Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 331 страниц)

Погибших хазар собрали их пленные воины и закопали в овраге за околицей. Хазарское оружие и добрые лошади были по-братски поделены между северянами и киянами.

Жлуд пригласил гостей в свой терем, стоящий на самом высоком мысу.

За гостеприимным столом, вокруг которого суетились хозяйка, дочь и помощники черниговского князя, собрался настоящий воинский совет. Да и не мудрено – после тризненной стравы предстояло решить дела давно назревшие.

– Благодарим тебя, княже Вольг, за своевременную подмогу. Мы-то уже в мыслях с жизнью простились, – вздохнул Жлуд. – А для упреждения подобного дозорные сотни или полк дозорный создадим.

– Заставы для тех воев укреплённые на кордоне соорудить, чтоб в случае чего могли не только знак подать, но и ворога хоть ненадолго задержать, – добавил Черен.

– Одних застав мало будет, грады порубежные ставить надо по кордону хазарскому, – молвил веско Ольг, – без того покоя не будет от охотников за невольничьим товаром.

– Что кордоны крепкие надобны, спору нет, – молвил Жлуд. – Мастеров, скажем, чтоб грады рубить, мы ещё найдём, а вот воинов для них тяжко будет сыскать, ведь пахать, и сеять, и бортничать, и ремесленным делом заниматься надо, иначе и дань-то платить не с чего будет!

– Ты, Жлуд, рассуждаешь как князь Северянский, – отвечал Ольг. – Только отныне княжество твоё – часть Руси Великой от Ладоги до кордонов хазарских. А сие значит, что кордоны восточные теперь общая наша забота. Значит, будут в тех градах порубежных и мастера, и вои, сколько потребуется, и от словен новгородских, и от кривичей, и от чуди, и от веси, и от мери, и от Киева.

– Вот это ладно будет, благодарим, княже! – почти одновременно довольно воскликнули боярин Негода и боярин Черен.

– Не менее важно, как о нарушении ворогом тех кордонов упредить борзо, – молвил далее Ольг. – Добро, что в сей раз изведыватели наши сработали, а кабы не успели мы на помощь?

– Со знаками особо мудрить нечего, исстари дымами знак подавали, как враги приходили, – молвил старейшина Чигирь. – Сейчас ту старинную цепочку восстановить надобно.

– Княже, я с воинами своими проеду от кордонов наших до ближайших к ним поселений и посчитаю, где и сколько тех постов знаковых должно быть. Заодно люду в градах да весях радостную весть донесу, что свободны мы ныне от ига хазарского, под защитой князя Киевского и Новгородского, который отныне берёт с нас только лёгкую дань! – возбуждённо воскликнул боярин Негода, готовый тут же сорваться с места и лететь со своими быстрыми отрядами по всей земле Северской.

– Негода, ты хоть угощений отведай перед дальней дорогой! – отвечал, уже улыбаясь, Жлуд.

– А я давно спросить хотел, – молвил киевский князь, – а отчего вы северянами зовётесь, ведь и вятичи, и радимичи, и кривичи, не говоря уже про словен новгородских, намного севернее вас обитают?

– Мы, княже, как и многие племена, пришли сюда с Дунай-реки, – огладив седую бороду, неторопливо ответствовал волхв Мстибог. – А северянами зовёмся оттого, что при жизни своей между Дунаем и Турасом, который теперь Тирасом зовут, были мы самым северным племенем среди тирасийцев, или фракийцев, как наших предков на греческий манер прочие народы величали. После прихода булгар волжских, занявших наши земли, ушли мы с полудня и осели на берегах Десны, Сулы, Псёла, Сейма. Занимаемся тем же, чем занимались деды и прадеды наши, – землю пашем и сеем, скот разводим, бортничаем, добываем и куём железо, медь, серебро. Железа болотного тут вдосталь, ведь болот и речек хватает, а мастерство у нас в крови издревле.

– Грады ваши добре укреплены, частоколы высокие дубовые, валы да рвы глубокие, – заметил воевода Бобрец.

– Так жизнь заставила, – ответил князь Жлуд, – ведь обитаем мы как раз на рубеже с хазарами да печенегами. Выходит, что и ныне те укрепления дали нам возможность выстоять и подмоги вашей дождаться.

