Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 322 (всего у книги 331 страниц)
Словиша только что кончил завтракать, когда вошли трое и один из них, высокий худощавый дружинник с маленьким вздернутым носом, сказал:
– Князь повелел отнять у тебя меч и проводить в поруб.
Словиша, изогнувшись словно кошка, прыгнул на лестницу, ведущую в светелку, но воин подставил ножку, и он упал.
Его связали, отвели и бросили в яму. Не успел Словиша, опередили его. А что случилось?
Святослав прислал к сыну своему Владимиру в Новгород сказать, чтоб князь собрал войско и вышел на Всеволода.
– Пойдем вместе выручать брата твоего Глеба, – велел передать Святослав.
Пребрана узнала про Словишу только к вечеру. Придя к мужу, стала просить за дружинника: не пытай судьбу, выпусти. Обычно мягкий, Владимир на этот раз оставался непреклонен. Сидел на стольце, бросал на жену насмешливый взгляд. Пребрана расплакалась, но и это не тронуло молодого князя.
– Идешь по стопам Ярополка со Мстиславом, – сказала тогда она. – Себя бы пожалел.
– Словиша – Всеволодов послух [621], – ответил Владимир. – Нешто думаешь, что я и вовсе слеп? А до Мстислава с Ярополком мне дела нет. Тогда отец мой помог Юрьевичам. Ныне же сам он со мной.
Так и ушла от него Пребрана ни с чем. Ночью мужа к себе не подпустила, утром отправила к Всеволоду гонца. Хоть Словиша и в порубе, а кто-то должен предупредить дядю.
Но за Пребраной следили. Недалеко ушел гонец от Новгорода – пробила ему шею быстрая стрела, весточку княгинину принесли Владимиру.
Князь был в гневе, топал ногами и кричал. Пребрана выслушала мужа спокойно. Когда же он пригрозил, что и ее бросит в поруб, молча вышла и повелела отрокам готовиться в дорогу.
К утру возок ждал ее у всхода. Она села под меховую полсть и крикнула вознице, чтобы гнал на Торжок. Сама же за городскими воротами свернула на Ростов. Трое преданных дружинников сопровождали ее в пути.
Узнав об отъезде княгини, Владимир снарядил погоню. Два дня напрасно искали ее у Торжка. Понял молодой князь, что его обманули.
А возок тем временем скользил по лесной укатанной дороге все дальше и дальше от Новгорода.
Вокруг лежали нетронутые снега, в лесу было тихо. Тусклое солнце едва пробивалось сквозь морозную дымку. Пребрана куталась в шубу, с восторгом глядела по сторонам.
Сидевший верхом на переднем коне возница размахивал кнутом. Дружинники скакали рядом.
Уже на полпути к Ростову сзади послышались голоса и лошадиный топ. Возок покачивался и жалобно скрипел.
Погоня приближалась. Дружинники по знаку Пребраны поотстали, чтобы задержать преследователей; возок свернул на узкий санный след, ведущий в лесную глушь.
Снег в лесу был плохо утоптан, кони проваливались, возница с искаженным от напряжения лицом беспрерывно хлестал их по мокрым крупам.
В чаще темнело. В сумраке деревья казались живыми, тянули к возку лохматые, безвольно опущенные под тяжестью снега лапы. Кони пошли медленнее и вскоре остановились.
На поляне, за пряслами [622] утонувшей в сугробах изгороди, виднелась избушка. Из приотволоченных окон и из дверей валил белый дым. Возница спрыгнул с коня.
– Что делать будем, княгинюшка? – робко спросил он, склоняясь над Пребраной. – Дальше ехать некуда, сзади погоня. Да и жутко в лесу.
– Поворачивай к избе, – приказала княгиня и выпрыгнула из возка на дорожку. Возница привязал коней к изгороди, дал им сена и направился вслед за Пребраной.
– Эй, кто тут есть? – крикнула княгиня с порога и, кашляя от дыма, вступила в густой мрак.
– Кажись, баба, – чуть погодя ответил из темноты удивленный голос. – Отколь бог принес?
