Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 190 (всего у книги 331 страниц)

– Воевода, – прокричал воин, – там твои варяги свару устроили с киевскими ратниками, как бы рубиться не начали! – голос охоронца звучал испуганно.

– Вот тати степные, я сейчас им устрою свару! – ругаясь, вскочил с лавы Свенельд. И тут же сердито прикрикнул на двух гридней, что прислуживали гостям. – А вы чего расселись, видите, морсу и квасу нет более, а ну, побежали немедля за питьём, лодыри! – Свенельд, наскоро натянув порты на мокрое тело и схватив рубаху, выскочил наружу.

– Я ж и реку, нету в Киеве порядка, а воевода сей… – презрительно хмыкнул Чекан, – попробовали бы мои вильцы без моего ведома шаг сделать, да я бы…

В это время Свенельд отдавал короткие повеления своим охоронцам, что в полном вооружении стояли у входа в мовницу.

– Двери запереть, солому и сухие ветки под стены, волоковые окна под прицелом луков, клинки наизготовку, огня поболее, живо!

Прошло совсем немного времени, как добротная княжеская мовница оказалась охвачена со всех сторон яркими Огнебожьими языками. Охоронцы воеводы метались вокруг с большими корчагами и бадейками, наполненными водой и старательно поливали бревенчатые дорожки и соседние деревянные строения, дабы на них не перекинулся огонь от горящей мовницы. Вопли сжигаемых заживо были душераздирающими, но короткими, и скоро стихли, осталось только неуёмное гудение жаркого пламени. Теремные, и все, кто в сей час оказался поблизости, бегали, суетились, а подступиться не могли, – мовница уже полыхала единым огромным факелом и воины никого не подпускали к ней.

– Так что, все сгорели? – спросила с упором на слово «все» княгиня, наблюдая с наружного яруса своего терема, как баграми растаскивают остатки ещё тлеющих брёвен на том месте, где недавно стояла мовница.

– Все, – как всегда кратко ответствовал воевода. – Да дело на том не закончено. В Искоростени ещё остаются люди, которым многое ведомо, хотя самые знающие уже ничего и никому не скажут.

– А пастор Бремер, он…

– Так случайно вышло, мать-княгиня, что пастор с помощником тоже там оказался, тут я не доглядел, моя вина, – склонил голову Свенельд.

– Но ведь пастор… он же мой духовник, Свен, как ты мог? – вскинулась Ольга, но встретившись с холодными очами воеводы, сникла.

– Ольга, он был… в общем, никого из тех, кто знает, как погиб князь, не должно остаться в живых. А духовник у тебя будет, обещаю, ещё лучше прежнего…

Воевода не сказал княгине, что уже летят гонцы в Искоростень с приглашением от воеводы киевского Свенельда, пастора Рудольфа и воеводы Чекана прибыть всем заговорщикам и тем, кто участвовал в нападении на князя Игоря, в Киев по важному вопросу, который решать следует сообща.

Жердяй проводил очами Чекана и его шестерых охоронцев, сплюнул зло и с досадой, и дал знак своей полусотне. Воины нехотя последовали за ним, озираясь на открытые ворота, за которыми заманчиво серела сухая просторная конюшня, где можно было обсохнуть и отогреться. Меж тем следы прошедших по дороге возов и конских копыт всё более заливал и размывал дождь. После брода через лесную речушку дорога и вовсе пошла по низине, поросшей осокой. Лошади недовольно фыркали и с трудом ступали по илистой жиже. Заунывный дождь и не думал униматься, он всё лил и лил. Лихой рыси, чтобы быстрее нагнать злосчастный обоз, не получалось. Конечно, верхом шибче, чем на возу, но и времени прошло изрядно.

– Месим грязь неизвестно зачем, из-за какой-то бабы, мокнем, как собаки бродячие, а кто-то в Киеве, может уже добро да казну княжескую делит, тьфу! – ругался про себя и сплёвывал в грязь долговязый полусотник. – Куда сия дорога ведёт? – спросил, зябко передёргивая промокшими плечами Жердяй у бородатого невысокого, но коренастого проводника из местных.