– Возблагодарим, братья, предков наших многомудрых и богов светлых, что нынче даровали нам победу, – зычно молвил князь Ольг, вставая и вздымая свою чару с хмельным мёдом.

Все поднялись и дружно сдвинули чары.

– Так нам, северянам, издавна и тёмные боги в помощь становились, – молвил волхв Мстибог. – Ведь сказано в волховских книгах, что «Чернобог с Белобогом сражаются и тем Сваргу удерживают». Так что все наши боги уважения и почёта достойны!

– А что скажете, братья, о соседях ваших, вятичах и радимичах, пойдут они под крыло Киева? – опять спросил Ольг. – Они ведь тоже дань хазарам платят.

– Радимичи, скорее всего, пойдут, они от хазар так же, как и мы, страдают, – молвил боярин Черен, – а вот за вятичей не уверен. Слишком тесно они с хазарами повязаны. У них даже свой торговый двор в Итиле хазарском имеется, а уж в Булгаре и других градах Волжской Булгарии вятских купцов не счесть. Живут богато, многие в войске хазарском служат по своей воле, дань платят, но довольны, что защиту от хазар имеют.

– Слыхал я даже, что булгарские купцы недовольны тем, что вятичи много товара в Булгарии перепродают и тем у них барыш отбирают, – добавил Чигирь.

После трапезы Жлуд вдруг предложил:

– А что, князь Вольг, не желаешь ли проехаться по градам нашим, ну хотя бы в ближайшие, ведь, кроме Чернигова, да и то частью порушенного, иных ты не видал, а мы отныне вместе, не так ли? – и лукаво прищурился.

– Хочешь сказать, князь, коли хозяйство принимаешь, то поглядеть хоть для порядка надо? – на короткое время задумался Ольг и тут же быстро ответил: – Согласен, основную дружину отправлю с воеводами, а сам на землю Северскую гляну.

Насыпав высокий курган и поместив в него сосуды с прахом сожжённых соратников, киевская дружина разделилась. Варяжская дружина Фарлафа вместе с северянским Негодой двинулась на полуденный восход, решать вопросы с хазарами, а воевода Бобрец повёл своих в Киев, и первая дань от земли северян тоже потянулась в столицу уже единого ныне Киевско-Новгородско-Искоростеньско-Черниговского княжества.

На восход отправился и небольшой караван во главе с Молчуном. Десяток полонённых хазарских сборщиков дани и несколько сорочков меха предназначались для печенежского Джамал-хана, так вовремя известившего Киев о проходе хазарского воинства на северян. Именно при сём молодом хане доверенным советником пребывал изведыватель и давний знакомец князя Ольга Кулпей.

Северяне принялись восстанавливать разрушенные строения в градах и весях, ведь дело шло к зиме и без доброго жилья её нипочём не пережить. Князь Жлуд велел из княжеской казны и вернувшейся части серебряных монет помочь пострадавшим от набега людям, особенно тем, чьи кормильцы погибли в схватке с хазарами. Сам же с полусотней конных воинов отправился вместе с князем Киевским и его охороной в поездку по главным градам северянской земли, хоть время для поездки было не самое доброе. Оттого в Новгород-Северский не поехали, посетили Любеч, Листвен и ближайшие к ним и вернулись к Чернигову. Князь северян просил погостить у него ещё, да Ольг чуял, что пора уже ему в Киев.

Долгий осенний дождь то сеялся надоедливой моросью, то пускался сильнее, всё более проникая через одежду и наброшенные на плечи волчьи и бараньи шкуры или войлочные накидки, которые воду пропускали не сразу, но обильно напитывались влагой и становились всё тяжелее. Скоро сгустились не то ранние осенние сумерки, не то плотная морось.

– Что-то реки не видать, а ведь давно уже должны вдоль берега идти, – повернулся Ольг к Руяру. – Надо было всё ж проводника у черниговского князя взять, когда он предлагал.

– Дак я думал, что дотемна к реке выйдем, а там уже вдоль берега до самого Киева, куда ж прямее-то! – виновато отвечал сотник, зябко передёргивая плечами. – Видать, от того леска нам надо было ошую брать, а мы…

– Ладно, нам бы жильё какое найти или, на худой конец, навес для сена, чтоб огонь развести да обогреться, – молвил князь, останавливая коня и оглядываясь по сторонам.

