Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 331 страниц)

Глава четырнадцатая

1

Добрыня вместе с митрополитом Михаилом прибыл с докладом к великому князю Владимиру. Он встречал их в тронной палате в присутствии членов Боярской думы.

– Народ новгородский крещен в реке Волхове, – доложил митрополит.

– Без крови?

– Было буйство, но об этом тебе лучше расскажет Добрыня Никитич.

– Яро сопротивлялись, дядька?

– Они прознали, что мы идем, великий князь, – неторопливо начал былинный богатырь. – Спалили церковь Преображения Господня, убили всех тиунов, разграбили боярские дома. Я послал Путяту в обход, но они встретили его, и переправиться через реку с ходу не удалось. Путята прислал гонца, и я бегом повел дружину к другому концу…

– Митрополит – тоже бегом? – усмехнулся великий князь.

– Митрополита Михаила на коне доставили в Новгород люди Ладимира. Уж после того, как я пожаром остудил новгородскую вольницу.

– Город спалил?

– Отстроят, они его первыми палить начали, – пояснил Добрыня. – А потом… Путята мне как брат, а когда брата убивают – как спасти? Это я бежал и на бегу думал: как?.. Как врагов от него оторвать?

– И решил полгорода спалить? – Владимир прищурился. – Так, что ли?

– А что было делать?

– Правильно решил, дядька мой многомудрый! – рассмеялся великий князь.

Вошел Ладимир. Услышав последние слова великого князя, заметил хмуро:

– Что правильно? То, что главные смутьяны в сумятице из Новгорода ушли?

– А твои люди, Ладимир, куда глядели? – строго спросил Добрыня. – Они же вместе со мною в Господин Великий Новгород вошли. Сказали, что должны взять волхва Богомила со служкой его и тысяцкого Угоняя.

– Не нашли они их, – с досадой сказал Ладимир. – Как сквозь землю…

– Их служба, не моя. Я город жег, Путята с мечниками мечами отмахивались, а что твои работнички делали – это ты с них спрашивай.

– Да уж, спроси, – великий киевский князь строго свел брови. – Врагов надо давить в зародыше.

– Да я… – начал было Ладимир.

– Я сказал!

Ладимир низко поклонился и быстро вышел из тронной палаты.

Среди думских бояр прошелестел говорок.

– Молчать! – оборвал Владимир. – Нам предстоит киевлян крестить, вот об этом и думайте.

Дума примолкла.

– А чего же до сего времени не крестил? – спросил Добрыня Никитич.

– Тебя ждал, дядька. Великие дела в одиночку не делают. А тут – на века.

– На века, – подтвердил Добрыня.

– Отдохни с дороги. Завтра всё решим.

Богатырь поклонился и вышел из тронной палаты.

2

Великий князь Владимир утром принял Добрыню, и говорили они на сей раз без посторонних ушей. Слишком уж важной была беседа.

– Тебя, дядька, ждал, чтобы самое главное для Руси дело свершить. Если хотим дальше жить без мятежей, надо Киевскую Русь крестить в православную веру.

– Надо, – согласился Добрыня.

– А у нас в Киеве – идолы языческие.

– Убрать.

– Вот твои дружинники и уберут. В первую голову – Перуна, тобой присланного. В Днепр, пусть поплавает. А за ним – остальных. И – у всех на глазах.

– Сперва я идола мечами иссеку.

– А потом – палками его, палками! Да на глазах у киевских язычников.

– И к хвосту конскому привяжу. А лошадь выберу самую шелудивую.

Бог дружинников Перун нравился Добрыне, хотя сам Добрыня давно уже стал христианином. Верховный бог славянского пантеона был огромен и ладно, старательно вытесан из доброго дуба. А еще у киевского Перуна была серебряная голова и золотые усы. Добрыня когда-то прислал его великому князю в Киев. Тогда Владимир собирал всех славянских богов. Теперь вот всех повелел изрубить. Как тогда в нем Бога не было, так и сейчас он им не обзавелся…

Так думал Добрыня, думал с горечью, а потому сразу и не заметил, что за поверженным Перуном с плачем и криками бегут женщины и дети. Женщины сорвали платки, распустили волосы по плечам и кричали как по мертвому.

