотни шагов, разглядывая случайных встречных. Затем широкоплечий подал команду, и его люди потянулись влево по пологому хребту. Проводив очами чужаков, Стислав с воинами подъехал к князю.

– Это уличи, княже. Рекут, что три дня тому схватились с дружинниками киевского воеводы Свенельда и после тяжкой рубки ушли только малой частью. Сей воевода осаждает их стольный град уже два лета, требует Киеву подчиниться и дань платить, – доложил старший дозора.

– Воеводы Свенельда? – вскинул бровь седовласый.

– Точно, княже, имя это уличи не раз недобрым словом поминали, пока мы вместе ехали! – уверенно ответствовал Стислав.

Брови князя нахмурились, в очах отразилось внутреннее напряжение мысли.

– Поторопимся, братья! – молвил он, пришпоривая коня.

Князь Игорь вернулся в терем поздно, день выдался хлопотный, даже суетной, – то суд рядить пришлось, то в Ратном стане с воеводами и темниками решали, сколько да каких дружин может понадобиться для похода, о котором пока никто, кроме ближников, знать не должен. Долго и горячо спорили, утрясая вопросы. Потом с главным казначеем не менее трудный разговор был. Он, знамо дело, на то и казначей, чтобы княжескую скарбницу в целости держать, да какой же поход без растрат.

– Фу, лепше в седле день пробыть, чем всякие такие дела решать! – облегчённо вздохнул князь у крыльца, передавая стременному поводья.

– Княгиня вернулась после полудня, – доложил теремной охоронец.

«Ага, тоскливо одной в загородном тереме, особенно, когда молодой воевода Свен в походе», – с некоторой издёвкой подумал про себя князь.

С годами их свары с Ольгой сами собой притихли, то ли сойдя на нет, то ли затаившись до времени. Но вовсе не оттого, что теперь вся любовь Игоря доставалась жене, напротив, он ещё меньше стал бывать в тереме. Жара сменялась стужей, а потом опять зима менялась с летом местами, всё глубже втягивая князя в текучку повседневных дел и забот. Годы пролетали, что твои перелётные птицы, вроде бы только что из-за виднокрая появилась дружная стая и прозвучал первый крик вожака, а уже глядь – и последняя уставшая птаха замыкает общий строй с другой стороны небесной закраины. Ушёл, как птаха в Ирий, его верный стременной Зимород, перед которым он всегда где-то глубоко в душе ощущал свою вину. Его место занял юный Свен. А вот уже и не стременной он, а бравый да удачливый сотник, потом тысяцкий. И вот недавно попросил княжеского соизволения приструнить непокорных уличей и заставить их дань Киеву платить. Игорь поразмыслил и поручил ему сие нелёгкое дело, ведь уличи своенравны, что конь необъезженный. Сумеет ли Свен его оседлать, как раз дело и покажет. А коли получится, то станет Свенгельд воеводой всей Киевской дружины, а не только Варяжской. Да, летит время, с каждым разом замечаешь, что седина всё больше отбеливает власы, а на челе прибавляются морщины, и хоть не жена он, чтобы лишней морщине печалиться, но всё же…..

Игорь уже не так ревностно относился к своей княгине, а боле предпочитал отдыхать душой и телом, когда того требовала плоть, с жёнами помоложе. Ему казалось, что после такого «отдыха» он и сам словно скидывал лета.

Оттого и просьбу жены выстроить для неё в лесу под Киевом хоромину загородную, уважил. Терем ей каменный поставил, как строят на Заходе и в Византии, гридней и охоронцев дал, сколько требуется. Пусть живёт своей жизнью и командует своей челядью, как ей нравится. Сейчас, вспоминая ту давнюю свару со Старшим из-за Ольги, он только ухмылялся своей былой горячности. «Радоваться надо было, что у неё своё утешение есть, а у меня своё, а не разума от этого лишаться, – запоздало корил себя Игорь. – Одно добре, как рекут волхвы, коли человек в прошлом своём прошибки видит, значит, он мудреет. Выходит, что я не из ума по старости выживаю, а мудрею!» – с внутренней усмешкой успокоил себя князь.

Однако возникшие нынче воспоминания, были видимо не случайны, потому что утром теремной охоронец доложил:

– Князь Моравский с отрядом прошёл наши кордоны на заходе и приближается к Киеву!

– Приехал-таки! – обрадовался Игорь. – Одеваться и коня! – кратко велел он.