– Первый десяток – ошую, второй – одесную, третий – прямо, – разъехались шагов на семьсот-восемьсот и погляделись, потом сюда и доложить.

– Есть, сотник, нашёл! – сообщил радостно молодой дружинник, возвратившись из темноты.

– Жильё нашёл? – с надеждой спросил сотник.

– Пока только дорогу езженую, но раз дорога, то и жильё должно быть где-то, колея ещё не полностью дождём размыта.

Недолго думая отряд двинулся по дороге и к полуночи оказался у какой-то северской веси в несколько полуземлянок, от которых уютно тянуло запахом дыма.

– Здесь, боярин, ляжешь, на печи, а стременной твой внизу, на тёплой лежанке, продрогли-то вон как, – молвила озабоченно хозяйка, расстилая овечьи шкуры на печи и старый тулуп на невысокой лежанке подле. – Сколько поместятся, на полатях да на лавках улягутся, остальные по соседям, я уже договорилась.

– Эх, хозяюшка приветливая, боюсь, как бы печь тебе не развалить, тяжёл я, лепше пусть мой молодой да лёгкий стременной на печь лезет, а уж я на лежанке, – молвил Ольг.

– Ложитесь сами, как знаете, а печь моя и не такую тяжесть выдержит, добрый мастер её лепил, за то не беспокойся, – махнула рукой жена. – У нас печи хоть и из глины делают, да ставят их до того, как стены избы возводят, и обжигают печь большим огнём изнутри и снаружи так, что становится она крепче камня.

– Погоди, хозяйка, а твои-то где спать будут? – спросил Ольг, с трудом сбрасывая с себя мокрую верхнюю одежду, перед тем как улечься на такую уютную после промозглой осенней слякоти лежанку, пахнувшую дымом и печёным хлебом.

– Я нынче ложиться не буду, а муж там, за печкой, – ответила жена.

– Муж. Так где же он, отчего мы его не видели? – вопросил молодой стременной, умащиваясь на печи.

– Не ходит он, оттого и не видели.

Она прошла за большую занавеску, что отделяла запечье от остальной части жилища. Послышался её тихий говор, потом некоторая возня, видно, хозяйка переворачивала мужа, который постанывал и что-то тихо бормотал.

– Хозяйка, может, помощь нужна? Так я… – предложил стременной, и речь его оборвалась на полуслове – утомлённая и промёрзшая плоть сладко погрузилась в тёплые объятия дрёмы.

– Я ночью работать люблю, оттого светло будет, – предупредила жена, выходя из-за занавеса.

– Нам, хозяюшка, после такой дороги и солнце не помеха, не то что твои лучины да сальные плошки, – ответил могучий сотник, с удовольствием укладываясь на широкой лаве, прикрывшись старой овечьей шкурой.

Прошло немного времени, и дом наполнился сладким сопением, а потом и богатырским храпом усталых воинов, который почти заглушал тихие переливы деревянных коклюшек, что, будто живые пичужки, ловко порхали в руках мастерицы.

Отчего-то проснувшись среди ночи, Ольг вначале не понял, что за странные звуки прорываются сквозь сопение и храп его воинов. Он повернул голову и узрел хозяйку, которая сидела над округлой подушкой и быстрыми движениями творила некий узор, отсюда невидимый. Князь некоторое время завороженно глядел на ловкие движения тонких пальцев женщины, а потом почувствовал, что сон вовсе покинул его. Потрогал порты, лежащие выше на печи, и нашёл их почти сухими. Осторожно стянул их, стараясь не потревожить сладко спящего на печи стременного, оделся и, тихо ступая по толстым добротным доскам пола, вышел из-за занавеси. Только теперь он заметил повсюду на полочках с посудой и прочей домашней мелочью кружевные салфетки. Он подошёл к мастерице, и половицы всё-таки заскрипели под тяжестью его могучего тела. Хозяйка лишь мельком глянула на него и снова вернулась к работе. Ольг же загляделся на почти законченный узор, всё более погружаясь в бесконечность переплетений узелков и вставленных, подобно звёздам, небольших речных жемчужин, что живым светом переливались даже при скудном освещении двух сальных светильников. Знак Рода в центре и отходящие от него сложные переплетения жизни и смерти, знаки плодородия и засеянного поля, Перуница с рогом в руке, наверное, летит к лежащему на поле брани витязю… Какая-то необычная картина, которая всё больше притягивала его внимание и переходила постепенно из тонких нитей узоров в живые образы. Вот Перуница склонилась над бездыханным телом раненного в грудь воина, поит его из рога вечной жизни, чтобы душа витязя легко перенеслась в Ирий, в войско отца-Перуна… Ольг тряхнул головой, освобождаясь от яркого видения, и невольно прошептал:

– Да ты и впрямь волхвуешь, мастерица!

