Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 277 (всего у книги 331 страниц)
Шел май. С севера, с суздальской стороны, тянулись пузатые тучи, мели хвостами по размокшей земле. Дороги раскисли, возы с трудом выбирались из вязкой грязи.
Серо и тихо было на владимирских узких улочках. Люди попрятались в избы, сидели при заволоченных оконцах в свете лампад и чадно дымящихся лучин.
В такую погоду хороший хозяин и собаку-то не выгонит во двор, а Левонтий целыми днями пропадал у кожемяки Володаря, возвращался домой продрогший и хмурый; лежа на печи по ночам, не спал, сопел под кислой овчиной. Утром, похлебав горячего, уходил снова – до сумерек.
Володарева изба у Серебряных ворот полна была народу. Люди сидели вокруг стола и вдоль стен – по лавкам. Вздыхая, говорили о трудном житье-бытье, о безвременье, о засилье пришлых ростовских и рязанских бояр. Уже не первой ендовой обносил гостей хлебосольный хозяин, а они так ни до чего и не договорились, так и остались каждый при своем. Одни предлагали идти к князю просить защиты от своевольной дружины, другие – слать послов в Великий Ростов; третьи, самые молодые и самые горячие, доказывали до хрипоты, что надо идти на поклон к Михалке и Всеволоду: «Михалка клялся владимирцам. А раз так, пусть возвращается. Владимирский стол принадлежит ему по праву». Последних подстрекал Володарь. Володареву сторону держал и Левонтий.
В тот вечер должны уж были решить все окончательно. Ждали протопопа Микулицу.
По крыше избы стучал дождь, холодные брызги задувало на порог. Ветер, врывавшийся в щели плохо заволоченного оконца, трепал жидкое пламя лучин.
Володарь, высокий, узкий в талии, слегка сутуловатый, оглядывал гостей косящим взглядом, одним ухом прислушиваясь к застольной беседе, другим – к звукам, долетавшим со двора. Уже не раз выбегала на крыльцо жена Володаря, Лея, низенькая толстушка с розовыми, натертыми свеклой щеками и пышной косой, скрученной на затылке в тяжелый венец. Но протопоп запаздывал, и скоро все за столом замолчали. Не шел больше и мед – не пил хозяин, воздерживались гости.
Совсем поздно – уж к полуночи было – в ворота постучали. Услышав стук, гости оживились, задвигались на лавках. Володарь, накинув на плечи женину шубейку, выскочил за порог. На крыльце раздался топот ног, дверь распахнулась.
Микулица вошел первым – в черной рясе и вымазанных глиной высоких сапогах. В холеной бороде протопопа блестели капли дождя. Из-за спины его выглядывало чернявое подвижное лицо Володаря, за Володарем в сенях стояли протопоповы служки.
– Мир дому сему, – громко провозгласил Микулица и, взмахивая широкими рукавами рясы, перекрестил собравшихся.
Все, кто был в избе, с почтением поклонились протопопу. Вразнобой заговорили:
– Благослови, отче.
– Пожалуй, отец наш, к столу, – пригласила хозяйка.
Опередив ее, Володарь почтительно, но с достоинством проводил Микулицу в красный угол, под образа. По знаку протопопа служки сели с другого конца стола, поближе к двери. По тому, как топорщились на них рясы, Левонтий догадался, что под легкими рясами у служек надеты кольчуги.
Сначала, по обычаю, о серьезном не говорили. Лея, сияя от гордости, приносила и ставила на стол блюда с жареными гусями. Володарь, сев рядом с кадушкой, налил гостям по большой чаше меду, протопопу первому. Микулица прочел молитву, перекрестил свою чашу и выпил ее разом до дна. Потом все приступили к еде. Поев, выпили еще по чаше. Володарь зорко следил за тем, чтобы гости не хмелели.
Покончив с трапезой, вымыли руки в глиняном тазу, которым обнесла всех Лея. Серьезный разговор начал Володарь. Перво-наперво он осведомил протопопа обо всем, что предлагали мужики. Никому не отдал предпочтения, никого не обидел.
– Теперь, отче, слово твое. Как скажешь, так и поступим.