А тут некстати, по повелению великого князя, Перуна, которого тащила шелудивая кляча, стали бить палками какие-то доброхоты.

Добрыня и сообразить-то ничего не успел, как рыдающие киевлянки бросились вдруг на этих доброхотов. Их сразу оттащили, принялись бить чем попало, и поднялся такой крик, что былинному богатырю стало не по себе.

«Женщину ударить – себя опозорить…»

Не успел он это подумать, как взбунтовавшиеся бабы неожиданно перерезали ножами веревки и дрекольем погнали шелудивую лошаденку куда-то в сторону. А со всех улиц и переулков валом повалили простоволосые женщины и парнишки.

«Сейчас и мне достанется…» – мелькнуло в голове у Добрыни.

И бесстрашный богатырь побежал с места разгоравшегося сражения. Впервые в жизни удрал. От немыслимого для воина боя с разъяренными женщинами.

– Не могу женщин бить, великий князь! – закричал он, войдя в великокняжеский дворец. – Отроков пошли, отроков!..

– А отроки могут?

Добрыня промолчал.

– Христианство запрещает поднимать руку на слабого, – сказал великий князь. – Рабынь пошли. Тех, кого на волю еще отпустить не успели.

Послали молодых рабынь, которых Владимир приберегал для продажи, а митрополит Михаил закрывал на это глаза, поскольку знал, что казна киевская пуста.

На площади завязалось изощренно-жестокое женское сражение. Рабынь били беспощадно, с истинно женской яростью, но драка отвлекла внимание женщин от дружинного бога-громовержца Перуна. Увидев это, Добрыня тут же послал отроков, и они быстро подтащили дубового истукана по Боричеву взвозу к ручью, в который тот и был сброшен. По ручью Перуна донесло до Днепра.

И поплыл великий бог дружинников, сверкая на солнце серебряной головой. А заранее расставленные на берегу молодцы отпихивали его баграми от берега, и потому плыл он долго и медленно. Аж до Днепровских порогов.

Лишь увидев рабынь, киевлянки заметили, что Перуна уже нет на площади. С криками и плачем они побежали к Днепру и долго, рыдая, шли по берегу, провожая кумира.

Говорят, он затонул значительно ниже по течению. Почти на южной границе Киевской Руси…

– Поплыл, – доложил Добрыня великому киевскому князю.

– Крестить!.. – заорал на весь дворец Владимир. – Крестить немедля!..

– Трудно, – вздохнул Добрыня.

– Коли поможете, серебряные ложки для богатырей отковать велю!

И уже на следующее утро глашатаи объявили повеление великого князя: «Если не придет кто по моему княжескому повелению на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб – да будет мне враг!»

3

Вечером того дня, когда глашатаи надрывали глотки, объявляя княжеское повеление прийти к реке, великий киевский князь Владимир неожиданно поехал к Рогнеде в дарованный ей город Изяславль.

– Теперь, приняв Христову веру, я должен иметь одну жену, христианку. А ты выбери себе мужа из моих князей или бояр – кого пожелаешь.

– Я – княжеская дочь, ею и останусь, говорю о сем при сыне Ярославе, – гордо сказала Рогнеда.

– Насильно выдам!

– Я отомщу за тебя, матушка! – крикнул десятилетний Ярослав. – Ты – истинная царица!..

– Учись стоять на ногах, – сказал ему великий киевский князь и тут же отправился в Киев.

Глашатаи, срывая голос, продолжали выкрикивать повеление великого князя. Митрополит Михаил по-прежнему ходил по городу и проповедовал слово Божье. А великий киевский князь Владимир вызвал к себе Добрыню Никитича.

– Помнишь, дядька мой, как мы Родню брали? Кто отговаривал тогда князя Ярополка прийти ко мне и вымолить жизнь в обмен на сдачу Родни?

– Помню, великий князь. Его личный охранник Варяжко. Он понял твой замысел.

– Печенег-перебежчик рассказал, что Варяжко пробрался в одну из печенежских орд.

– Значит, нас покусал.