Жена повернула голову и, как бы впервые узрев могучего воина, смерила его долгим взглядом. Затем молвила тоже негромко, чтоб не разбудить спящих:

– А ты, боярин, видать, не прост, коли так знаки читать умеешь…

– Для какой красавицы сие изделие? – спросил вместо ответа князь, ничуть не обращая внимания на то, что жена назвала его боярином. В дороге при посторонних никто из ближников не называл его князем. Чаще боярином или темником.

– Я на заказ не делаю, а только что Матерь-Мокоша укажет, – ответила мастерица.

– Коли так, то сие волшебство я у тебя куплю, когда готово будет. Отдашь? – спросил гость.

Жена глянула на свою работу, потом поглядела куда-то в тёмный угол дома и ответила:

– Как Мокоша с помощницами управят, а наперёд загадывать я не могу. Мало ли как нити свяжутся, могут и не связаться вовсе. Так что не обессудь, боярин.

И деревянные коклюшки опять ожили от прикосновений ловких перстов.

Постояв ещё немного, Ольг отыскал свои сапоги, вышел на улицу и с удивлением увидел, что дождя более нет, а над ним сияет чистое звёздное небо, будто тонкий узор с жемчужинами, только что вытканный мастерицей. В воздухе чувствовался первый заморозок.

Когда же поутру собрались двинуться в путь, то обнаружили, что весь, приютившая их, находится почти на дороге из Чернигова в Киев. А ещё более удивило то, что река Десна, которую они так и не смогли найти в сырой и дождливой ночи, оказалась тут же, с другой стороны этой самой дороги, всего в шагах двухстах от неё.

– Да-а, дела! – воскликнул озадаченный Руяр, виновато оглядываясь на князя. – Никак Леший попутал, сам понять не могу, как вышло-то? – оправдывался Свентовидов воин.

Князь же думал о своём и, похоже, совсем не был расстроен проказами Лешего.

Приняв повод от стременного, он поклонился вышедшей проводить их хозяйке.

– Дякуем красно, хозяюшка. А печь твою и вправду добрый мастер ладил, сладко спится на ней и силы прибывает. Лада тебе в дом и мира, пусть разор и беды мимо проходят да в дверь не заходят. – И Ольг, неожиданно ловко для его могучего тела, взлетел в седло.

– Да и вам, воины славные, благодарность великая, вон как споро мужа помогли в кои веки хорошо попарить, аж светится, да ложе подправили, да дров напилили, мне-то одной сие ох как тяжко делать, – радостно молвила жена.

– То, хозяюшка, наш долг воинский, позаботиться о собрате своём, рану в сече получившем, – прогудел сотник Руяр.

– Дороги вам лёгкой и доли доброй! Храни вас Даждьбог с Мокошью! – И северянка долго стояла на дороге, провожая воинов, пока они не исчезли из вида.

Обратную дорогу, гулкую от прикосновения к земле холодных перстов самого Велеса, князь помнил урывками, потому что хоть и удалялся от землянки кружевницы, да продолжал вести с ней незримую беседу. Со своими шустрыми коклюшками она представала перед его внутренним взором как одна из помощниц самой Мокоши, прядущей нить человеческих судеб, как Берегиня всего северянского рода-племени. Как знак любви и верности своему изувеченному мужу, хранительница домашнего тепла, которая словно ждала их в затерявшейся средь лесов веси со своей обожжённой до звона глиняной печью, чтобы накормить и обогреть. Он не думал о ней как о жене, не помнил, красна ли она ликом, а просто беседовал по душам и понимал, что она платит ему тем же. Беседа их прервалась, только когда отряд въехал в пределы киевских пригородов и потянулись знакомые поля, пустыри, дворы и амбары.

Уже возвращаясь в свою светлицу, князь вдруг вспомнил, что даже не знает, как зовут мастерицу.

– Негоже, вот что значит, коли сто лет с жёнами дел не имел, даже имя спросить забыл, – ругнул себя Ольг.

