Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 173 (всего у книги 331 страниц)

– У нас в дружине есть воины-христиане, они хотели бы иметь церковь свою, чтобы, как и большинство русов, богу своему беспрепятственно молиться, – начал воевода.

– Что, грехов, как вы, христиане речёте, накопилось слишком много? – язвительно перебил князь. – Так вы поменьше грешите, – молвил, глядя прямо в очи Олегу Игорь. Воевода взгляда не отвёл, школа отца держать взгляд и делать свои помыслы непроницаемыми для других была им усвоена крепко.

– Многие родичи сетуют, что ни погибших помянуть, ни о здравии живых помолиться не могут… – продолжал своё Олег. – А сие несправедливо.

– Княше, – подключился Карл, бывший германским христианином, – мы фсе за Русь и князя жифот сфой фсегда положить готофы, и в сече Итильской сколько положили, просто хотели помянуть по фере нашей, помолиться за них…

Игорь промолчал, но Олег почувствовал, что князь стал прислушиваться к их словам.

– Разумеешь, Игорь, – стал пояснять далее Олег, – самые сильные наши враги ныне – это хазары и кочевники разные. А с жидовинскими и магометанскими богами сподручнее всего Христу разбираться, поскольку обе веры вышли из одного лона иудейского. Однако, если иудеи дороже всего ценят злато, то Христос речёт, что не попасть богатому в рай, как не пройти верблюду через игольное ушко! Христос, он на стороне тех, кто по-нашему, по Прави живёт, – рассудительно вёл Старший, и Карл согласно кивал в подтверждение.

– Видел я в Шерване, Хорезме и иных градах хвалисских христианские церкви, скажу вам, ничем от синагог и мечетей не отличаются, напротив, по роскоши византийские церкви побогаче будут. Так что не верится мне в духовность сих святых отцов, да и ромеи нам такие же «друзья», как и хазары, – недовольно молвил князь. – И я отвечал уже нашим дружинникам-христианам, что для них есть церковь на Греческом подворье…

– Там прафят службу константинопольский пастор, не фсе к ним хотят идти, многие крещены пастор римский… – вставил полутемник Карл.

Воевода Олег принялся было разъяснять Игорю, отчего одному и тому же богу молятся по-разному и с разными пастырями. Только князь не стал разбираться в подробностях.

– Вас-то, христиан, не так уж много, и бог у вас один, неужто, не помиритесь? – испытующе прищурился он.

Олег переглянулся с Карлом, тот развёл руками: мол, что остаётся делать.

– Выходит, это будет своего рода Соборная церковь, – молвил воевода, – для христиан и византийского, и римского обрядов. Только править службу в ней придётся по очереди, а сие не совсем удобно…

– Разберётесь! – решительно рубанул дланью воздух князь.

На том и сошлись. Решили поставить церковь на Подоле, близ Ратного Стана, чтобы часть служивых варягов и нурман утром и на праздники, вместо приветствия Хорсу и славословия прочим славянским богам, могли ходить на свою молитву.

– А пастор хороший у меня уже есть на примете, – молвил Олег, – Витольд, который от каких-то преследований бежал из Моравии сначала к варягам, а потом приехал с ними на Новгородчину. Вот его я и приглашу в Киев, если будет на то твоя княжеская воля.

– Ладно, пусть будет сей пастор, коли он вам, христианам, так нужен! – нетерпеливо махнул рукой Игорь, заканчивая разговор. Сам же по-княжески мыслил о том, что поредевшую дружину пополнять надобно, и лепше всего собратьями-варягами, из которых происходил и его ободритский род. Они с охотой нанимаются на службу, и воины добрые, и коли поставить им церквушку в Киеве, то для дела общего только на пользу.

Глава вторая
Долги

Худощавый всадник неторопливо спускался в широкую долину, придерживая низкорослого хазарского коня и крепко задумавшись о своём. У огромного валуна, вздыбившегося из-под травяного полога, всадник остановился и окинул внимательным взором лежащую перед ним равнину. Конь, пользуясь остановкой, принялся срывать головки цветов и сочные верхушки доброй травы, что после прошедшего два дня тому дождика зеленела свежо и смачно.