Микулица не спешил. Прищурив припухшие глаза, он долго смотрел на собравшихся, потом медленно, нараспев стал жаловаться – бояре-де притесняют, житья от них никакого. Не поминая имени князя, назвал дружинников его «псами алчными», проклял тех, кто поднял руку на святыню – икону Владимирской божьей матери, кто посягнул на церковные и монастырские угодья.
– Да покарает их перст божий, – проговорил он. – А вам, люди, вот совет мой: смирите гордыню свою, поклонитесь князю Михалке. Скажите ему так: понеже ты есть старейший ныне во братии и сыновцах твоих и тебе по праву владеть русской землею, просим, чтоб ты с братом Всеволодом пришли с войском своим, а мы готовы вам все по крайней возможности помогать. Ежели же ростовцы и суздальцы с нами не будут согласны и пойдут на нас, то мы, уповая на нашу правду и милость божию, не утаяся, против них встанем и за вас головы свои положим…
Тихо сделалось в горнице. Так тихо, что слышно было, как потрескивали лучины, а за окном шумел по лужам порывами налетавший дождь. Володарь первым нарушил молчание:
– Что думаете, горожане? Согласны ли с протопопом вашим?
– Мудро сказал протопоп, – послышались сначала робкие, а после совсем уж окрепшие голоса. – Чего там, пора снаряжать послов.
– Пойдут ли людишки с нами?
– Людишки пойдут. Только слово скажи. Намаялись…
– Михалку знаем – справедливый князь.
– Убийцам Андреевым спуску не даст…
Довольный Володарь погладил бороду, улыбнулся умными глазами, обвел взглядом сидящих, остановился на Левонтии.
– А что скажут ремесленники?
– Ремесленники с Андреевыми братьями. Который месяц уж сидим без дела – как бы руки не отсохли.
За столом добродушно засмеялись. Кто-то сказал:
– Дело решенное. Налей еще по чаше, Володарь.
– Налить-то можно. Да мед от нас не уйдет. Выберем наперед гонцов – кому скакать в Чернигов.
– Кому скакать, известно – тебе, Володарь, и скакать.
– А сподручных сам себе подберешь…
– За сподручными дело не станет.
– Лей меду!
– Лей!
– Ну, вы тут маленько попируйте, а мне на покой пора, – сказал Микулица.
– Что так, отче? – обиделись мужики. Потянулись к нему с чашами.
Протопоп улыбнулся:
– Не могу – не молод я, чай, а заутра соборный молебен. Вечеряйте без меня.
Служки поднялись, Микулица благословил оставшихся. Володарь проводил протопопа за ворота, спросил:
– Неспокойно в городе. Может, дать кого из молодцов?
– Э, да мои служки десяти твоих молодцов стоят, – отмахнулся Микулица.
Хорошо знали во Владимире протопопа. Пришел он из Киева вместе с князем Андреем Боголюбским. Женат был на простой девке. Взял ее себе еще по старому обычаю, а когда постригся в попы, крестил и жену, венчался с нею по-православному. Пить зело крепок был, а как приметил его епископ Феодорец, к меду стал прикладываться только по праздникам, да и то выпивал не более трех чаш зараз. Феодорец и нашептал Андрею Боголюбскому поставить Микулицу протопопом во вновь отстроенную церковь Успения божьей матери, уже после того, как патриарх константинопольский Лука Хризоверг отказал князю в его попытке учредить у себя на севере собственную митрополию.
В миру Микулица был так же прост, как и до посвящения в протопопы. Любой, нуждающийся в духовном утешении, мог найти у него и мудрое слово, и добрый совет. Запросто бывал у него и князь Андрей. Случалось, допоздна засиживались они за шахматами, хитрой игрой, привезенной в подарок князю заморскими купцами.
Вот почему так скорбел Микулица о кончине Андрея. И еще скорбел потому, что видел в нем не просто человека, но мужа, стремившегося к возвеличению милого сердцу Микулицы Владимира. На глазах у протопопа преображался город; на глазах его оброс высокими валами с щетиной дубового частокола, опоясался глубокими рвами, украсился дивными соборами и церквами. Мечтал князь собрать вокруг Владимира и Мономаховичей и Ольговичей – встать неприступной крепостью на пути кочевников.