– Не ждал гостей? – сказал возница, забегая вперед княгини и шаря по углам настороженными глазами.
Из темноты выросла могучая фигура в накинутой поверх сорочки сермяге.
– Да вы-то кто такие будете – спросил он, рассматривая вошедших.
– Княгиня Пребрана из Новгорода, – сказал возница.
Хозяин удивился:
– А не врешь?
– Огонь-то вздуй, – посоветовал возница. – Да глаза шире раскрой. Живешь тут ровно леший.
– А может, я леший и есть, – пробурчал хозяин, но уже ласковее.
Послышались удары кресала, в темноте засверкали желтые искры.
– Из печи бы огонь-то взял, – насмешливо посоветовал возница.
– Печь-то я уж протопил, – сказал хозяин. – Эко нетерпеливый! Уж не князь ли ты?
Возница хихикнул и не ответил. Пребрана села на лавку, запахнулась в шубу. Все внутри ее вздрагивало и ныло. Бил озноб.
Хозяин запалил зажатую в светце лучину, вторую лучину поднял над головой, чтобы лучше разглядеть гостей.
– На княгинюшке-то совсем лица нет, – вдруг заметил он с беспокойством. – Что с тобой, матушка?
Пребрана с трудом подняла веки, затряслась в ознобе и боком повалилась на лавку.
– Да что же это?! – засуетился перепуганный возница. – Да что с ней?.. Эй, хозяин!
– Дай-ко подсоблю, – сказал мужик и, подсунув под тело Пребраны сильные руки, поднял ее. – Клади на лавку сукманицу.
Возница послушно выполнял его приказания: разжег печь, сбегал с водоносом [623] за снегом, насыпал его в медяницу и поставил на огонь.
Мужик тем временем достал сушившиеся под потолком пучки трав и, перебирая их, складывал в маленькие кучечки.
– Вот это от кашля, – ласково говорил он, – а это от внутреннего жара помогает.
Травки пахли горько и пряно.
– Ты того, – сказал возница, с подозрением следя за движениями мужика, – ты княгинюшку нашу не попорть…
– Я те попорчу, – прикрикнул на него мужик и выпрямился. – Не тать я, а пустынник, беглец от мира и от людей. Живу в избушке своей наедине с богом. А ежели вам у меня не нравится – лес-то велик, в каком-нито сугробе и заночуете.
– Но-но, – попятился от него возница, хватаясь за короткий меч.
– Опять же дурак, – спокойно сказал инок и ухмыльнулся. – У меня вон оскорд [624] под лавкой лежит, я с ним на медведя хожу. Видал?
– Ох и страшный ты, дядька, – покачал головой возница и сел на лавку в ногах княгини.
Мужик заварил в медянице травку, остудив, перелил в чару, поднес Пребране. Сделав несколько глотков, она снова впала в забытие. Но скоро щеки у нее порозовели, дыхание стало ровным. Мужик перекрестился.
– Простыла она, – сказал он. – Скоро совсем полегчает.
За дверью раздался конский храп. Кто-то радостно крикнул:
– Здесь она!
…Больную княгиню, закутав в шубы, со всею осторожностью доставили в Новгород.
А через день Владимир выступил с войском к Торжку, чтобы соединиться с отцом, как условились, возле устья Тверцы.
Продвигаясь к Переяславлю, Святослав сжигал на своем пути крепости и деревни. Дым пожарищ стлался за его войском, разоренные мужики уходили в леса.
Всеволод призвал к себе Кузьму Ратьшича и велел немедля скакать в Переяславль – держать город до прихода главных сил.
Расчет Всеволода оправдал себя. Изгнав Романа, он почувствовал только запах большой победы, но самой победы не было, она была впереди.
Сообщение о попытке пленения Давыда и о том, что Ростиславичи собирают в Белгороде силы, чтобы захватить киевский стол, было для него неожиданным и радостным.
Предстоящая битва со Святославом приближала его к осуществлению давнишней мечты. Он мог утвердиться на севере, лишь встав на выю [625] гордому Киеву, лишь только сломив Святослава.