В долине чернел почти правильный прямоугольник обработанной земли, разделённый на три части. Одна была вспахана и уже заборонована, видно, посеяны озимые рожь или пшеница; вторая только чернела вспаханными бороздами, готовящимися к весне под яровые – ячмень, просо или гречиху; а третья желтела стернёй и была покрыта кучками навоза, – готовилась под пар. Традиционное для огнищан трёхполье.

Не узрев жилища, всадник вгляделся пристальнее, и только тогда различил тонкую струйку сизоватого дыма, что поднималась оттуда, где вспаханный лан подходил к небольшой речушке у дальней межи меж полем и лесом.

– Ага, вот где ты, брат Лемеш, схоронился, – вслух проговорил всадник. Его загоревший лик озарился скупой, но тёплой улыбкой, он тронул коня.

– Откуда ты, Хорь, никак, из Киева? – крепко и радостно обнимая старого знакомца, молвил растроганный нежданной встречей огнищанин, небольшого роста, но сбитый и кряжистый, как дубовый комель.

– Напротив, в Киев путь держу. У Береста был, да вот и решил через леса напрямую проехать, места то знакомые.

– Ага, скажи лепше, что по привычке своей изведывательской не хотел, чтобы лишние очи тебя видели, да и конь у тебя хазарский, и кован на хазарский манер… – Огнищанин похлопал скакуна по чуткому боку и привычным движением согнул в колене его правую переднюю ногу, показав подкову.

– Брат Лемеш, тебе к нам в изведыватели идти надо, глаз у тебя, ого-го! – прищурился Хорь.

– А кто за меня землю пахать-раять будет? Каждый своим делом заниматься должен. Коли ворог придёт, тогда другое дело, в таком разе и огнищанин, и кожемяка, и всякий другой рукомысленник обязан в строй стать, – неспешно отвечал Лемеш, ведя старого знакомца к столу в небольшой, но с душою обустроенной землянке.

– Отчего же ты до сих пор один, брат? Хозяйство у тебя доброе, женской руки только не хватает, – спросил гость, уплетая печёного в глине карпа, который, по всему, в изобилии водился в тихой речной заводи, поросшей камышом и рогозом, что раскинулась в полусотне шагов от уютной землянки огнищанина. – У Береста вон уж трое детишек по двору бегают…

– Правда твоя, в хозяйстве непременно рядом с мужской рукой женская должна быть, кто же спорить станет, – вздохнул огнищанин, подкладывая в глиняную миску изголодавшегося гостя гороховой душистой каши. – Только нужно, чтобы по сердцу были друг другу. Я же не кочевник лихой, который какую жену украл в набеге, ту и пользует. Я – русич, и мои сердце, душа и тело должны в согласии пребывать, иначе не быть триглаву, а он, как ни крути, основа всей жизни нашей, в том числе и семейной… – Лемеш помолчал ещё, а потом заговорил снова. – Первые-то лета, как перебрался я сюда, после того как вы с Берестом, Скоморохом и Ерофеями с хазарами разделались и меня самого от смерти спасли, не мог я о жёнах даже думать. Весь в работу ушёл, да так, чтоб к закату пасть на ложе и безо всяких сновидений забыться. Я ведь даже снов боялся, оттого что дочь и жена погибшие ко мне являлись. В тех снах ещё горше было, чем в жизни, глядят они на меня, вижу, помощи просят, а я их защитить не могу! – Огнищанин скрипнул зубами и помрачнел ещё более, только косточки перстов, что крепко сжали в широкой натруженной руке горло глиняной кринки с медовым квасом, стали белыми от усилия, будто снова сжимал он рукоять топора, которым крушил тех злодеев. Хорю показалось, что ещё малость и кринка разлетится на многие осколки, пролив содержимое на стол. – Я ведь никому не сказываю, что с семьёй в самом деле случилось, всем реку, что когда уехал в Киев по делам, кочевники семью порешили, – тихо не то прошептал, не то простонал Лемеш, играя желваками и глядя куда-то перед собой.

– Столько лет минуло с того злого часа, а вижу, что не заросла рана, – молвил гость, опуская свою прокалённую жарким полуденным солнцем длань на побелевшие костяшки Лемеша, сжавшие кринку.