– После того вон леска она на две разделяется, одна, что ошую, пойдёт на Искоростень, а та, что одесную, на Овруч и Туров. – ответил проводник. Когда, наконец, обогнули «лесок», который на самом деле оказался не таким уж малым, ехавший рядом с полусотником проводник устало молвил только одно слово: – Приехали!

И в самом деле, дорога, что лежала пред ними, была изъезжена, не в пример лесной. Глубокие колеи, залитые водой от многих колёс и немалого числа коней не могли сказать, куда свернул злосчастный обоз. Полусотник задумался. Продрогшие порядком воины глядели на него, ожидая решения. До Искоростеня и их тёплого стана было рукой подать, ещё засветло могли успеть, а вот до того же Овруча, а тем более Турова… от одной мысли о блужданиях по лесам под дождём стало ещё холоднее, казалось, сама душа дрожала от пронзительной сырости.

– Ошую, коли засветло не настигнем обоз, то поутру отправимся в сторону Овруча, – веско молвил Жердяй, и довольные таким решением воины немного оживились. Почти перед Искоростенем нагнали обоз из четырёх возов.

– А как мы узнаем, тот ли это обоз, полусотник, как бы других не посечь, беда может быть, – спросил пожилой десятник.

– Баба там должна быть молодая с девочкой, – молвил Жердяй. – Стой! – Обогнав обоз и тремя всадниками преградив путь возам, строго молвил полусотник. – Кто такие, откуда и что везёте? – Остальные воины тут же обтекли возы с боков, внимательно вглядываясь в лица возниц и нескольких верховых охоронцев.

Седовласый старик во главе обоза отвечал спокойно, отёрши от дождевых капель лик.

– Из Овруча, товар купца Шеляга везём, слыхали про такого?

– Слыхали, а что за товар, и есть ли среди вас баба? – спросил полусотник. Седовласый вдруг расхохотался вместо ответа, а потом проговорил сквозь смех:

– Если из семерых охоронцев и четырёх ездовых найдёшь бабу, то так уж и быть, забирай весь товар. Ну, уморил, совсем видать от дождя размок твой разум и в каждом встречном баба мерещится! Ха-ха-ха!

Жердяй и сам понимал, что речёт ерунду, но как ему отыскать нужный обоз? Возвернётся из Киева Чекан, не спустит ведь. Полусотник в который уже раз только зло сплюнул.

– В Искоростень! – непослушными от холода устами проговорил Жердяй ко всеобщему облегчению. Даже измученные кони, кажется, поняли его речь, потому что возвращались в град гораздо бодрее.

Обсушившись и поспав, воины с рассветом снова отправились на поиски и, хотя к обеду дождь почти закончился, опять промокли и продрогли. Поздно ночью вернулись и попадали на солому в большой кошаре для скота, где варяги обустроили свой стан.

Жердяй, устроившись поближе к очагу, спал на этот раз долго, остаток ночи и почти полдня. Может, проспал бы и дольше, да разбудило крепкое желание сбегать до ветру, а когда учуял запах жареного мяса, то понял, как голоден, и остаток сна растаял, что иней под солнцем. Но насытиться толком не успел. Пришёл какой-то незнакомый воин, не из вильцев, и отозвал его в сторону.

– Я из Киева-града с посланием к князю Малу прибыл. Твой Чекан велел передать, что ты со своей полусотней сейчас ему нужен в Киеве, так что особо не прохлаждайся, а двигай туда, – повелительно молвил незнакомец. Что-то недоброе шевельнулось в душе полусотника и от этих слов, и от начальственной речи незнакомца.

– А отчего Чекан из наших никого не послал, я тебя не знаю, – недовольно буркнул он.

– Вашим заботы хватает, оттого и зовёт твой воевода остальных, там сейчас такая каша заварилась… ого-го! Да, он ещё про какую-то молодицу велел спросить, нашёл ли ты её?

– А вот про это я самому Чекану и доложу, а не тебе, – сердито сузил очи Жердяй. И вернулся к очагу, но есть уже не мог. На душе стало совсем паршиво. Все его намерения в ближайшие дни изловить беглянку рухнули, а признаться в том Чекану…да, совсем худо! Пока остальные, перешучиваясь, ели, он думал, как выкрутиться из тяжкого положения.