Вскоре он с ближниками выехал из терема навстречу, тем выражая уважение гостю. Едва княжеская процессия миновала Чешские ворота и оказалась за пределами града, отдалившись от них не более чем на полёт стрелы, как впереди заклубилась пыль на старом купеческом шляху, упреждая о приближении моравчан.

Игорь, облачённый в искусно расшитую шёлковую рубаху, сидел на вороном койсожском жеребце, привычно придерживая его иссиня-чёрные бока крепкими ногами всадника в полосатых штанах, заправленных в сапоги жёлтой кожи с серебряными шпорами. На плечах белая епанча, застёгнутая золотой фибулой на левом плече. Непременный меч и привычный скрамасакс в ножнах на широком поясе, с которыми князь ещё с юности так сроднился, что и не замечал их, довершали его одеяние. Почти совсем седой осередец – прядь волос, оставленная по воинской традиции рода рарожичей на макушке бритой головы, свисал на левый висок. Он вглядывался в подъезжающих всадников, потом тронул своего вороного навстречу седовласому гостю в дорогом запылённом одеянии.

– Вот, ты каков теперь, Олег, князь Моравский, – молвил Игорь, оценивающе оглядывая бывшего воеводу. – Поседел, совсем белый стал, похож теперь на отца.

– Так и ты не помолодел, тоже почти весь сивый, а я же на десять лет старше тебя.

– Хоть и неширок ты статью, как дядька Ольг, да крепость тела по-прежнему хранишь, стариком тебя не назовёшь! – искренне молвил Игорь. – Ну, будь здрав, рад тебя видеть!

Они пожали друг другу руки и слегка приобнялись, не слезая с коней.

К терему ехали вместе, стремя в стремя.

– Как там, в Моравии, всё ли ладно? – спросил Игорь.

– Всяко бывает, пока справляемся, да одному Богу известно, что завтра будет, – отвечал Олег, осматриваясь вокруг. – Чешский князь Болеслав решительно за объединение земель бывшей Великой Моравии взялся, с Польшей, Словакией дружбу ведёт, так что и мы приглядываемся, чтоб под его руку стать, в одиночку не выжить, верно, Стислав? – обернулся он к едущему по левую руку первому помощнику и советнику. Беловолосый моравчанин одобрительно кивнул.

– Когда до меня вместе с вашими купцами дошла весть, что ты князем Моравским стал, я как-то даже порадовался, – признался Игорь. – Годы наши теперь на склоне, горячность молодости позади, утекла с летами да верными побратимами, – с тихой печалью в голосе молвил киевский князь. И Олег понял, что Младший впервые винится перед ним.

– Ты прав, брат, – молвил Олег с некоторым душевным волнением, – добрых друзей по перстам одной руки пересчитать можно, оттого ценить их надо пуще злата.

– Узнаёшь град? – спросил Игорь, перехватив взволнованный взгляд Старшего. – Пожар был у нас, так многие дома да улицы по-новому поставлены.

– Слишком много времени прошло, – устало покачал головой князь Моравский.

– Ничего, омоешься с дороги, вспомнишь. Как у нас на полуночи говорится: «и дальняя дорога не в тягость, коль банька в радость», небось, соскучился в своей Европе по нашей настоящей мовнице! – похлопал по плечу Старшего киевский князь, когда они уже въехали на теремной двор. – Мои гридни проводят вас. Потом, само собой, мы с Ольгой тебя за столом ждём!

Олег после мовницы с раскалёнными камнями да берёзовыми и дубовыми вениками, вгоняющими в разомлевшее тело горячий душистый пар, и в самом деле почувствовал себя более отдохнувшим, чем если бы проспал целые сутки. Несколько раз ловкий банщик умащивал его тело то мёдом, то солью, то горчицей, а потом, подождав немного, смывал горячей водой, окатывая после холодной колодезной. Отяжелевшее, утомлённое и запылённое после дальней дороги тело с каждым новым подходом становилось не только чище, но и как будто легче. Вместе с различной натиркой уходила усталость, да что усталость, кажется, волшебная вода северной мовницы смывала сами прожитые лета! Стократ прав Младший, нет такого божественного чуда в Европе, где и мыться-то считают зазорным. В Чехии-Моравии, конечно, есть мовницы, однако, надо признать, с приходом на моравские земли папского протектората они не столь распространены и почитаемы, как тут, на Руси.