– Да ты ведь тоже не женат, Хорь? – Окаменевшая длань огнищанина несколько обмякла, он отвёл взгляд от неведомой точки и осторожно поставил посудину с квасом на стол.

– Да я то что, при моей службе жена в любой миг вдовою стать может, – молвил в ответ вдруг дрогнувшим голосом изведыватель, и очи его затуманились свежими ещё воспоминаниями.

В полумраке огнищанской землянки почти как наяву узрел он лик темноволосой Юлдуз и большеокого, не по возрасту рассудительного Халима. Снова ощутил жар полуденного солнца и свежее дуновение морского солёного воздуха, когда лодьи русов покидали Абаскун, а у одинокого глинобитного жилища стояли скорбные, как изваяния, бесконечно любимые люди… Хорь с трудом сглотнул комок в горле. Кто знает, может после их отчаянных и страстных ночей у Юлдуз родится дочь или сын… Его дочь или сын… А он, Хурр-Хорь даже не ведает, попадёт ли ещё когда-нибудь в ту прокалённую солнцем землю и увидит ли их…

– Твой лик будто белилами кто осветлил, – обеспокоился огнищанин. – Стряслось что-то в далёком походе?

– В далёком, да бесславном, – с трудом заговорил Хорь. – В сём походе я, брат Лемеш, как раз и встретил ту, с которой сросся душой. А наш сотник Гроза там же суженую свою нашёл и брата младшего, которых искал больше сорока лет. Только не захотели они с ним возвращаться. – И изведыватель вкратце поведал огнищанину о пережитом, об удивительной встрече «Сварожьих близнецов» и Звениславе. – Так вот их судьбы и разошлись. Может и правильно, потому что, когда хазары с христианами и мусульманами на нас напали в Итиле, Гроза со Смурным велели нам, молодым, уходить, а сами… собой нас прикрыли. Выходит, мне теперь за них и за себя нужно жить, а как, чтоб правильно было, не ведаю.

– А чего тут ведать, живи по Прави, по конам Совести, и будет лад меж тобой и миром, – ответил Лемеш.

– Хм, легко сказать, по Прави… Вот мы пошли в поход, вроде за правое дело, отомстить тем, кто наших людей в полоне тяжком держит, а вышло, что только услугу хазарам сделали, да ещё товару и рабов им задарма доставили пропасть, – мрачно отвечал Хорь, глядя куда-то перед собой, видно вновь переживая все перипетии похода.

– Поход походу рознь, брат, – так же задумчиво отвечал огнищанин. – Поход князя Олега Вещего на Царьград был одно, а сей поход на море Хвалисское, совсем другое. За добычей он был, а то не по конам Руси, потому как рус трудом своим жить обязан, а не грабежом, что тать безродный.

– Вот и Берест так молвит. И Грозе сей поход и встреча только боль причинили, и брату его Калинке, и суженой бывшей Звениславе, всем… Боль и погибель… – изведыватель замолчал, не в силах говорить более.

Непомерная душевная боль ожесточает слабых, ломает их, порою превращая в подобие зверей, но сильных, накрепко связанных с землёй и небом, делает более чуткими к чужим страданиям. Лемеш сразу ощутил зияющую сердечную рану друга. Он положил тяжёлую руку с огрубевшей от работы дланью ему на плечо и молвил, глядя прямо в очи.

– Верь мне, брат Хорь, я реку то, что ведаю: не одни они остались в далёком Абаскуне. Душа Грозы будет их оберегать и всегда незримо находиться рядом, как оберегают меня мои родные… И твоя душа, пока они тебя любят и помнят, всегда будет рядом в тяжкую годину, поверь! – Они снова замолчали, как будто боялись нарушить тонкую связь меж собою и любимыми. – А про то, что живя на земле, нужно прикасаться к ней мужской и женской рукой, кто ж в полном разуме с тобой спорить будет. Тут прав ты кругом, только жить с кем-то ради того лишь, чтобы рука женская в хозяйстве была, не могу! Думаешь, я не хочу понянчить деток, не мечтаю научить их огнищанскому делу, которое людей кормит и одевает, ещё как хочу! Только как я Ладу деток учить стану, коли сам с собой и женой не в ладу буду? Нельзя, брат Хорь, жить людям вместе без любви, беда обоим будет, нельзя!