В Киеве привычным валом накатили княжеские заботы, но нет-нет да вспоминал Ольг удивительную жену, что волхвует по ночам над своими оживающими коклюшками. Особенно образ её являлся по ночам, когда не спалось и никто не мешал своим присутствием и вопросами. А может, это кружевница садилась в ночи за своё волхвование и тоже вспоминала «боярина»?

Дел в разрастающемся княжестве было невпроворот. Желая раздвинуть полуденные кордоны, Ольг неожиданно встретился с упорным сопротивлением тиверцев и уличей.

Следующей осенью князь вновь обратил свой взор на полуночный восход.

– Идём к радимичам и вятичам, – повелел он. – Нужно договориться с ними. Пусть меха и серебро северное потечёт в киевскую казну, а не служит усилению Хазарского каганата.

К остановившейся у града Добрянска княжеской дружине прибыли посланцы радимичей: осанистый седовласый боярин и крепкий молчаливый темник годов сорока.

– Поразмышляли мы, князь Киевский, над твоим предложением, не скроем, к северянам, соседям нашим, ещё летом наведались, – степенно рёк пожилой боярин. – Дело-то важное, потому крепко должно быть обдумано, сам разумеешь.

Ольг терпеливо ждал, понимая обстоятельность сих людей.

– Так вот, князь, собрали мы сход и решили, – коли ты хочешь, чтоб мы тебе, как и хазарам, платили по шелягу от рала, а взамен обещаешь защищать нас так же, как ты северян защитил, то мы согласны.

– Хазары враги мне, а защита люда славянского, кровнородственного – честь и обязанность. На том стою я и дружина.

– И людей в дружину твою дадим, потому как понимаем, – коль собрать вместе дружины словенские, полянские, северянские да наши, то у хазар духу не хватит такую силу трогать, – веско добавил к словам боярина темник.

– Потому наш князь Радослав приглашает тебя, князь Вольг, погостить у нас да принять дань, как раз время полюдья приспело.

Пройдя земли радимичей, дружина Ольга по первому снегу, пока тонкой пеленой прикрывшему уже схваченную морозами землю, прибыла к Оке-реке, на которой сидели вятичи. И им также было предложено платить дань князю Киевскому.

Из стольного града Дедославля выехала целая свита всадников, впереди трое, одеты добротно, держались с достоинством.

– Значит, ты будешь Вольг, князь Киевский? – прищурив синее око, спросил главный, с волосами и бородой цвета спелой ржи. Одет он был в ладные доспехи, плечи покрывал белый шерстяной плащ. – А я князь Вятский Коловрат. Ты, князь Киевский, зовёшь нас, вятичей, под своё крыло и хочешь, чтоб мы дани хазарам более не платили, а платили тебе?

– Верно разумеешь, князь Коловрат. И что же ты решил? – Ольг выдержал взгляд собеседника.

– С купцами нашими, боярами да старейшинами обсудили мы сие дело и решили, что нет нам резону с хазарами в раздоре быть. Ты от нас за тысячу вёрст, а хазары с булгарами рядом, – ответствовал тот.

– Большая часть вящих людей нашего княжества живёт торговлей, а торговля вся через хазар да булгар идёт, так что нам смысла нет рубить сук, на котором сидим. Не обессудь, князь Киевский, но нет нам выгоды от того, что ты предлагаешь, убыток один, – добавил круглолицый и дородный боярин с сединой в висках и бороде.

– Я разумею, что вас, «людей вящих», хазары да булгары не шибко обижают. А что думают о моём предложении те вятичи, что землю пашут, охотятся, скот разводят, ремеслом живут? – пронзительно глядя на посланцев, сдержанно молвил князь. – Они-то теряют родичей, жён и детей, хлеб выращенный и мёд собранный, когда тархан с воинами хазарскими за данью приходит!

Посланники снова переглянулись меж собой, поперешёптывались, и круглолицый отвечал, стараясь не выказать своего раздражения:

– Мы в самом деле люди не ремесленные и не скотоводы, да благополучие княжества Вятского от нас вперворядь зависит, оттого нам и решать, кому дань платить и под чьим крылом земле нашей лепше жить.

Посуровел ликом могучий князь, блеснул зелёными очами.