Когда Олег блаженно вышел в предбанник, банщик подал мягкий плат для вытирания, а затем выбеленные холщёвые порты и рубаху. Заглянувший в дверь теремной охоронец позвал пройти в трапезную, где уже накрыт стол, и князь с княгиней ждут гостя.

– Мне бы переодеться, – молвил Олег, несколько смущённый тем, что, нежась в мовнице, как в далёком детстве и юности, вовсе позабыл о времени, и оттого заставил гостеприимных хозяев ждать его.

– Нет нужды, княже, князь Игорь упредил, что трапеза будет по-свойски, они с княгиней тоже в домашнем облачении, – успокоил охоронец.

Олег чуть поколебался, потом подвязал рубаху поданным ему банщиком поясом с обережными северными рунами, сунул ноги в шлёпанцы с кожаными ремешками и деревянными подошвами и последовал в терем за охоронцем.

Игорь и Ольга, которых упредили, что гость закончил омовение и облачается, спустились из своих светлиц в трапезную. Охоронец рёк правду, они были одеты в расшитую, но простую холщёвую одежду из северного льна, что лепше всего для тела в пору летнего зноя. Теперь Олег и Игорь уже, как положено, крепко обнялись троекратно. А Ольга глядела на гостя, и было непонятно, что творилось в её душе и памяти, сокрытое привычной завесой величавой строгости.

– Да обними земляка, Ольга, сколько лет ведь не виделись! – повернулся к ней Игорь, взял за руку и подвёл к Олегу. Подождал, пока Старший и жена осторожно приобняли друг друга.

– Рада свидеться, князь Моравский, – молвила Ольга глубоким грудным голосом. – А не привёз ли ты с собой княгиню? Небось, местные то моравчанки не хуже наших киевских жён будут? – не то из любопытства, не то с затаённой подковыркой спросила она.

– Славянские жёны кругом красны, что в Киеве, что в Моравии, да ведь не только в красоте дело, нужно, чтоб душа родная была, а я такой не встретил, – ответил Олег ровным и даже добродушным тоном.

– Ну, к столу просим, – широко повёл десницей Игорь на выставленные щедрые угощения из крупной и мелкой дичи, рыбы, ягод, орехов, медовых квасов, ягодных морсов и холодных узваров.

Ольга сидела за столом рядом с мужем, вернее, восседала, и взор её был непроницаем. Олег несколько изумился. Казалось, что это какая-то европейская королева, хотя и облачённая в простую льняную одежду, но холодная и непреступная, подобно каменным строениям в Европе, к которым он до сих пор так и не привык после живых деревянных жилищ Киевщины и Новгородчины.

«Я ведь с замиранием сердца ждал и боялся этой встречи! – признался себе Моравский князь. – А как случилось, не сразу и признал в статной, теперь уже «при теле», величавой в свои пять десятков лет жене, ту прежнюю Прекрасу-Ольгу». Княгиня же несколько смешалась лишь в первые мгновения встречи, когда Игорь подвёл её к нему. А потом язвить стала. «Да и то сказать, – продолжал Олег, глядя на себя её очами, – я теперь весь седой и старый, хоть телом пока крепок, да…». Он снова взглянул на сидевшую напротив Прекрасу-Ольгу и, почуяв сердцем и душой холодность и даже будто некую тайную ухмылку, прячущуюся в устах княгини, как-то успокоился. В самом деле, время лечит, особенно в преклонном возрасте. «И, слава Богу! Что было, то осталось в прошлом, и пусть оно там, в сокровенном далёком минувшем и остаётся для отдохновения души в тяжкие минуты», – решил Олег, даже с некоторой радостью смиряясь с тем, что нынешняя Ольга к нему, похоже, совсем равнодушна.

– Ну, как тут у вас, с Константинополисом не всё ладно? – обратился он к Игорю.

– Разумеешь, брат, – словно ожидая этого, сразу подхватил разговор Младший, – как стал у визанцев император Роман Лакапин, так юлить начали коварные, то дань недоплатят ежегодную, то вообще «забудут» о ней. Приходилось и купцам их отворот на торговлю в градах Руси давать, и проход из Греков в Варяги закрывать.

– Насколько я помню, – Олег ещё раз кинул быстрый взгляд на сидевшую слева от Игоря Ольгу, – Роман на троне ромейском уже два десятка лет сидит, да и по возрасту мы с ним почти одногодки.

– Точно, да в первые лета ещё как-то удавалось с ним кашу сварить, хоть и с трудом, а последние годы вовсе сладу нет. Вот и решил я с дружиной пойти и взять своё, – ответил Киевский князь.