– Ладно, прости, брат, – обнял за плечи огнищанина изведыватель, – тоже учитель из меня выискался, сам одинок, что твой бирюк, а туда же – поучать, как жить надобно. Старею, видать, ворчливым становлюсь, прости! Я ведь первым делом к Бересту и к тебе поехал, как бы долг душевный отдать. Повинным себя чую перед вами… Вот, отрез шёлка синьского тебе привёз… – и Хорь достал из сумы свёрток полотнища столь насыщенного малинового цвета, что, казалось, он горел, как заря на закате.

– Что ты, это я вам с Берестом должен, – протестующе махнул рукой Лемеш. – И за жизнь свою, и за отмщение злодеям, и за деньги, которые вы мне на обустройство дали. Теперь шёлк сей… А у меня ведь до сих пор тот, небесный отрезок ткани из вашего византийского похода так и лежит, не приспел пока столь важный случай… Ну, пущай теперь два лежат… Главное, что ты заехал, – тепло засветился очами огнищанин. – Вот сидишь сейчас в землянке моей, и кажется, будто светлее она стала, даже сказать правильно не могу, будто жива в ней появилась, какой прежде не было. Может, побудешь у меня деньков несколько, откормлю тебя, а то тощий, что рыбина сушёная!

– Я бы со всей душой, да не могу, переночую только, а утром пораньше в Киев поспешу, разумеешь ведь, не по грибы ездил.

В ответ Лемеш только понимающе кивнул.

– Тогда посидим ещё, поговорим, когда теперь свидимся…

Десятник возвращался в Киев. Взгляд его привычно замечал всё вокруг, но теперь в душе не было пустоты, и всё легко укладывалось на отведённое ему место в единой картине миролада.

Недавняя жестокая тоска и бессилие после разлуки с Юлдуз и гибели ближников в Итильском бою сменились ощущением незримой силы, которая прочно поселилась в худом жилистом теле и где-то в самой душе, – силы могучей и ничем до нужного мгновения не выражаемой, особой, чем-то сродни волховской, основой которой есть осознание своей нужности Всевышнему Роду. И в ушах всё звучал мягкий, но словно завёрнутый в железо голос наставника Береста.

«Помни, брат Хорь, слова Олега Вещего про то, что Тайная служба не князю должна служить, а Роду Единому вместе с князем, боярами его и военачальниками. И в годину тяжкую, переменчивую, завсегда настоящий изведыватель и воин должен выбирать служение Роду. Ибо он – основа и стержень Руси, а сама Русь – душа мира явского, в коем разные человеческие роды пребывают, но все промеж собой, как кольца кольчуги, спаяны».

И в самом деле, разные роды человеческие обитали в великом граде Киеве, и у каждого были свои цели и понятия о жизни, порой совсем разные, но, тем не менее, друг с другом крепко повязанные.

– Здравия тебе, почтенный воевода, – прозвучал сзади знакомый учтивый голос, когда Фарлаф выезжал из Ратного стана и собирался пустить коня рысью. Внутри неприятно кольнуло и старый воин, недовольно поморщившись, осадил коня и оглянулся. У ворот, опираясь на толстую резную трость с серебряным, до блеска отполированным набалдашником, стоял хазарский купец Мойша Киевский. Уста его по обыкновению угоднически улыбались, небольшая шапочка из тёмно-зелёного бархата, как и прежде, прикрывала лысину, невесть как удерживаясь на редких, изрядно припорошённых сединой волосах. Облачён купец был, как и при их первой встрече, всё в тот же не то халат, не то кафтан с тиснёными цветами и золотым шитьём на рукавах и груди. То, что тогда была зима, а сейчас осень, видимо, жидовина нисколько не беспокоило.

– Почтеннейший воевода, я, наконец, вернулся в Киев и мы можем обсудить наши дела.

– Ты же получил обещанных невольников ещё в Итиле, а мы из-за тебя оказались в смертельной ловушке, из которой выбрались только благодаря нашим клинкам и помощи Перуна и Одина, – гневно молвил воевода, ещё боле мрачнея от невольных воспоминаний.