Внутренне чувствовал Микулица, простым умом своим понимал – без единения рухнет вся эта красота, осквернят, растопчут ее поганые. И если не Андрею, то, может быть, Михалке или Всеволоду удастся осуществить задуманное старшим братом?..
Постарел Микулица, одряхлел телом. Не удержат руки меча. Слабеет и память. Доживет ли он до светлого дня? Увидит ли землю свою возвысившеюся и могучей или на склоне дней суждено ему брести по полю, усеянному телами сородичей, – на вороньем черном пиру?..
Вернувшись от Володаря и отходя ко сну, вдруг ни с того ни с сего вспомнил Левонтий чернеца Евлампия. Увидел все как было: и келью с птицами в клетках, и старые книги, и высокий лук с кожаной тулой, торчащий из-за божницы. Даже уловил запах горелого деревянного масла, исходивший от спокойно чадящей под образами лампадки…
«Чудно, – подумал он не без страха. – С чего бы это вдруг вспомнился Евлампий? Уж не знак ли какой? Уж не зовет ли чернец к себе?»
Откуда было знать Левонтию, что еще с вечера следили подосланные Ярополком люди за его избой?! Вышел он на следующее утро как ни в чем не бывало, отправился в Гончарную слободу. Не прошел и сотни шагов, как окружили его княжеские дружинники, оттеснили к обочине.
– Вяжите, да побыстрее! – приказал им сотский.
Подался Левонтий в одну сторону, подался в другую.
Дружинники незлобиво посмеивались:
– Попалась птичка в клетку.
– Будя вам рты разевать-то, – рассердился сотский, с опаской поглядывая по сторонам. – Сказано: вяжите!
«Вот оно, знамение-то», – вспомнил Левонтий. Дружинники долго не возились, ловко скрутили его – дело для них привычное.
Вокруг собрался народ. Мужики, нахохлившись, с любопытством глядели на Левонтия. Сзади слышались голоса:
– Почто старика вяжете?
– С молодыми не сладили, за стариков взялись?!
– Отпустите камнесечца!
Голоса становились все громче, теперь уж роптали все. Побледнев, сотский ударил по лицу плетью молодого горшечника:
– Вот захотел?! А ну, вяжите и ентово. Там разберемся.
У мужика красная полоса набухла поперек щеки. Сверкнули потемневшие глаза. Не успел сотский и шага к нему сделать, как повисли на нем две тяжелых руки. Рванулся он – не вырваться, посмотрел по сторонам – две бороды, на головах малахаи. Мужики улыбчивые, но держат крепко.
– А вы что глядите?! – обернулся сотский к смущенно топтавшимся в стороне дружинникам.
Те и глазом не повели: самим быть бы вживе. Толпа становилась плотнее. Дружинники отступили, потянули из ножен мечи.
– Не балуй, ребята. Сто-опче-ем! – покатилось из толпы.
Сотский изловчился, взмахнул коротким ножом. Тот, что стоял рядом с ним, курчавый, в потертой однорядке, схватился за грудь – посыпались на дорогу деревянные застежки.
– Убили-и!
– Степана убили-и!
Толпа заволновалась. Кто-то оттолкнул Левонтия. Из-за беспорядочно двигавшихся спин мужиков камнесечец видел, как подымались и опускались кулаки. Потом толпа замерла и расступилась. В образовавшейся пустоте на дороге, упершись затылком в венец сруба, лежал, будто пьяный, сотский. Был он мертв; меховая шапка с алым верхом валялась рядом.
– Кончай и ентих! – истошно завопил надрывный голос. – Айда в поруб, братьев ослобонять!
Толпа мстительно гудела. Расправившись с дружинниками, оставив на дороге еще четыре трупа, мужики двинулись к княжеской усадьбе. Издалека увидев их, воротник засуетился, хотел задвинуть полотна, но не успел. Его смяли, вскинули над головами, швырнули наземь. Люди ворвались в усадьбу, кинулись к палатам, однако там их встретили боголюбовские пешцы с вытянутыми на полусогнутых руках копьями, загородили дорогу щитами.