– Найди его.

– Зачем?

– Варяжко умеет быть преданным.

– Тут еще бабушка надвое сказала.

– Найди и скажи, что я дам ему клятву…

– Вроде той, которую ты дал Анастасу?

– Кто тебе сказал про клятву?

– Ладимир. Он, племянничек, убивать не любит, меня попросил.

– Варяжко мне нужен, дядька!.. Я дам ему честное княжеское слово.

– Зачем нужен-то?

Великий князь не успел ответить. В палатах великокняжеского дворца раздались крики гридней:

– Бирюч к великому князю! Бирюч к великому князю! Страже пропустить бирюча!

Вбежав, бирюч – паренек в мокрой от пота рубахе – тут же упал на колени:

– Великий князь, не вели казнить, вели миловать!..

– Помиловал. Говори, с какой вестью?

– В Псковской земле под городом Порховом волхвы народ смутили, великий князь. Говорят, хлеба из плеч достают, баб принародно секут, подолы задрав, детей малых запугивают. А главный у них – волхв Богомил Соловей.

– Это который в Новгороде народишко в защиту старых богов к мятежу подстрекал?

– Он самый.

– Один, что ли?

– Да подручный у него – вроде тысяцкий из Новгорода, Угоняй именем.

– Упустили их, значит, Ладимировы люди? – Владимир сдвинул брови к переносью, что всегда было предвестником ярости. – Ладимиру повелеть, чтобы выяснил, кто именно упустил. И наказал суровой смертью.

– Запомнил, – спокойно сказал Добрыня. – Кому повелишь порядок под городом Порховом навести?

– Путяте. Скажи, что я повелел свою почетную охрану ему передать.

Почетная охрана была навязана великому князю Ладимиром. Она предназначалась для официальных встреч с иностранными гостями. В нее набирали статных красивых юношей, которые имели декоративное оружие, с которым и стояли вокруг великокняжеского престола во время этих встреч. Старшим с чином воеводы был назначен пожилой представительный дружинник, давно уж списанный из боевого состава.

– Они же мечом владеть не умеют, – вздохнул Добрыня. – Намается с ними Путята.

– Управится.

– А крещение?

– А крещение переносится, – сказал великий киевский князь. – Нельзя Божьим делом заниматься, когда язычники кровь безвинных людей проливают.

– Пошли меня с ним.

– Один управится.

– Он – мой побратим.

– Я сказал!..

4

Путята был опытным воеводой. Он отлично понял, чем вызвана спешка и почему именно ему поручено навести порядок в Порхове столь незначительными и никогда не участвовавшими в сражениях силами. Понял, потому что считал себя виноватым в том, что волхв Богомил и тысяцкий Угоняй сумели ускользнуть от мечей именно его мечников.

Смуту следовало подавить как можно быстрее и как можно беспощаднее. Путята вовсе не был жесток, он просто понимал, что борьба за древних славянских богов в Порхове может привести к вспышке войны во всем Великом Киевском княжении, сорвать и без того опасное дело – крещение Руси и кровавым катком прокатиться по всему Великому Княжеству.

Окружить. Отрезать от города… как он там?.. Порхова. Чтобы не пострадали безвинные люди. Меч слепнет в ярости, но без него не подавить смутьянов.

Наклонился к ехавшему справа от него подвоеводе. Собственно, это был тот самый воевода княжеской почетной охраны. Но великий князь передал командование богатырю Путяте, и старый воин совсем не хотел разбираться, как и почему он оказался подчиненным.

– Отрежешь смутьянов от города, – сказал Путята. – Конницы у них наверняка нет, а конную атаку этот сброд вряд ли сумеет выдержать.

– Сомну.

– И – жестко.

– Да уж постараюсь.

– И гони их на мои мечи.

– Еще раз постараюсь, – вздохнул подвоевода.

– Ну и добро, – улыбнулся Путята. – Может, еще и до крещения управимся.

Но до крещения не управились. Одурманенная волхвами толпа гибла десятками, женщины бросались на мечи, дети хватали неопытных, не участвовавших ранее в сражениях воинов за ноги, стаскивали с седел. Упавший с коня воин уже не боец.