– Что ж, будь по-вашему, только мыслю, зря вы так поступаете, да пусть нас боги рассудят…

Возвращались через Чернигов. Погостили у князя Жлуда. Он к тому времени уже собрал со своего княжества обозы с пушистой данью, которые Ольг велел присоединить к тяжёлым возам с радимичским серебром и под охраной отправить в Киев.

Коли сильно захочешь, то и дела сложатся так, как тебе надобно. Пользуясь столь удачным случаем, не преминул князь на обратном пути заехать в безымянную северянскую весь.

На сей раз день был солнечный, и мастерицу они застали на огороде. Она убирала капусту. Завидев подъезжающих верховых, заторопилась к ним. Прошлый раз в темноте, при лучине и сальных светильниках, хозяйка ему показалась старше, а сейчас оказалась довольно моложавой женой, с лучиками-морщинками у глубоких внимательных очей.

– Мороз не сегодня завтра должен ударить, вот и решила убрать, – пояснила она, омывая руки в небольшом ручье, что протекал по краю её огорода.

– Жадан, Стимир, подмогните-ка! – велел Ольг.

– Да это мы мигом, чай, не людские головы рубить! – подмигнул Жадан. – Куда складывать урожай?

Показав воинам место в вырытой яме и велев потом засыпать кочаны соломой, а сверху землёй, чтоб не достал мороз, хозяйка, утирая покрасневшие кисти передником, пригласила гостей в жилище, но с «боярином» вошли только двое, да и те, окинув землянку зоркими очами, доложились: «Никого!» – и опять вышли во двор управляться с лошадьми.

– А где же хозяин? – спросил Ольг, усаживаясь на лаву у стола.

– Нет его… помер ещё зимой, так что в жалобе я, – тихо вздохнула северянка, разжигая плошку, чтобы было светлее, и снимая шерстяную шаль. Вместо венца со звонкими подвесками на голове у неё был тёмный плат. – А ты за кружевом приехал? Я знала, что приедешь, никому не отдавала. Ладно так вышло, вот, гляди, боярин! – Мастерица разложила на чистой, окрашенной мареной холстине белоснежное изделие. На тёмном холсте узор был особенно виден. Ольг, поднявшись, принялся разглядывать законченную работу и подивился про себя, что ни воина, ни Перуна, которые виделись ему в прошлый раз, на узоре нет. В центре с поднятыми руками стояла рогатая Мокоша, а подле неё Доля и Недоля. Отходящие от них нити, переплетаясь, превращались в дивные цветы и неведомых птиц.

– Так тут вроде витязь был раненый и Перуница с рогом в руке… – неуверенно молвил Ольг.

– Коли зрел тогда, то, может, снова узришь – и Перуницу, и витязя, да и не только их, – нисколько не удивилась его словам мастерица. – Жена здесь одно увидеть может, муж другое – каждому своё. Плести-то долго приходится, о многом за это время передумаешь, может, что из тех мыслей в узелках и запуталось, кто ж его знает.

– Выходит, узелки твои не из обычных нитей связаны, коли за нити образов потянуть могут, что в душе человеческой рождаются, – негромко проговорил «боярин», продолжая глядеть на кружевной плат. Тени разных образов успели проскользнуть за это время перед ним, неожиданно появляясь и так же нежданно пропадая. – Сколько же стоит сия красота? – перевёл на мастерицу взгляд «боярин» и тут же умолк, потому что встретился с улыбкой мастерицы, которая смотрела на него, как смотрят взрослые на несмышлёных детей. В ушах зашумело, ноги вдруг ослабели, и Ольг невольно опустился на широкую лаву. Он вспомнил! Так глядела на него и улыбалась та кельтская женщина, что вложила ему в руку торквис на торжище в Галлии и сказала: «Это для твоей сестры». Быть не может, точно такой взгляд, но сколько прошло времени?! И это Черниговщина, а не Галлия! В ушах глухо шумело, как от приложенной к ним морской раковины, а он всё сидел и глядел пред собой, и был одновременно в настоящем и в далёкой юности, когда впервые встретился с Рарогом и отправился с ним в дальний поход.

Видя, что с боярином что-то не так, хозяйка проворно юркнула в сени и принесла в глиняной кружке холодной воды. Ольг отпил и, как тогда, положил в длань с чуткими пальцами весь свой кошель.