– Братьев, братьев ослобонять! – кричал все тот же надрывный голос.
Пешцы не мешали мужикам сбивать с порубов замки и засовы. Стояли у палат, безучастно глядели, как выводили на свободу узников. У них был свой наказ – стеречь княжеское добро.
Народ все прибывал. Левонтию всюду мерещились знакомые лица. В руках у мужиков появились колья, серпы, железные прутья. Люди расступались, пропуская на волю узников.
Левонтий жадно разглядывал их, искал Никитку. Искал, а сам тревожился: время смутное, беззаконное – неужто кончили, неужто?..
В толпе, опьяненной победой, кто-то уже кричал, что не худо бы пустить красного петуха боярам под охлуп.
– Весело поглядеть!
– У огонька погреться!..
Кого-то знакомого потащили с толпой, подхватили на руки.
– Никитка-а! – крикнул Левонтий, но и сам не услышал своего голоса. Никитку пронесли мимо, опустили за воротами.
Мужики дразнили пешцов:
– Ровно псы над чужой костью.
– Ан подавитесь.
Пешцы стояли молча, копьями держали толпу на расстоянии.
Постепенно площадь опустела. Люди двинулись зорить боярские усадьбы. Первый по пути – резной терем Трувора с высокими вежами и голубятнями. Мужики застучали кольями в наглухо закрытые ворота.
– Эй, хозяин, принимай гостей! Готовь пирогов, да поболе!..
– Аль гости не по нраву?!
За воротами брехали, захлебываясь злобой, псы, рвали железные цепи. Юркий мужичонка в белой рубахе, в продранных на заду портах вскарабкался на забор, по перекладине перескочил на крышу.
– Отворяй, Тишка! – подзадоривали снизу.
– А тамо псы…
– Отворяй, уды не оторвут! – смеялись мужики.
– А ежели оторвут, что баба скажет?
Ворота ухали, удары сыпались в полотна беспрерывно. Тишка, скользя лаптями по тесу, выбрался на конек, сел верхом, держась обеими руками за охлуп.
– Ишь, ровно коня оседлал, – говорили внизу.
– Отворяй, леший.
Тут Тишка перегнулся, будто увидел что-то во дворе, дернул головой да камнем – вниз. Свалился под ноги мужикам, мужики нагнулись, а у него в груди – оперенный конец стрелы.
Толпа взорвалась криками, разом навалилась на ворота. Полотна закачались, затрещали. В светелке под самой крышей распахнулось оконце, высунулось обросшее до глаз волосами, свирепое, нечеловечье лицо. Еще одна стрела исчезла в толпе, отозвавшись подраненным стоном. Ворота поддались, упали с петель, повисли наискосок. Многоголосая толпа втянулась во двор, растеклась по закуткам. Из раскрытых окон полетели шелковые и парчевые платья, золотая и серебряная утварь. Потные мужики тащили из кладовых мешки с зерном. Зерно сыпалось из дыр, устилало двор золотистым ковром. Здесь же, у медуш, нетерпеливые квасники откупоривали бочки с медом, пили, подставляя рты к упруго бьющей струе.
Из светелки стрелял по осаждавшим боярский прихвостень Кут. Был он мужик здоровый, отчаянный, но в светелке не очень-то помашешь тяжелым мечом. Его схватили, связали, вытолкали на крыльцо. Лицо у Кута синее, глаза страшные, выкатились из орбит.
– Куда тебе супротив нас! – торжествовали мужики. – Чем бы у боярина покорыстовался, а то ведь просто пес.
Тут же приспособили петлю на перекладине, всунули в нее Кута да и с крыльца – ногами вперед…
Домочадцев в усадьбе не оказалось. Сам Трувор уехал с князем на охоту.
Пустили красного петуха. Терем занялся сразу весь – от просторных подклетей до самого конька. Весело запрыгал по бревнышкам огонь, приплясывая, пробежал по крыше, потянулся к небу, жаром дыхнуло, как из печи, – хоть сейчас пироги сажай.