Это было похоже на массовое помешательство. Толпа кричала, выла, бесновалась, бесстрашно атакуя конных…

– Хорошо еще, воинов у них нет, – сказал воевода почетной княжеской охраны.

– Ты обрати внимание, вообще мужчин в толпе нет, – заметил Путята. – Куда же они попрятались?

– С бабами никогда толком не разберешься.

Неожиданно им в спину ударили мужики.

С копьями, дрекольем, ножами, а некоторые даже с мечами. Таких, правда, было немного, и вел их опытный вожак.

– А вот и Угоняй! – крикнул Путята. – У меня с ним свой, особый счет. Я возьму десяток всадников, а ты пока разгони баб с парнишками.

С десятком всадников Путята мгновенно развернулся против Угоняя. Однако первый удар мечом успел сделать бывший новгородской тысяцкий. Путята легко отразил его и сразу сам нанес удар, который Угоняй сумел-таки отбить, но при этом раскрылся – и Путята со всей силы ударил его носком сапога в подбородок. Угоняй рухнул навзничь, выронив меч и раскинув руки.

– Повязать!.. – приказал Путята.

И, не оглядываясь, помчался на толпу вооруженных мужиков. Те даже не приняли боя. Побросав копья да ножи, побежали за окраинные избы Порхова.

Увидев это, бабы с парнишками растерялись настолько, что перестали сопротивляться всадникам воеводы. Кое-кто уже побежал с поля боя, кое-кто еще по инерции отбивался…

И тут появился седой старец в длиннополой белой одежде.

– Куда ж бежите вы, темные? – возопил он, подняв руки к небу. – Богов предаете наших?.. Ох, горе вижу! Горе великое всей земле родимой!..

Вновь дико заорали бабы, с новой силой и яростью бросаясь на всадников.

– Да это же Богомил! – узнал Путята. – Хватай его, воевода, в охапку!..

Воевода почетной охраны спрыгнул с коня, легко прошел сквозь поредевшую толпу.

Увидев его, Богомил Соловей попытался было скрыться в доме, но воевода сгреб его ручищами и потащил к отряду…

Поручение великого киевского князя было исполнено. Последний заслон язычества перед крещением Руси в христианскую веру был сломлен.

– Крещение – завтра! – торжественно повелел великий князь. – Оповестить всех киевлян!

И вновь во всех концах города зычно закричали глашатаи.

Глава пятнадцатая

1

– Полный разгром, великий князь, – доложил Путята по возвращении в Киев. – Смуту задушил, новгородского тысяцкого Угоняя захватил живым, а заодно и волхва Богомила Соловья повязал. Доставил в Киев для твоего, великий князь, сурового княжьего суда.

– Хвалю, Путята. Отдыхай, завтра Добрыне народ крестить поможешь.

– А суд?

– Какой суд?

– Над смутьянами, великий князь.

– Которых ты привел? Суд над ними простой, как корчага. Тысяцкого Угоняя, как служивого человека, изменившего городу, поднять на мечи, а волхва заточить в поруб навечно за злокозненные его речи.

– Прямо сейчас?

– Сегодня, – сказал великий князь. – Сейчас не получится, поруб осмотреть нужно. Он должен быть глухим, но с окошком, чтобы кормить волхва подольше. Осмотришь поруб, починишь, если нужно. Потом – новгородского тысяцкого Угоняя на мечи, а волхва – навечно в поруб.

– Будет исполнено, великий князь.

– Ступай.

Путята поклонился и вышел. А осматривая поруб и следя за плотниками, все время думал, где же ему еще одного дружинника разыскать, чтобы можно было исполнить вторую половину княжеского повеления: поднять на мечи новгородского тысяцкого Угоняя. Раненый дружинник, с которым он ходил под Порхов, не годился теперь для этого.

– Не осилю я, воевода.

Ничего не придумав, Путята разыскал Добрыню, попросил помочь, объяснив, в чем трудность.

– Тут подумать надо, – ответил Добрыня. – Дать кого-либо из моих – разболтают рано или поздно, что у Путяты, усмирившего смутьянов, дружинника не нашлось.