– Я всей душой сожалею о случившемся, но моей вины никакой нет, поверь, грозный воевода, я ничего не знал о том, что эти коварные и злобные исмаилиты задумали отомстить нам за разорение их собратьев по вере, – затараторил быстрой скороговоркой жидовин. – Если бы я только знал, непременно сообщил бы и не свершилось такого большого горя…

Воевода хмуро глянул на него, на двух молодых воинов, что несли службу у ворот Стана и с явным интересом прислушивались к перепалке между ним и купцом. Понимая, что неприятного разговора не избежать, Фарлаф соскочил с седла и передал повод одному из воинов.

– У коновязи привяжи пока. – И коротко кивнул красноречивому купцу: – Пойдём!

Они отошли в сторону и, спустившись на несколько шагов вниз, уселись на камнях, что дыбились гладкими боками среди жухлой сорной травы и редких кустов.

– Чего ещё ты от меня хочешь, купец? – мрачно молвил воевода, глядя перед собой тяжёлым взглядом.

– Я что хочу? – как всегда вопросом на вопрос ответил тот. – Да ничего лишнего я не желаю, избави бог, воевода, мы же с тобой честные и благородные соратники в общем деле, потому, кроме справедливости, мне ничего не надо, сам Господь Всевышний свидетель. А то, что исмаилиты-лариссии против воли кагана…

– Ты, хитрый купец, мне сагу про благородных исмаилитов, что мстят иноверцам за разорение собратьев по вере, не пой, я не юнец безусый, и добре ведаю, как крошат единоверцы друг друга за деньги, земли и богатства всяческие. Исмаилиты секут в капусту исмаилитов, если выгода в том есть, а христиане христиан, да и вы, иудеи, ради наживы готовы своих же иудеев подставить, не смей со мной, будто с несмышлёнышем, более говорить! – враз пресёк разозлённый воевода многословные речи торговца. – Времени у меня мало, реки по делу, и кратко.

Купец на миг лишь смешался, сообразив, что заготовленные им заранее длинные и вкрадчивые речи не годятся, но тут же «переобувшись на ходу», перешёл к делу.

– Ты должен был мне три тысячи дирхемов, так? – начал Мойша.

– Как три тысячи, если я тебе принёс денег и беличьих шкур на сорок серебряных гривен? – возмутился Фарлаф.

– Боже, почтенный воевода, я разве говорю, что ты не приносил? Да, приносил, но деньги требуют бережного и тщательного подсчёта. А потому, чтобы ты не сказал потом, что «хитрый жидовин» тебя обманул, я и начал с самого начала, – примирительно проговорил купец. – После того, как ты принёс мне сорок гривен, ты остался должен восемьдесят.

– Не восемьдесят, а семьдесят восемь! – возмутился воевода. – Шестьдесят гривен долгу и восемнадцать рост на долг!

– Именно так, – невозмутимо закивал головой рахдонит. – Но это если бы ты вернул долг в Итиле или, ладно мы свои люди, – при этих словах Мойша положил руку на сердце и закатил вверх свои большие карие с красными прожилками на белках очи, как будто призывал в свидетели самого Яхве, – здесь, в Киеве, но только сразу по приходу. Однако мы с тобой говорим, когда уже наступила осень. Время ведь скачет на быстром коне, а я до сего дня не имею от тебя полной оплаты, потому и набежало не восемнадцать, а двадцать гривен росту. Две гривны, – стоит ли, воевода, из-за этого ссориться своим людям?

– Мы не успели рассчитаться с тобой в Итиле, потому что началась рубка, но полонников ты получил, причём лучших! – потихоньку свирепея, прошептал, едва сдерживая себя, нурман. – Да и сам ты только сейчас объявился в Киеве, как я мог раньше с тобой рассчитаться?

– Конечно, уважаемый Фарлаф, я учитываю всё это и только потому беру всего две гривны, а не пять, как на самом деле набежало к сегодняшнему дню, только две из пяти, воевода! А рабы были так себе, никакого товарного вида, знаешь, какие мне пришлось потратить деньги, чтобы их откормить, а потом трое вообще умерли, причинив мне такой убыток…

– Какой убыток, ты же за них мне не платил, ты получил рабов за мой долг, лучших рабов, разве я виноват, что ты, старый скаредник, их не кормил и не лечил? – уже едва сдерживая себя, прорычал воевода.