Люди отступили, заслонились от огня руками, полами длинных рубах. Страшное сотворили они дело, дивились сами себе, но пути обратного им не было.
– К Захарии, к Захарии! – сквозь треск горящих бревен прорвался отчаянный голос.
Бросив догорать Труворовы хоромы, толпа устремилась в переулок. Давыдка – впереди с отнятым у Кута мечом. Захария жил неподалеку от Трувора. По дороге разгромили усадьбу Агапия. Но жечь не стали: догадался кто-то – еще весь город спалишь. Толпа редела. Те, кто нахватал боярского добра, разбегались по домам. Иные просто отрезвели – испугались. Но оставшиеся подстрекали друг друга:
– У Захарии – воск да соболя, в скотницах – видимо-невидимо золота и каменьев!
Боярские ворота с железными накладными полосами выбили бревном. Прыгая через ступеньку впереди других, Давыдка толкнул двери, ворвался в сени – никого. В ложнице тоже было пусто. Он выглянул из окна – мужики грудились у медуши. Взбежал по лесенке с точеными деревянными столбиками наверх. В тесном проходе пахло ладаном. За проходом из-под низенькой двери цедился сумеречный голубоватый свет. Давыдка вошел и остановился на пороге.
Когда-то – в те поры Давыдка служил еще при князе Андрее – был он немало наслышан о красоте Захариевой дочери. Но боярин жил замкнуто, был он в великой немилости у Боголюбского и дочь свою редко выпускал из терема. Раз только довелось Давыдке увидеть ее, на масленицу. Возвращался тогда князь с дружиною от булгар, вез с собою много захваченного в походе добра, а над Клязьмою в ярком весеннем солнце купался город, сверкали купола церквей, пестрел на стенах праздничный люд. С горки у самого вала на санках катались девки, смеялись, пели озорные песни. Евпраксия тоже была среди них – в отороченной соболем душегрейке, в сафьяновых сапожках, в голубом, кумачовыми жар-птицами расписанном. Народ кричал, радостно теснился вокруг дружинников; навстречу князю от ворот шел протопоп со служками, с большим золотым крестом и святыми дарами. Сверкала праздничная сбруя, алели стяги, корзна и коцы развевались на потеплевшем весеннем ветру, а Евпраксия с девками стояла на валу; и все они заливчато смеялись и бросали в дружинников комья рыхлого снега. И дружинники, посветлев лицами, не глядели на протопопа, а только на девок – соскучились на чужбине! – и Давыдка не отрывал взгляда от лица Евпраксии… Вот как оно было. Было, да прошло. С тех пор больше не встречал он боярышни. А минуло время – и образ ее заслонила тучная фигура Захарии, заслонил огонь родной избы в Заборье.
Если что и осталось в сердце Давыдки, то одна только ненависть. Предстань сейчас перед ним боярин – зарубил бы его, не раздумывая. С тем и ворвался он в боярский терем. И по лесенке шел – думал о том же.
Но не оказалось Захарии в тереме. Был он вместе с Трувором и Агапием на княжеской охоте. А перед Давыдкой в неясном свете лампад стояла девушка в домотканом сарафане.
Узнал Давыдка Евпраксию. Остановился, пригнувшись, в дверях. Робея, замер.
А Евпраксия – откуда ей было признать Давыдку?! – увидела человека с мечом, вскрикнула и упала на ковер. Кинулся к ней молодой дружинник, хотел поднять, перенести на лавку, но у светелки послышались чьи-то шаги.
Ловок был Давыдка, отчаянно смел: нырнул в темный закут, толкнул кого-то головой в мягкий живот. Падая, встречный мужик закричал. В полумраке гомозились еще двое. Пригнувшись, Давыдка ткнул в темноту мечом, кто-то выругался в ответ, а он уже был на лесенке. Мужики, ломая перила, посыпались в ложницу. Давыдка, настигая их, бил мечом по согнутым спинам, по топорщившимся на лесенке узким задам.
Скоро в терему и на дворе все стихло. С улицы в приоткрытое окно задувало лебяжий пух, выпущенный озорства ради из пышных боярских перин.