– Так ведь и вправду не нашлось, – тяжело вздохнул Путята. – Ранен тот дружинник, с которым я ходил. Ранен так, что и до сей поры меч с трудом поднимает.

– Не годится.

– Вот и я говорю – не годится он для этого.

Добрыня долго размышлял, пыхтел, наконец сказал:

– Придется свой меч опоганить.

И опоганил. Подняли вместе с Путятой на мечи изменника Угоняя.

2

Снова закричали глашатаи по всему стольному городу: великий киевский князь Владимир повелел в полдень того же дня всем жителям идти креститься на Днепр.

Пока глашатаи выкрикивали княжеское повеление, Добрыня вызвал к себе Путяту и наказал ему сгонять всех жителей из пригородов и дальних окраин.

– Всех до единого человека.

– А которые ходить не могут?

– Пусть на руках несут.

– И в воду тоже на руках?

– Тоже. Крестить велено всех, и все будут крещены в христианскую веру.

– Потопнут.

– Не наш грех, побратим.

И потянулись рыдающие киевляне к Днепру, как повелел князь Владимир. Великий плач саваном печали накрыл древний город.

Добрыня с дружинниками силой заталкивал людей в Днепр. Его дружина стеной стояла на берегу, расступаясь только перед увечными, безногими, престарелыми и не желающими идти женщинами, которых люди Путяты притаскивали с дальних окраин и насильно тащили в воду.

Крещение еще не начиналось: оно должно было начаться только тогда, когда все киевляне окажутся в воде. Но люди с плачем и криками вновь выбирались на берег, и казалось, это невозможно остановить. Днепр бурлил от людской суеты и толкотни.

Неистово, дико кричали женщины, царапая себе щеки, и кровь лилась по их лицам. Это были женщины окраин, бедных пригородов и трущоб. Жены знати, дружинников, тиунов и состоятельных людей давно уже послушно пришли на берег и сошли в воду с детьми и супругами.

Бунтовала беднота, изо всех сил цеплявшаяся за старых богов, старые обычаи и древние, привычные обряды. В каждом славянском доме жил Чур, покровитель и защитник этого дома. И никакой иной бог был им не нужен. Недаром и до сей поры в русском языке сохранилось привычное заклятье: «Чур меня!» То есть спаси, защити.

Добрыня ничего не мог поделать. Его дружинники хватали женщин, относили их в Днепр, но те вновь упрямо лезли на берег. У него было недостаточно дружинников, чтобы, запихав всех орущих женщин в воду, силой удержать их там. А Путята все не шел с дальних концов…

– Поторопи Путяту, – сказал Добрыня, послав к побратиму одного из дружинников.

– Понял, воевода.

Дружинник помчался к Путяте, а остальные, уже порядком намокнув то ли от воды, то ли от собственного пота, что струями тек под броней, по-прежнему вынуждены были заниматься бессмысленным по сути делом.

Добрыня подумал было, что стоит попросить у великого князя помощи, но тотчас отогнал эту думу, опасаясь увидеть усмешку в глазах племянника.

Да и Путята подоспел вовремя. Забросил тех, что успели выбраться из воды, снова в Днепр, спросил:

– Что дальше делать?

– Ждать, пока митрополит Михаил с великим князем тут появятся. Помоги из воды никого не выпускать.

Путята спустился к воде, отпихивая в реку тех, кто вновь надумал лезть на берег. Добрыня с дружинниками стояли чуть поодаль. Это хоть как-то уравновешивало силы, и народ из воды уже особо не рвался, пока глашатаи еще издалека не закричали:

– Великий киевский князь Владимир вместе с митрополитом Михаилом идут исполнять священный обряд крещения!.. Великий киевский князь…

Вот тут и началось. Вода в Днепре словно вскипела. Множество женщин и подростков ринулись на берег. Они прорвали первый рубеж, отбросив людей Путяты. Его и самого умудрились повалить, и только жесткий отпор дружинников Добрыни смог удержать натиск.