– Утром знатные мужи искоростеньские в Киев отправляются, – радостно доложил Жердяю десятник Фокс, – вроде как княгиню Ольгу за князя Мала сватать будут.

– А из тех, кто раньше в Киев уехали, – воевода, купец Шеляг, пастор Рудольф с помощником, из них кто вернулся? – не разделяя доброго настроя десятника, спросил Жердяй.

– Да они все там к сватовству готовятся, оттого и вызвали знатных граждан Искоростеня, – пояснил десятник.

– Ладно, хватит отъедаться, – проворчал полусотник, продолжая в голове «переваривать» всё услышанное. – Завтра с искоростенскими сватами в Киев поедут три десятка, ты, Фокс, за старшего. – Сам Жердяй решил с двумя десятками остаться и продолжать поиски. Он не мог показаться пред очи Чекана, не выполнив наказ. А вдруг за оставшееся время повезёт, он сыщет беглянку, и тогда наказание будет не таким суровым…

После переживаний Жердяй уснул уже под утро. Проснулся от того, что кто-то сильно толкал его в бок.

– Просыпайся, полусотник, беда великая стряслась!

Жердяй протёр кулаками очи и едва узнал двух своих воев. Один весь измазанный в грязи и болотной тине. Чело второго было исцарапано, левое око почти заплыло, а здоровое око с необычно расширенным зрачком, видать, от пережитого испуга, выдавало крайнее возбуждение.

– Не доехали мы до Киева, полусотник, – прохрипел Фокс, бледный, как глинобитная печь у доброй хозяйки. Щека его, распоротая явно не острым орудием, а скорее сучком, кровоточила из-под спёкшейся корки. – В лесу засада была, порубили всех. Только мне и Туру удалось уйти…

– Я приотстал по нужде, – сбивчиво заговорил Тур, – а тут и началось, не помню, как сиганул в болото и ползком, ползком по жиже болотной… едва не утонул….

– На меня какой-то здоровяк налетел, я не растерялся, его в десницу ранил и клинок выбил, а он мне шуйцей так в скулу врезал, что я с коня слетел в кусты, а там промоина. Как жив остался, не знаю, очнулся, когда всё стихло. Выполз по той круче еле-еле, а там уже живых никого. И сваты искоростеньские, и наши вильцы, – все порубленные лежат… Изловил коня в зарослях, куда тот со страху заскочил, и назад сюда, по дороге Тура нагнал….

– Беда, полусотник, большая беда! – качая головой, повторял, как заговоренный, Тур. Жердяй молчал, поражённый услышанным.

– А коли б мы всей полусотней поехали, лежали бы там, среди искоростенцев… – наконец тихо проговорил он, ошеломлённый страшной вестью. Посидев некоторое время, Жердяй поднял взор на подчиненных. – Уходить надобно, пока все здесь ещё не покойники…

С великим нетерпением, волнением, а то и страхом ждал вестей князь Мал в Искоростени, понимая, что закручивается в Киеве нечто важное, и решается там очень многое для Искоростеня и Киева, а значит, нужно стараться, чтобы такая редкая удача не прошла мимо.

Однако вместо радостных известий, пришла наглая весть о гибели посланников, как удар булатом в спину. Князь Мал понял, что сплетаемая совместно с Киевом цепь тайных замыслов и деяний вдруг разорвалась. Так рушится под ногами висячий мост, и сердце первым ухает вниз, в холодную и жуткую бездну.

Искоростень замер в тревожном ожидании, затворившись на прочные запоры, как застывает земля в предчувствии надвигающейся стужи. В воздухе закружились первые снежинки.

А в это время по зимнему первопутку прочь от града удалялся к полуночи отряд варягов-вильцев, возглавляемый новым военачальником Жердяем. Наёмники не любят делить участь с проигравшими.