– В Ромейской империи несколько лет подряд недород был большой, про то все знают. Особенно тот голод, что и нас зацепил лет двенадцать тому, когда средь лета морозы грянули. – Тут князь Олег, вспомнив что-то, остановил свой рассказ. – Помнишь, Игорь, купца Мойшу Киевского, что с воеводой Фарлафом судился?

– Ну, помню сего хитрого рахдонита, – недовольно буркнул Игорь. – Так он из Киева ещё прежде тебя исчез, и больше про него никто не слыхивал.

– У нас он объявился, в Моравии. А как раз в то голодное лето его и не стало.

– Неужто от голода помер? – изумился киевский князь.

– Голод ему как раз не грозил, напротив, он на недороде том богател, что твоя квашня на хмелю, – ответил моравчанин. – Взъярились люди, с которых он три шкуры снимал, всё повышая рост, и забили его насмерть вместе с ещё несколькими ростовщиками. Когда стража городская подоспела, Мойша уже отходил, так и умер с зажатыми в деснице серебряными денариями.

– Тут Фарлаф его за гривны едва не прикончил, он в Моравию сбежал, да всё одно от денег смерть принял, оттого, что любил их больше жизни, – рассудительно молвил киевский князь.

– На земле Империи тоже восстания поднимались не раз в те голодные годы и сразу после них, – вернулся к рассказу о Визанщине моравский гость. – Говорят, был у восставших вождь по имени Медная рука. Ему за посягательство на императорские устои ранее руку отрубили, так он сделал себе медную, особым способом зажимал в ней меч и рубился с посланными на подавление восстания воинами.

– Надо же, и что с тем медноруким стало? – спросил Игорь. Ольга тоже впервые с интересом подняла на Старшего свои сине-серые, оставшиеся такими же глубокими очи, только что мерцало в их глубине, никто прочесть не мог.

– Схватили его и сожгли живьём в граде Константина на площади, – ответствовал князь Моравский.

– Неужто в Царьградской казне совсем ничего не осталось, чтобы купить хлеб и раздать народу, тем успокоив его? – подала голос княгиня.

– Небось, на оплату наёмникам, что восстание подавляли, больше средств ушло, – заметил Игорь.

– Дело не только в хлебе, а в самом бунте, в посягательстве на власть. На это императорские службы и в десять раз больше средств потратят, невзирая на голод и недород.

– Ну, мы на их власть не посягаем, а вот хлеб насущный, то бишь, дань Руси, придётся пойти и самим взять, – решительно молвил Игорь. – Добре, Олег, что ты не отринул моей просьбы, пришёл с воями. Обмозговать надобно, как лепше супротив Цареграда идти.

– Мы тебе поможем, а ты, коли понадобится, нам, – рассудительно молвил бывший воевода. – Я прибыл пока с небольшой дружиной, так как до похода ещё много времени, а ослаблять защиту княжества на долгий срок не имею права. – Игорь согласно кивнул. – Перво-наперво, продолжил Олег, – нужно восстановить постройку лодий морских в Корчеве. Я по дороге в Киев много всего передумал. Пока там будут лодьи строиться, по всей Руси сбирать отряды и оружие. Коли своих воев мало будет, попробовать с печенегами договориться.

Ольга, в отличие от многих жён, видимо, не считала мужские разговоры скучными и не уходила, внимательно прислушиваясь к планам будущих сражений. Игорь же, решив, что-то про себя, молвил:

– Тогда давай так, я к твоим двум сотням дам ещё три сотни варягов, которые недавно прибыли из-за моря по моему зову, и отправляйся в Таврику. Варягами верховодит почти твой тёзка Ольгерд, и воин добрый, и своенравных сотоварищей своих в руках крепко держит. Начинай строить лодьи морские под Корчевом, где ещё твой отец строил, а я тут готовиться к походу буду, думаю, что и без кочевников справимся, – заключил Игорь.

– Ну и гостеприимный же ты, дальше некуда, едва гость на порог, а ты его в новую дорогу, хоть оглядеться то земляку дай! – несколько возмутилась Ольга.

– Так само собой, пусть отдыхает, сколько надо, – как бы слегка оправдываясь, молвил Игорь. И обернулся к Старшему: – Заодно с Ольгердом и его сотниками поближе раззнакомишься.