К тому времени подошла торжественная процессия. Впереди шел митрополит Михаил, в шаге за его левым плечом – великий киевский князь Владимир. Оба высоко несли большие кресты. За ними следовал хор юношей, распевавших священные псалмы. Приблизившись к Днепру, великий князь и митрополит Михаил еще выше подняли кресты.

– Крещается Великая Киевская Русь! – громко возвестил митрополит.

И вновь взбурлила днепровская вода. Завопили женщины пригородов и дальних бедных окраин. В основном те, кого силой заставил идти Путята, не пощадив ни детей, ни беспомощных стариков. Бедные всегда не верили и никогда не будут верить в то, что верховная власть хочет улучшить их жизнь. Они изо всех сил цеплялись за древнюю веру и древние обычаи, но не потому, что тогда было сытнее, а потому лишь, что веровать им больше было не в кого. И они истошно выли сейчас, когда их заставили принять непонятную, чуждую им веру, загнав всех в Днепр.

– Крещается… – снова начал митрополит, но его перебил высокий женский голос:

– Простите, родные мои!..

Этот крик подхватили другие женщины. Они предпочитали утонуть, а то и утопить собственных детей, только бы не принимать страшную византийскую веру.

– Прощайте и простите!..

Никто не считал, сколько погибло женщин и детей в стольном граде Киеве во время крещения. Да и сосчитать было невозможно.

Расплата пришла позднее.

Глава шестнадцатая

1

К тому времени хорошо продуманная защита Великого торгового пути из варяг в греки начала приносить немалые доходы, и князь Владимир, не нуждаясь более в золотом запасе, стал чеканить собственные золотые и серебряные рубли, имевшие хождение не только в пределах объединенного княжения, но и за его рубежами. Он поручил контроль за этим денежным обращением Ладимиру, а сам занимался строительством укрепленных городков и засек между ними и в Дикой степи – от набегов печенегов. Укрепленные городки были построены по рекам Десна, Осётр, Трубеж, Сул и Стугн. Гарнизоны в них набирались из добровольцев. Прежде всего – новгородцев, а также из чуди и воинственных вятичей. Им великокняжеским словом гарантировались всяческие льготы, в том числе обещалось, что через пять лет они будут освобождены от налогов вместе с чадами и домочадцами на все времена.

Семейная жизнь великого князя тоже складывалась вполне удачно. Великая княгиня Анна в любви и мире родила ему двух сынов – Бориса и Глеба. Но с просьбами не надоедала, понимая, что муж ее занят серьезными государственными делами. Только однажды вынуждена была сообщить, что Византия, с которой она не утратила связь, просит великого киевского владыку наказать неверных на Кавказе. Эти неверные громят и жгут селения кавказских христиан.

– Я бы с радостью, но это невозможно, – сказал Владимир. – Между Киевом и Кавказом печенеги.

Княгиня Анна поняла его и более не тревожила, и он продолжал укреплять границы Киевского Княжества.

А пока великий князь занимался государственными делами, весьма важными для становления молодого государства, в далекой Италии фанатически настроенный католик, епископ Бруно, вымолил у Папы благословение. И касалось оно крещения в христианскую веру яростных язычников печенегов.

Уж откуда он прознал про печенегов, сегодня и не выяснишь, может быть, от новгородских купцов, которые торговали по всем европейским землям. Но в 1001 году объявился епископ Бруно в пределах Великого Киевского княжения. Был задержан стражей, предъявил буллу Папы Римского и потребовал свидания с великим киевским князем.

Князь Владимир принял посланца Ватикана, с удивлением обнаружив, что посланец неплохо говорит на русском языке.

– Я изучал его специально, великий государь, – пояснил Бруно. – Это очень нелегко, потому что он не похож ни на один из европейских языков, исключая несколько мест в Австрийской империи. Но я добровольно возложил на себя великую миссию нести христианское святое учение к язычникам.

– Ты опоздал, достопочтенный посланец, – сказал Владимир. – Киевская земля уже приняла святое крещение по византийскому обряду.

– Я знаю об этом. Но совсем рядом с вами по диким степям Причерноморья привольно гуляют орды печенегов. И я намерен окрестить их, дабы вошли они в пресвятое лоно великой католической церкви.