Обычно сдержанный Всеволод в эти дни негаданно преобразился. Мария со счастливой улыбкой всматривалась в возбужденные глаза мужа, ловила взглядом возвратившуюся былую упругость его движений. Он снова был молод и ясен, как тогда, в тот самый счастливый в ее жизни день их первой встречи.
Снова толпились на дворе дружинники, чадили березовые факелы, слышался храп коней, и князь, в распахнутом кафтане, без шапки, стоял на всходе, собранный и нетерпеливый.
Теперь он редко заглядывал к ней, и она мирилась с одиночеством, коротая вечера с дворовыми девушками и Досадой.
Мария знала обо всем, что случилось с боярышней, жалела ее, звала к себе в гости чуть ли не ежедень [626]. И Досада понемногу оттаивала.
Вернувшись из Рязани, князь Юрий искал с ней встречи – она избегала его. Два раза он наведывался к боярину, надеясь увидеть ее случайно, но она не выходила из светелки, хотя отец и звал ее – сказывалась нездоровой.
Совсем перестал понимать свою дочь Разумник. Ну, Василек Зворыка пришелся ей не по нраву, бог ей судья, а тут – князь, и не просто какой-нибудь, а сын самого Андрея Боголюбского! Ведь сразу смекнул старый боярин, что не зря зачастил Юрий к нему на двор. Не за стариковскими разговорами. Да и Досада о нем только и мечтала, оттого и отказалась идти за Василька. А нынче и видеть не желает. Вот уж воистину, дочь в доме – хуже пожара.
Не догадывался тогда боярин, что хотела она покончить с собой, что неспроста угодила в Клязьму. Скрыла от него все Досада, наговорила, будто купаться надумала да попала в омут. Но соврать Марии она не могла.
Сидели девушки в ложнице у княгини, вышивали голубей и петухов на сарафанах, пели стройными голосами любимые свои песни. А когда запевала княгиня, все смолкали – грустны и протяжны были ее песни, рожденные в горах. Голосок у Марии тоненький и звучный. А начинала она, словно рассказывала, но песня крепла, и девушки откладывали вышивки – то смахивали невольную слезу, то улыбались: люди везде одинаковы, и горести да заботы у всех одни.
– Не отчаивайся, Досадушка, – старалась успокоить боярышню Мария. – Еще придет твой суженый. А о князе Юрии и думать позабудь.
– Да как же позабыть-то? – поднимала на нее наполненные слезами глаза Досада. – Как же позабыть-то, ежели в каждом сне приходит и манит за собой?
– А ты гони его, гони. Ты богу молись, может, и полегчает.
– Да нешто мне в монастырь идти?
– С такой-то красотой? – улыбалась Мария и трогала длинными пальцами рассыпавшиеся по плечам девушки шелковистые волосы.
Но тут же взгляд ее становился строгим.
– Жестоко провинился перед Всеволодом твой милый, – говорила она. – Не простит он его.
– Да что же будет-то? – пугалась Досада.
Мария качала головой. Ей ли про это знать? Одно только знала она, что, справившись со Святославом, снова вспомнит князь о Юрии. Не жить им вместе на одной земле. Всеволод Владимира не уступит. Дела своего в чужие руки не отдаст. Измены не простит.
Но всего этого она не говорила Досаде. Не хотела тревожить девушку, берегла ее.
А еще было такое, о чем Досада и не догадывалась. Понравилась она Кузьме Ратьшичу. Увидев ее однажды с княгиней в сенях, удивился любимец князя: как же это раньше он не замечал, что нет краше ее во Владимире, любой терем обыщи.
Стал тихонько расспрашивать Марию: чья, мол, она да откуда.
– А не стар ли ты для нее, Кузьма? – посмеялась над ним княгиня. – Седина-то в бороду…
– Седина-то в бороду, да бес в ребро, – подхватил Ратьшич.