– Да ты не в себе, боярин, многовато будет! – воскликнула жена, вовсе растерявшаяся от такой нежданной щедрости.

– Бери, бери! – отводя её руку с зажатым в ней кошелём, не то умоляя, не то приказывая, молвил «боярин». – Так надо!

– Да для кого же ты сей плат покупаешь, жены-то у тебя нет? – всё ещё растерянно проговорила мастерица, держа в руке кошель и не зная, куда его деть.

– Отчего же нет, может, и есть, откуда ты ведаешь, иль ухожен я столь худо, что на женатого не похож? – приподнял белесую бровь Ольг.

– Уход за тобой добрый, – ответила мастерица, – да в очах твоих вижу, что нет у тебя не только жены, но и просто любимой женщины, вольный ты и одинокий, что дикий конь, хоть и в табуне.

От этих её слов Ольг неожиданно рассмеялся.

– Ну, мастерица, такого мне ещё никто не сказывал! – Потом стал серьёзным и негромко признался: – А ведь правда твоя, сей плат для сестры предназначен, а жены или любимой у меня нет. Была когда-то, так давно, что уже и не верится, что была. – Он замолчал, глядя в одно ведомое только ему место в далёком времени. – Любил я её сильно… Чтоб добыть доброе приданое – отец-то у неё купцом был, до денег жадный, – нанялся даже к нурманам на службу. Только она меня не дождалась, за богатого да знатного вышла.

– Она тебе отказала? – с некоторым удивлением произнесла кружевница.

– Нет, но цену за своё согласие стать моей женой слишком высокую запросила… – «Боярин» замолчал.

– Значит, не любила по-настоящему, – покачала головой вдова. – Когда любишь, о деньгах да званиях не мыслишь и за любимого человека более чем за себя самого переживаешь, нет, не любила она тебя, верно тебе говорю, как жена.

– То я и сам давно уразумел. Хорошо, что сына нашего ко мне прислала, он стал добрым воином.

– Сына прислала? Да ты счастливый отец, у тебя есть наследник. Был и у меня муж, и дети, и звонкое весёлое хозяйство с песнями в поле да слезами дома, коли кто заболеет из деток. Всё было, – так же задумчиво молвила мастерица. – Теперь муж помер… – Жена тяжко вздохнула. – А две дочери мужние, одна в Чернигове, а одна за вятского купца вышла, далече теперь… Вот я одна и кукую, заботиться, кроме себя, не о ком, а самой много ли надо. Коза, куры да огород. С этим пустяковым хозяйством после того большого, что у нас было, пока справляюсь, соседи, дай им Даждьбог здравия, помогают. Зато в ночи сажусь за плетение, и поверишь, летит душа, будто на крылах волшебных…

– Я сам тот твой полёт волшебный зрел, мастерица…

– Снежаной меня зовут…

– А я Вольг, – на местный манер представился «боярин».

Они перестали замечать, как течёт время, просто говорили о разном, будто перебирая невидимые коклюшки, на которых намотаны нити воспоминаний, из коих сплетался чудной и нежданный узор.

Только когда сотник вошёл в сени и некоторое время озабоченно потоптался там, задев какую-то корчагу или ещё что-то, они как бы вынырнули из мира грёз в повседневную Явь. Масло в плошке выгорело, в доме было почти темно, только белёная громада печи выделялась почти живым, замершим на время существом.

– Боярин, – высунув голову из сеней, решился спросить Руяр, – нам, того, в обратный путь бы дотемна отправиться, вечереет уже…

– Как вечереет? – удивились оба, князь и вдова.

– Обыкновенно, солнце садится, – молвил сотник, сам озадаченный тем, что их суровый князь вот так просто просидел полдня за разговором с обычной женой.

Когда Ольг передал сестре кружевной плат, та несколько подивилась, развернула его, посмотрела, потом как-то странно глянула на брата, но ничего не сказала.

– Вятичи не хотят под руку Киева идти, – перевёл на другое разговор Ольг, – как мыслишь, стоит ли их подчинить силой?

– Ты здесь с уличами и тиверцами воюешь, а иметь пожарище раздора ещё и на восходной оконечности княжества…

– Я тоже так думаю, – согласился Ольг. – Дякую тебе, мудрая советчица! – Он приобнял сестру.

– И тебе дякую за подарок, давно столь чудной вещи в руках не держала.