– Это достойная задача, но, боюсь, невыполнимая, – ответил Владимир. – В лучшем случае тебя ждет быстрая, без мучений, смерть.

– Уповаю на защиту Господа нашего Иисуса Христа, – епископ торжественно осенил себя крестным знамением.

– Мы тоже уповаем, но, признаться откровенно, больше на меч и отвагу наших дружинников.

– Мое оружие – искреннее слово Божие.

Великий князь усмехнулся и пригласил посланца Ватикана отпраздновать его приезд в стольный град Великого Киевского княжения.

Праздновали ровнехонько месяц: так в те времена полагалось чествовать особо важных гостей. Епископ Бруно не был особо важным, но великий киевский князь смотрел на его миссионерство сквозь прицел истории государства, которое он основал. Кроме того, гость понравился Владимиру чисто по-человечески: он всегда относился с уважением к людям, которые сами выбирали свою судьбу. Особенно если выбранная судьба не сулила ничего, кроме медленной и мучительной смерти.

Месяц пролетел незаметно. Вопреки собственной склонности к шумным пирам, великий князь был настолько заинтересован миссионером, что за пиршественный стол народу было приглашено очень немного: Ладимир, советник по европейским делам да знатоки печенежских обычаев. Дни проходили в дружеских спорах, дружеских примирениях и дружеских шутках.

– Я провожу тебя до границы своих владений, друг мой, – решил Владимир.

Выехали с небольшой почетной стражей под стягом великого киевского князя. Возле пограничных укреплений князь Владимир сказал:

– Вот конец моей земли, миссионер Бруно.

– Твоя земля обширна, великий князь.

– Все когда-нибудь кончается, – вздохнул Владимир. – Я провожал тебя до места, где кончается моя земля. Прошу тебя, епископ, ради Бога, не терять, к моему бесчестию, своей молодой жизни. Я знаю, что завтра, еще до трех часов, тебя ожидает смерть.

– Поверь, великий киевский князь, я приму ее с достоинством патриция.

Владимир перекрестил отважного миссионера, молча поцеловал и, не оглядываясь, направился к своей вооруженной свите.

Больше он не вспоминал о посланце Папы Римского. И потому, что верил в его гибель, и потому, что дел оказалось много.

И одно из них – приятное. Упрямый и дальновидный телохранитель Ярополка Варяжко, прорвавшийся из осажденной Родни к печенегам, где обучал их военному мастерству, неожиданно добровольно пришел к Владимиру под честное княжеское слово. Великий князь был этим очень доволен и дал свое слово в тронной палате великокняжеского дворца – в присутствии членов Боярской думы – возложив руку на Евангелие. В свою очередь, Варяжко принес торжественную варяжскую клятву на мече, вонзив его в пол и положив обе руки на перекрестие меча. Изменить этой клятве было недопустимо – отступника ждала неминуемая и мучительная смерть.

Отослав Варяжко на оборонительную линию против печенегов в должности воеводы участка, великий князь Владимир спокойно продолжал заниматься государственными делами. И так продолжалось почти полгода, а если быть точным, то ровно пять месяцев прошло, когда Владимиру доложили, что некий чужеземец просит срочно его принять.

– Просить, – повелел он, поскольку чужеземцам никогда не отказывал.

И вошел епископ Бруно. Живой и целехонький. А с ним еще два печенега в торжественных рогатых шапках – рослый мужчина и отрок.

– Бруно! – князь Владимир от удивления и искренней радости даже вскочил. – Жив?..

– Не только жив, великий князь, но и пришел к тебе с мирными предложениями от имени печенежского хана, принявшего меня как гостя и разрешившего проповедовать слово Господне. Я крестил тридцать семь человек и уговорил хана заключить с тобою мир.

– Киевскому княжеству не нужна война, друг мой.

– Это представители самого хана. Его брат и его племянник. Дозволь им от имени хана поведать тебе об условиях будущего вечного мира.

– Условие одно – по закону печенегов, – по-русски сказал старший. – Мы обменяемся заложниками. Я отдаю тебе в заложники своего сына, ты мне – своего.