С тех пор старался попасть Досаде на глаза. Но она хоть бы что: будто и нет Кузьмы. «Должно, и вправду я стар», – с тоской подумал Ратьшич. Но сердцу не прикажешь. Ни часу не мог он прожить, чтобы не подумать о Досаде – на совете ли у князя, в битве ли, или на охоте. Даже на хмельном пиру вспоминал он ее и не хмелел. Валились бояре под столы, а он сидел, подперев голову, выливал в себя чару за чарой, глядел на красную рожу пирующего напротив гридня – и видел Досаду. Ну разве не наваждение?!
И сейчас, по дороге в Переяславль, кольнуло его в сердце, когда приметил, проезжая небольшую деревушку в три двора, поднимающуюся в гору девушку. Проскакал мимо нее, не выдержал, обернулся – и обожгли его такие же, как у Досады, ясные, зеленоватые глаза.
В Переяславле ждали Ратьшича несчетные заботы и тревоги. Приехав в город, увидел он жителей его в беспечности, а городские укрепления в полной запущенности: рвы обмелели, валы осыпались, стрельни [627] покосились, частоколы подгнили.
Вызвал к себе воеводу, говорил, глядя в трусливо бегающие глаза:
– Обленились тут, жируете, а Святослав под самым боком!
Дрожал воевода, бормотал что-то невнятное. Лицо длинное, постное, в бесцветных глазах – тоска. Не воевода, а смиренник.
– Завтра же согнать мужиков на вал. Завезти лес, кликнуть плотников, старые стрельни разобрать, поставить новые! – дышал ему в лицо Кузьма. – А не выполнишь – со света сживу, попомни.
Пятясь и униженно улыбаясь, выскочил от него воевода. «Тьфу ты!» – выругался Кузьма.
И, чуть встало солнышко, Ратьшич сам отправился проверять, что сделано.
Напугал он воеводу. Только выехал Кузьма за ворота, увидел – потянулись в лес подводы, во рвах уже долбили мерзлую землю мужики. Бабы помогали им. Даже ребятишки и те таскали землю на валы в плетеных корзинах.
Воевода суетился среди работающих, покрикивал:
– А ну, наддай!. А ну, пошевеливайся!..
Оглядываясь на него, мужики ворчали. «Поди-ка, и без воеводы бы справились», – подумал Ратьшич и сам спустился в ров. Подобрал валявшийся под ногами беспризорный лыскарь [628], вскинул над головой, вонзил в неподатливую землю.
– Гляди-ко, – прошелестело по рву. – Сам княжеский милостник…
– А силища-а!..
Силушкой Ратьшича бог не обидел: берег на троих, а одному досталось. Перед тем как попасть на службу к Всеволоду, пришлось Кузьме много чего повидать. С детства он и пахал, и копал, и лес рубил. И топором работал, и лопатой. Каменные мозоли набил на ладонях.
Привычно ему долбить землю. В теле приятное тепло, озорной морозец гоняет по жилам и веселит кровь. Здесь не то, что с боярами на совете штаны протирать, нудить одни и те же неторопливые речи, глотать кислый от пота воздух.
Скинул Кузьма кафтан. Остался в одной рубахе. Пар подымается от спины и от рук, лыскарь звенит, мерзлые комья летят под откос – лихо!
Сел Кузьма передохнуть, окружили его люди, разглядывали с уважением, робко щупали брошенный в снег дорогой кафтан: ну и ну-у! Никак, все такие у нынешнего князя – с этакой-то сноровкой да силищей?
– Все такие, все, – отвечал Кузьма, улыбаясь. – А вы-то? Нешто обробли?
– Мы-то пообыкли. Не неженки, вестимо.
Мужики гудели одобрительно. Кузьма смотрел в их открытые, приветливые лица и радовался: эти не подведут.
– Не сдадим, мужики, ворогу Переяславль? – выпытывал он у них.
– Почто сдадим? Выдюжим.
– А сильна ль у тебя дружина? – спросил пробившийся сквозь толпу старикашка. – Не то ведь и срубы не в прок.
– Мои дружинники – один к одному, – сказал Ратьшич и обвел толпу пытливым взглядом. – Да и вы, как погляжу, не из трусливого десятка?..
– Нам бы мечей поболе. Да копий, да луков…
– Дадим вам и мечи, и копья, – пообещал Ратьшич.