Мойша испуганно заморгал, и дрожь от накатившего страха всё заметнее охватывала его рыхлое тело. Но страх потерять хоть самую малую часть из барыша была сильнее. Она была, пожалуй, даже посильнее страха смерти. Подобно лягушке, что холодеет от ужаса перед взглядом удава, пищит, но, тем не менее, сама движется ему в страшную пасть, так и настоящий рахдонит, рискуя умереть от разбойников, пыльных бурь или морских волн, жажды и голода, всё равно стремится туда, где можно заработать. – В ловушке, в которую ты и твои сотоварищи жидовины вовлекли нас, погиб мой сын, мой единственный сын Айк, понимаешь, проклятый ты торгаш?! – взревел взбешённый воевода, сгрёб купца сильными руками за отвороты халата и так встряхнул, что чело и ланиты несчастного побледнели, а выпученные очи, кажется, начали вылезать из глазниц. – Из-за вашей жадности и хитрости погиб мой сын, погибли многие из лучших воинов, кто их вернёт, какова цена их жизней? – рычал нурман и опять так встряхнул купца, что у того душа сжалась в комочек и ушла в самые пятки, опасаясь вовсе покинуть тело.

– Я… я не виноват в гибели твоего сына… и твоих сотоварищей, – вдруг ставшим непослушным языком лепетал перепуганный насмерть купец, – я сам пострадал, ранен в ногу… воевода, давай, мы поговорим потом… попозже… не убивай меня! – чуть слышно сипел жидовин от страха и стеснённого дыхания.

– Благодари своих богов, что ты не воин! – воскликнул Фарлаф, в гневе отшвырнул от себя рахдонита и, взбежав по склону, быстрым шагом двинулся к воротам Ратного стана. Здесь он подрагивающими от волнения руками отвязал своего жеребца и, не оглядываясь, поскакал прочь.

Воевода был уже далеко и давно стихли звуки копыт его коня, когда из-под жухлых кустов показалась непокрытая голова боязливо оглядывающегося по сторонам Мойши Киевского. Одежда его была в сухой траве и прочно прицепившихся к бархату и парче колючих шариках репейника, острых семенах череды и прочих сорняков. Удостоверившись, что грозного воеводы нет поблизости, рахдонит по привычке хотел отереть потную лысину рукавом кафтана, но колючий репейник, вцепившийся в рукав, больно царапнул темя. Молодые воины, глянув на купца, столь быстро преобразившегося из важного и надменного в жалкого, да ещё и обвалянного в репейнике, невольно прыснули от смеха. Мальчишки, которые почти всегда непрестанно околачивались подле Ратного стана и стремились улучить миг, когда дежурный воин чем-то отвлечётся, чтобы оказаться за заветными воротами, отделяющими скучную детскую жизнь от настоящей воинской, и вовсе стали показывать на Мойшу пальцами и дразниться. Рахдонит вначале недовольно заворчал на них и стал грозить тростью, которой он обычно отгонял собак, а потом пообещал монету тому, кто найдёт его зелёную шапочку среди колючек и камней. Когда мелкая медная монетка перекочевала из руки купца одному из мальчишек, то вторая досталась им всем за то, что они быстро, как стайка воробьёв, окружив купца, обобрали с дорогого одеяния все колючки и клочья сухой травы. После этого, ворча что-то на арамейском и слегка прихрамывая, Мойша направился прочь от Ратного стана.

Это была не последняя его встреча с воеводой варяжской дружины Фарлафом. Купец не оставил в покое грозного воина, пока не истребовал с него всё, что было положено, а может и больше, хотя несколько раз его душа едва не рассталась с телом, терпя от нурмана тычки и рукоприкладства. Однако, поскольку в результате всех встреч с воеводой Мойша оставался жив, то своего он таки добился. Дошло у них и до княжеского суда, где рахдонит предъявил писаный договор и тем решил спор в свою пользу, после чего исчез, куда, неведомо, а воевода навек зарёкся иметь дело с жидовинскими купцами.