Владимир задумался, кого послать. Быстро перебрав в уме сыновей, он вспомнил и о Позвизде, однако имени его матери так и не смог припомнить.

– Немедленно привести сюда моего сына Позвизда.

Гридни бросились исполнять повеление, а князь Владимир пригласил гостей пройти в пиршественную залу, где был тут же накрыт стол, появились меды и фряжское вино, зазвучали торжественные речи во славу вождя печенегов и великого князя. Гости уже успели и хорошо выпить, хорошо закусить, когда гридни ввели в залу Позвизда.

– Вот мой сын Позвизд, – представил его Владимир. Позвизда тоже усадили за стол, тоже воздали ему хвалу и славу.

Обед закончился подписанием Высокого договора о вечном мире и согласии.

Затем гости уехали, забрав с собою Позвизда и оставив в заложниках племянника печенежского хана.

Великий князь рассказал об этом княгине Анне, которой представил епископа Бруно, еще когда миссионер приехал в Киев с буллой от Папы Римского.

– Теперь печенеги не помешают тебе, супруг мой, наказать язычников Кавказа?

– Накажу. Печенеги меня пропустят.

Печенеги не только беспрепятственно пропустили войско великого князя, но помогли проводниками и конной охраной обозов.

Владимир послал на Кавказ отборную армию под командованием Александра Золотогривенного. Кочевые племена были разгромлены наголову, армянские христиане были спасены.

На обратном пути Золотогривенный присоединил Тмутаракань к Киевскому Великому княжению, создав опорный пункт у самых ворот Кавказа.

Это случилось в 1001 году. Дальнейшая судьба сыновей-заложников неизвестна, а ровно через десять лет умерла законная жена Владимира княгиня Анна. Великий князь искренне привязался к ней, часто советовался, она родила ему законных наследников Бориса и Глеба…

Прощаясь – уж еле слышно было, что говорит, – Анна прошептала венценосному супругу:

– Именем Господа нашего Иисуса Христа поклянись мне, супруг мой, что исполнишь все…

Замолчала.

– Все исполню, все, – поспешно сказал Владимир. – Именем Господа…

– Посадишь сыновей наших в городах твоими наместниками… Назначишь себе преемника…

– Законные сыны – только от тебя.

– Законный твой наследник – Святополк, – вдруг отчетливо произнесла умирающая. – Святополк рожден в законном браке и, как старший…

Задохнулась, мучительно закашлялась.

– Лекаря позвать?.. Священника?..

– Святополк… Именем Христа… Святополк…

Это были ее последние слова.

* * *

Торжественно и пышно похоронив великую княгиню Анну, князь Владимир, печально отметив девятый и сороковой день со времени ее кончины, вернулся к делам. Он по-прежнему вел выгодную торговлю по пути из варяг в греки, по-прежнему чеканил золотые и серебряные монеты, широко этим пользовался, и все было бы хорошо, если бы местные славянские, муромские и прочие мелкие владыки не задерживали подати и плату.

Но они блюли свои интересы, и великий князь решил посадить в удаленные и особо упрямые селища своих представителей с правом решающего голоса на местных вечевых собраниях.

Лучше всего эти дела могли решить его сыновья, достаточно подросшие к тому времени. И Владимир посадил:

Вышеслава – в Новгороде,

Изяслава – в Полоцке,

Святополка – в Турове,

Ярослава – в Ростове Великом.

Однако Вышеслав вскорости умер, и великий князь заменил его Ярославом. Ярослав был очень недоволен, потому что в Ростове Великом он приобрел множество новых друзей, влюбился в красавицу и ощущал себя полновластным местным князьком. Но не подчиниться повелению отца тогда не посмел.

Не подчинился отцу (возможно – приемному) Святополк, которого покойная великая княгиня Анна перед смертью обязала Владимира Киевского назначить преемником в обход Бориса и Глеба, поскольку «сын двух отцов», с ее точки зрения, был первым законным наследником. Великий князь назначил его наместником в Туров, где Святополк сразу же влюбился в полячку и без разрешения Владимира помчался в Польшу просить ее руки. По возвращении Владимир определил влюбчивого Святополка под домашний арест.