Глава двенадцатая
Водослав

Искра живы едва теплилась в изрубленном теле Борича, когда охоронцы привезли его к волхву. Тот взглянул, провёл дланями над телом и, озабоченно кашлянув, указал, куда положить несчастного воина. Охоронцы, памятуя повеление Селезня, тут же унеслись к заимке. А волхв послал своего потвору за подмогой.

– Скажи, кудесникам киевским, кого застанешь, а лепше самому Могуну или Велесдару, что тяжко весьма поранен воин, одному мне не справиться.

На помощь поспешили оба волхва и тут же принялись за дело. Мазями да заговорами затворяли раны, а снадобьями, которые вливали ложками внутрь, раскрывая деревянной пластиной сомкнутые уста, понемногу возвращали к жизни посечённое тело. Страшный сизый рубец, пересекающий лик, прикрылся тонкой прозрачной кожицей. Одно око уцелело, а повреждённое спасти не удалось, воин лишился его навсегда. На десной руке не хватало мизинца, а вместо безымянного пальца остался обрубок. Правая нога не гнулась, видать кистенём или тяжёлой палицей был раздроблен коленный сустав.

Настал день, когда раненый очнулся, и единственное око впервые отразило окружающую явь, а не образы горячечного бреда. Он осмотрелся, потом, глядя на бревенчатую стену волховской избушки, принялся вспоминать, вытягивая сквозь боль в теле да подступающую к горлу тошноту, прошлое из вязкого болота неподатливой и зыбкой ещё памяти. Сознание то почти затухало, то снова робко освещало разум. В одно из таких мгновений сквозь дрожащее марево небытия Борич узрел, будто со стороны, себя, падающего с коня, и последнюю рубку князя и горстки окруживших его охоронцев. Он видел, как падали один за другим боевые содруги, как рухнул раненый в шуйскую руку, а потом и в десное плечо Игорь. Возмущённое сознание стало пробиваться сквозь небытие, но сил не хватило, лишь страшное зрелище, как взлетело ввысь тело князя, накрепко привязанное за ноги к гибким берёзовым стволам…

– Переход, – одними устами прошептал искалеченный ближник. – Пора перехода… – речь отняла его и без того малые силы. Уцелевшее око закрылось, и он снова, как с зыбких мостков в воду, соскользнул в горячечную навь. Между разумом и бессознательностью острой занозой застряла только одна – жгучая и неподъёмно-тяжкая мысль о том, что он не смог защитить князя, не исполнил до конца свой долг воина…

С того часа все старания волхвов ни к чему не приводили. Раны закрылись и уже не кровоточили, но сознание больше не возвращалось к воину, тело не принимало пищи, только вливаемое внутрь жидкое снадобье.

Всю осень и зиму пролежал так иссечённый муж, и его жива, невидимая, но ощущаемая чуткими волхвами, медленно, по каплям покидала плоть хворого. К весне даже вливаемое жидкое снадобье тут же исторгалось, а потом иссыхающее на очах тело, которое напоминало теперь более скелет, обтянутый кожей, а не крепкого ещё недавно мужа, перестало принимать и обычную воду.

Однако видимо, на подходе к границе нави, в сознании чуть прояснилось, и сквозь истончающуюся завесу, отделяющую жизнь от смерти, он смутно услышал какие-то разговоры.

– По всем конам воин уже должен был уйти, а гляди ж ты, душа ещё держится в теле, – прозвучал голос, – даже не разумею, как он ещё жив! Один ведь из княжеской свиты уцелел. Да и то не весь, часть Мара себе на память оставила.

– Знать, не только воинская сила держит его в яви, – ответил другой голос, – а то, что не позволяет спокойно отправиться на луга Сварожии. Похоже, охоронец там и остался вместе с князем. А тут иной человек возродиться должен. И в сём, брат Велесдар, наше кудесное чародейство потребуется…

Всё опять померкло, только раз донеслись непонятные слова или чьи-то мысли о воде – нижней и верхней.