На следующий день после приезда в Киев Олег встретился с верховодой варяжской дружины Ольгердом. Росту тот был чуть выше среднего, в зеленоватых очах читалась сдержанность и некая печаль, прикрываемая иногда, то лёгкой улыбкой, то вдруг сразу возникающей суровостью. Его отряд состоял в основном из лютичей и руянцев, но было и с полсотни нурман, которых сразу можно было отличить по длинным волосам и бородам, в отличие от бритых варягов. Три сотни добре вооружённых северных воев за хорошую плату были готовы исполнять любую воинскую задачу. Обсудив с Ольгердом нужные вопросы, они расстались, и Олег в сопровождении двоих охоронцев решил побродить по когда-то родному, а теперь уже несколько чуждому граду. Прежде всего, зашёл в Ильинскую церковь. Объявленная когда-то Соборной, она так и не стала общей для константинопольцев и римлян. Византийские епископы правили службу у себя в Греческом дворе, а Ильинская церковь осталась вотчиной Папы Римского. Сейчас в ней служил пастор отец Бремер, из германцев. Поговорив с ним, Олег с удовлетворением узнал, что княгиня Ольга втайне от мужа приняла крещение, и является теперь постоянной прихожанкой. «Может, послушалась-таки меня тогда, и нынешняя холодность есть просто христианское смирение страстей?» – подумал Моравский князь, направляясь далее в Ратный стан. Он желал поглядеть, какой стала нынешняя Киевская дружина, воеводой которой он когда-то был, а заодно проверить, как устроились его воины, и как они сошлись с воинами Ольгерда, с которыми им предстоит в скором времени плечо к плечу схватиться с хазарами в Таврике.

Едва он оказался за высоким забором, как ноги сами повлекли знакомой дорогой туда, где ещё стоял ныне почти заброшенный изведывательский домик. Олег просто не мог не прийти к сему столь памятному месту в глухом закутке Ратного стана у самой воды. Глядя на ветхое строение, на укромную заводь Непры, он вспомнил и отца, и верных его изведывателей, и ратные дела. Непроизвольно всплыли и мгновения жарких встреч с Ольгой… Сообразительные охоронцы стояли поодаль.

– Здравия тебе, князь Моравский, Олег! – вырвал из сладкой пелены воспоминаний чей-то голос, показавшийся знакомым. Бывший воевода оглянулся и узрел перед собой всё такого же сухощавого и жилистого, загорелого до цвета бронзы бритоголового Хоря и крепко поседевшего его наставника Береста. Лик князя Моравии осветился тёплой и радостной улыбкой. Он шагнул, широко раскрывая объятия, навстречу изведывателям. Моравские же охоронцы порядком растерялись: два незнакомых им мужа явились неслышно, будто соткались из речного тумана.

– Будьте здравы, братья! Время вас не берёт, всё такие же, только поседевшие да в морщинах. А смена-то изведывательская есть? – растроганно молвил князь Олег, обнимаясь от души со старыми знакомцами.

– Есть, княже, у меня вон внучок, пятое лето пошло, а уже вижу, будет из него толк, воспитаем с Хорем смену, – молвил, улыбаясь по-доброму Берест.

Долго говорили и не могли наговориться, вспоминая Олега Вещего и всех его тайных изведывателей, поход на Царьград и ранение Береста, и многое-многое из прошлого. Перешли и к делам нынешним. Олег, рассказав о скором своём походе в Таврику, попросил старых изведывателей о помощи. На что оба с охотой откликнулись.

– Тогда отправляйтесь, братья, с ближайшим торговым караваном в Таврику и вызнайте, сколько воев хазарских в Корчеве да соседних градах находится, как их быстрее и ловчее оттуда выбить, – дал первый наказ изведывателям князь Олег. – А через седмицу-другую и мы подоспеем, ударим по тем хазарам так, чтобы пыль с них посыпалась.

Хазарские воины в прибрежных градах Киммерийского Боспора, давно не имевшие серьёзных боевых стычек, разжиревшие на поборах с купцов и мелких торговцев, не смогли оказать серьёзного сопротивления суровым северным воям. Сытая и беззаботная жизнь для любой дружины страшнее вражеских клинков. Посланные в Хазарские пределы Берест и Хорь точно изведали, где и сколько имеется воинских сил. Действия подоспевших князя Олега и Ольгерда были стремительны, хазарские тудуны даже не успели сроиться в одно войско и дать достойный отпор варяжско-моравской дружине, потому были разбиты и рассеяны поодиночке. В панике они помчались в Итиль с просьбами о помощи.

Лета 6448 (940), Итиль