К вечеру за работу принялись плотники. Разобрали ветхие стрельни, вместо них стали рубить новые. Отваливая щепки, бойко постукивали топоры.
Через неделю Переяславль было не узнать: высокие валы, крепкие дубовые ворота, неприступный частокол из свежих бревен, глубокий ров и над всем над этим – грозные стрельни с темными проемами бойниц.
Но Святослав на Переяславль не пошел. Он встал в сорока верстах от города, на реке Влене.
Ночная метель занесла дороги, заметала липким снегом возы. Кони и люди выбивались из сил. Во мгле едва виднелись обступившие дорогу деревья. Ветер налетал порывами, слепил людей.
Передовой отряд вели молодые и норовистые, как необъезженные кони, рязанские князья, младшие братья Романа, Всеволод и Владимир Глебовичи. Сам владимирский князь все время оставался в середине войска, Юрий с дружиной сопровождал обоз.
Не много воды утекло с тех пор, как он помогал Всеволоду брать Торжок, – и трех лет не прошло. А как все переменилось. Тогда он скакал впереди, дружина его первой бросалась на врага, и сам он не был еще отравлен ядом тайной зависти.
А нынче, закрывая локтем лицо от снега, Юрий покорно ехал позади всех, и мысли его были смутны, и в голове все мешалось и путалось. Надежды, возложенные на Романа, не оправдались. На Святослава он тоже не мог положиться. Всеволод ему не доверял. А доверяли ли ему его же дружинники? Даже Зоря и тот глядит из-подо лба, дергает удила своего коня, покрикивает на него, широко разевая рот. Все так: кому лестно плестись с обозниками, вытаскивать из сугробов возы с походным скарбом, ловить в лесу сорвавшихся с привязи коров? Разве это их дело? Разве не доказали они свою храбрость?! Разве дрогнули хоть раз перед лицом врага?..
Только зря косился Юрий на своего верного дружинника; и думал Зоря совсем не о том, что тащится в хвосте войска с обозом, хоть и пристало ему быть впереди рядом с бесстрашным молодым князем, – мысли его витали далеко и от этой дороги, и от снежной замяти, и от нежданных тревог, которые сулил чуть брезживший над лесом рассвет.
Вспомнил он, как вернулся из рязанского похода в Поречье, как еще издалека увидел на луговине красный Малкин сарафан, как пустил вскачь коня, подхватил девушку, усадил впереди себя и, вдыхая запах ее пушистых волос, направился не к избушке, а в светлый березняк, уже встречающий приближающуюся осень ярким золотом опадающей листвы.
В лесу было прозрачно и тихо, под кустами приманивала взгляд спелая брусника, румянцем наливалась калинушка, а старые пни лохматились целыми стаями усыпанных веснушками упругих опят.
Прижимал к себе Зоря девушку; одурев от счастья, шептал ей на ушко ласковые слова.
– Не сбежишь теперь ты от меня, Малка. Видишь, и лето прошло, пройдет и зима. Все наврала твоя кукушка.
– Велик ли с нее спрос?
– Моя ты теперь…
– Твоя, Зоря, навеки твоя. Ох, и стосковалось по тебе мое сердце, ох, и стосковалось.
Спрыгнул Зоря с коня, девушку принял в свои объятия. Прижал ее к себе, ожег поцелуями мягкие губы…
За полночь возвращались они в деревню. Шли по скошенному овсяному полю, глядели в усыпанное звездами небо, дивились, до чего же все красиво и хорошо вокруг.
Возле избы ждал их похмуревший Надей. Стоял, опираясь на сучковатую палку, лохматый, будто кот. Схватил Малку за руку, потянул к себе, Зоре сказал:
– Ты, мил человек, дочь мою не позорь. Вся деревня над нами нынче посмеивается. Приходил Ивака, и тот спрашивает: «А не твоя ли, Надей, Малка в березнячке с князевым дружинником балуется? Али обознался?..»