Потом было тихое журчание и тёплые прикосновения к истерзанному исхудавшему телу, похожие на касания солнечных лучиков. Что это, может быть, переход, о котором говорили приметы накануне последней сечи, уже состоялся, и душа его в божественном Ирии? Но почему ничего не видно, только звук текущей воды и тёплое прикосновение? Но переход точно состоялся, он чувствует себя другим, совсем другим. Он не ощущает себя более воином. Кто же он теперь, и где находится? Вода журчит совсем рядом… Он с великим трудом переходил в явь, будто суконная нить через тонкое игольное ушко. Часть его навсегда осталась в нави, а другая часть вместе с волшебной водой медленно перетекала в мир живых. Даже не открывая очей, чувствуется, какая она быстрая и звонкая, прозрачная и живая… Сварожья Живая Вода, текущая с небес на землю, наполняющая своей силой всё сущее… В душе что-то встрепенулось и появилось жажда. Так хочется пить… нужно попробовать дотянуться до живого звучания струй, пить… Тело было слишком слабым и коснуться звенящей струи не получилось. Но его страстное желание, кажется, кто-то услышал, и в опалённые жаждой уста влил пару глотков, холодных и чистых. Он впервые воспринял живую воду и внутренне поблагодарил. А ещё через мгновение ощутил небывалое блаженство. Единственное око его с великим трудом открылось и бывший воин узрел себя лежащим в лесном ручейке, где прохладные струи обтекали немощное тело, а сверху склонялись белоствольные, светлые, как первый снег, берёзы. Его уложили так, что голова не была погружена в воду. Искалеченное тело отозвалось на живительную силу воды и мощь столпившихся над ним дерев, и эта светлая сила незримыми медовыми каплями просачивалась в него. В своей прежней воинской жизни, когда его звали Борич, он тоже понимал знаки воды, дерев и ветра, но сейчас это было совсем по-другому. Меж ним, водой, лесом и ветром будто убрали какой-то ворожбой невидимую стену, и он теперь чуял их, почти как свои руки и ноги. Он подивился сей дивной чистоте и правде земной волшебной силы. Захотелось поделиться этими ощущениями с другими. «Если я выживу, если вода позволит мне обрести её живу, то я всю оставшуюся жизнь буду служить извечному Истоку и нести его силу людям, которые, как и я сейчас, в ней так нуждаются!» – дал сам себе зарок бывший воин.

Княгиня Ольга, сидя в тени под сводчатой аркой своего нового терема и занимаясь вышивкой белого платка на пяльцах, издали наблюдала, как трёхлетний Святослав на лужайке сражается деревянным мечом со своим кормильцем и наставником Асмундом.

Люд киевский возгневался коварством древлян, казнивших Игоря страшной казнью, повсюду зазвучали призывы праведной мести и наказания злых искоростенцев.

Немедля поспешили в Новгородчину княжеские охоронцы, чтобы доставить в Киев малолетнего княжеского наследника Святослава.

К весне они благополучно прибыли. Теперь вместе с ним, воеводой Свенельдом и Киевской дружиной, пылающая жаждой мести княгиня Ольга собиралась идти на Искоростень.

Все недавние ужасные события скрашивались возвращением сына из дальней Новгородчины. Теперь она может быть с ним, ласкать, гладить по голове, прижимать к себе и не чувствовать себя такой несчастной и одинокой. Правда, всё время находиться с сыном не получается, – большую часть времени и внимания забирает опека Асмунда. Ольга поначалу воспротивилась опасным забавам с мечами да копьями, пусть и деревянными, да на защиту Асмунда встал Свенельд. Он холодно и веско образумил её краткими словами: «От сих «забав» будет зависеть жизнь твоего сына!» И Ольга, скрепя сердце, смирилась с мужским воспитанием ненаглядного чада. А тут ещё против древлян с ним идти, каково оно будет?

Стараясь отвлечься вышиванием и погрузившись в подсчёт крестиков на узоре, она не сразу обратила внимание на крепко припадающего на одну ногу скособоченного человека, неспешно двигавшегося по берегу реки. Неизвестный муж поглядел на Святослава с наставником, а потом мельком взглянул на княгиню. Однако от этого мимолётного взора Ольга невольно вздрогнула: лик калеки был обезображен жутким шрамом, который тянулся от самого уха. Одно око отсутствовало напрочь, а на руке вместо некоторых пальцев виднелись обрубки.