– Чего уж там, – ответил Зоря, улыбаясь выглядывающей из-за спины Надея дочери. – Свататься, знать, пора. Любим мы с Малкой друг друга. А ты, Надей, будь мне отцом.
Давно это было, а помнится все, как сейчас. И сваты, и свадьба, и скоморошьи пляски на берегу реки. И новая изба, в которую Малка вошла хозяйкой. Были на Зориной свадьбе дружинники, веселили честной народ, пугали деревню криками кряду три дня и три ночи. Сроду еще не случалось в Поречье такой свадьбы…
Нет, не в обиде был Зоря, что едет с обозом. Знал: придет срок, грянет битва – и снова он впереди.
А князь Юрий совсем потерял себя от гнева. Оставшись с обозом за крепостными стенами Переяславля, распалился еще больше. Как, Всеволод с дружиной в городе, а ему, словно простому вою, коротать ночь с мужиками на попоне?!..
Вечером покинул стан, разыскал дядю. Говорил с князем грубо и высокомерно.
Всеволод сказал:
– Не слышит тебя прадед твой Владимир Мономах. Великий и грозный был князь, а малым не гнушался, ибо из малого складывается великое. В чем обида твоя, князь? В том, что спишь на попоне?.. А почто спать тебе в красном терему, ежели вои твои приставлены к обозу? «Пойдя на войну, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; и стражей сами наряжайте, и ночью, нарядив их со всех сторон, тогда ложитесь около воинов», – так поучал нас дед, а твой прадед. Стыдись, князь.
На том и кончился их разговор. Не до Юрия было сейчас Всеволоду, беспокоили его вести, доставленные Кузьмой: Святослав не шел им навстречу, стоял на Влене, рассылая во все стороны небольшие отряды, выжигавшие и грабившие окрестности Переяславля.
Что задумал старый князь? Почему мешкает?..
Ночью Всеволод снова советовался с Ратьшичем. Ставил себя на место Святослава, пытался вникнуть в его замыслы. Прислушивался к доводам Кузьмы. Утром принял решение: Ратьшич выходит с небольшим отрядом, переправляется через реку и нападает на Святослава.
– Будь что будет, а там поглядим, – сказал Всеволод. – Может, и вылезет старый князь из берлоги, соблазнится легкой добычей. Владимирский мужик хорош при защите крепостей, а в чистом поле нашему киевлянина не побороть.
Тем же днем отряд Ратьшича перешел через Влену по льду, насел на новгородскую дружину, находившуюся поближе к лесу, наделал шума и тут же вновь растворился в метельном крошеве. Но Всеволод зря прождал ответного удара. Святослав по-прежнему избегал сражения.
Возбужденный после недавней вылазки, с поцарапанной щекой и продранным во многих местах кафтаном, Кузьма советовал не тянуть до оттепели и самим перейти на тот берег. Он поминутно вскакивал, размашисто ходил по шатру, подергивал плечом.
– А если Святослав только этого и ждет? – спрашивал его Всеволод. – Сунемся всею силой, а там – засада?..
– Сомнем.
– Смять-то сомнем, да посадим врага на хвост. Своих людей положим.
– Ихних тоже посечем, – самодовольно напыжился Ратьшич.
– Дурень, – вспыхнул Всеволод. – Кого – «ихних»? Наших же, русских мужиков. Тебе бы кровь реками проливать… Дурень.
Кузьма потупился, переступил с ноги на ногу, щеки залил румянец.
– Так ведь они-то… – начал было он, но Всеволод нетерпеливым жестом оборвал его. Кузьма преданно уставился на князя.
Всеволод прошелся по избе; положив руки на косяк, остановился в дверном проеме. Осунувшееся лицо его было теперь спокойно. Глядя поверх головы Ратьшича на красное от закатного света оконце, князь сказал:
– Труби заутра сбор. Встанем на Влене против Святослава.
Кузьма встрепенулся, радостно покашлял в кулак:
– Верно рассудил, князь. Непереная стрела вбок идет.
Всеволод улыбнулся:
– Туды ли стрелу направил? Тако ли оперил?..
– Тако, княже! – весело выкрикнул Кузьма и вышел из горницы.