Словно почуяв, насколько он здесь чужой и лишний, скособоченный незнакомец поспешил удалиться вверх по течению реки.

– Кто это? – спросила у охоронца, застыв с шитьём в руках, княгиня.

– Это Водослав, мельник. Мельницу заброшенную обновил тут недалече, в дне пути, теперь брашно и крупу мелет, окрестный люд рад, дело ведь нужное…

– Страшный он, аж мороз по коже побежал, – передёрнула плечами Ольга.

– То только с виду, а в душе он добрый. Рекут, не только тонкую муку делает, но и людей от хвори избавляет, и даже судьбу многим предсказывает.

Слова охоронца несколько успокоили княгиню, однако чувство нежданно нахлынувшего страха затаилось где-то внутри.

А ночью во сне она узрела окровавленного Игоря с мёртвыми остекленевшими очами, идущего прямо к ней с вытянутыми руками.

– Чего, чего ты от меня хочешь? – наполняясь вязким ужасом, как чаша свежескачанным мёдом, хотела закричать и убежать Ольга, но ноги не двигались, а из уст вырвался только хрип.

Игорь молчал, потом вдруг приблизился, и Ольга увидела страшный шрам, рассекавший лик от правого уха.

Ужас сдавил грудь княгини так, что она не могла вздохнуть. Сейчас окровавленная рука мужа дотянется до неё… Ольга рванулась из последних сил и… проснулась. В каменном тереме стояла тишина и было темно, хоть глаз выколи. Видно, теремная девка приснула, негодница, и хорос погас, а ночь выдалась безлунная. «Как в могиле», – пришла холодная мысль, созвучная сну. Ольга уже хотела позвать девицу, но не стала, только боязливо выпростав руку из-под покрывала, поспешно перекрестилась на невидимый образ Богородицы в Красном углу горницы. Слегка прояснившимся разумом вспомнила, что привидевшийся во сне ужасный шрам она видела накануне у безобразного мельника, и неприятный суеверный холодок вновь пробежал в душе. «Может, приказать удалить его отсюда? По виду, так сущий дьявол. И охоронец говорил, что колдун. Ещё Святослава напугает…». Ответ откуда-то свыше пришёл быстро: видение окровавленного Игоря, протягивающего руку. «Ведь в следующий раз может и дотянуться до горла своей железной, как клещи, десницей…» В иной раз она бы рассказала всё отцу Бремеру, но пастор с помощником погибли, и обратиться теперь не к кому. Ольга вспомнила пылающую мовницу и ей стало ещё страшнее. Она, конечно, христианка, но силу волхвов-колдунов не раз видела, и опасалась её пока больше, чем надеялась на заступничество нового бога.

От волхвов и чародеев ничего скрыть невозможно, о том она ведала ещё с детства. «Нет, пожалуй, не стоит трогать старого мельника, как там охоронец его назвал, Водослава, – поразмыслив спокойнее, решила княгиня. – Мне нынче только противостояния с волхвами не хватало, – окончательно и оттого вслух разрешила ночные страхи и размышления Ольга. – Сейчас надобно пресечь досужие сплетни и слухи всякие о смерти Игоря. Чтоб в памяти людской осталось только одно: убили князя киевского злые древляне из-за дани, и всё! Ох, как нужна поддержка настоящего духовника, как не хватает отца Бремера, упокой, Господи, его душу! – Ольга перекрестилась на Святой угол. Рассвет уже пробивался в цветное оконце её спальни, стены заиграли красками росписей, холодная тьма затаилась лишь в углах, особенно в том, где стояли образа, и тускло мерцала лампада, что душа умирающего в обречённом теле. – Нужно будет, пожалуй, послать кого в Моравию, к Олегу, пусть подыщет достойного пастора, чтобы помогал советом и наставлениями истинной христовой веры держаться. Ох, как тяжко её соблюсти, средь язычников обретаясь! – снова вздохнула Ольга. – Но волхвы и язычники – это потом, ещё не пришло время. Сейчас главное – поквитаться с древлянами!»

И она окунулась в новые размышления.