Когда Давыдка вернулся в светелку, Евпраксия была уже на ногах. Не страх прочитал теперь в ее глазах Давыдка – решимость. Повеяло вдруг от нее лихим разбойным ветерком.
– Не бойся, боярышня, – сказал Давыдка. – С отцом твоим у меня счеты особые. А тебе я худа не сделаю. По сердцу ты мне.
Сказав так, повернулся и тут же вышел из светелки.
Ночью разыскал Володаря – свои люди помогли. Понравился Володарю лихой дружинник – был он о нем наслышан и раньше. Быстро прикинул кожемяка: лучшего попутчика ему не найти. И предложил Давыдке скакать вместе с ним в Чернигов, послом к князю Михаилу Юрьевичу.
Другою ночью горячие кони унесли их в глухие леса, протянувшиеся на север до Дышучего моря, на закат – до Москвы.
Еще на охоте застал Ярополка гонец из Владимира. Упал с коня, бросился к князю в ноги:
– Беда, князь. Холопы твои жгут бояр. Сбили замки с порубов, выпустили узников…
Побледнел Ярополк: опять эти каменщики!.. А доколе? Распустил их дядька Андрей, за то и поплатился. Хотел нарушить древний уклад – зачем? Искони держалась на боярах Русь. Боярской верностью крепит ее и Ярополк.
Знал молодой князь – не любили его во Владимире. Знал и терпел, ждал своего часа, мечтал поставить город на колени. А как?.. Тут и подумалось ему: не время ли?
И велел Ярополк сыскать свежего коня. Взял он с собой только дружину да двух бояр – Захария с Агапием.
Суд вершить – не противу половцев собирать войско. Людишки свои, разговор с ними будет короток. И представилось юному Ярополку, будто въезжает он в Золотые ворота, а навстречу ему – мужики с повинной: «Несем тебе наши головы, радетель. Твори суд свой правый и скорый».
– С корнем вырывать, с корнем, – бормотал Ярополк.
В город он прискакал на закате. Вглядывался с тревогой – что там, за молчаливыми городницами? Ждут ли его?..
Не ждали князя. Не встречали. На улицах было пустынно. С выпаса гнали скот. Коровы теснились к заборам.
Ярополк выругался: ну, каменщики, князь я вам али ровня?! Всадники врезались в стадо. Коровы тоскливо замычали, напирая друг на друга, бестолково сунулись туда-сюда, оттерли к кузне Ярополкова коня. Испуганные пастухи щелкали бичами, метались в стаде, пытаясь вызволить князя – напрасно.
Кологривый красавец Орлик встревоженно ржал и бил ногами. Князь, захлебываясь пылью, натягивал удила.
На шум из изб стали выползать люди. Неторопливо давали пастухам и дружинникам советы:
– Буренку-то слева поддай. Да не гони ты ее, не гони…
Князя будто и не замечали. Ярополк побелел от обиды, сжал до хруста челюсти. А тут еще бык, – не сразу разглядел его князь, а когда заметил, поздно уж было – ринулся, рогатый, сердито тряся продетым сквозь ноздрю кольцом. Пожалел Ярополк кологривого, поднял его на дыбы, чтобы уберечь от удара, а конь возьми да и угоди копытом в бок пестрой нерасторопной яловки; корова рванулась в сторону, Орлик отпрянул, и князь, не удержавшись, вылетел из седла.
Как нарочно, упал он в самую пыль, откатилась в сторону украшенная жемчугами шапка; затоптало ее бестолковое стадо. А пуще всего досадило, когда расслышал он за плетнями громкий смех. Вот оно как – потешались каменщики над своим князем; спроси – придурятся, будто бы не узнали.
Подхватили дружинники Ярополка, поймали испуганного коня, всунули князя в седло. Быка отогнали, коров оттеснили в переулок.
Злой и мрачный въезжал Ярополк в усадьбу; бросил поводья услужливо подскочившему конюшему. Через сени, верхом, прошел в свою ложницу, скинул на пол корзно, отстегнул, швырнул на лавку меч.
Потухал за окном вишневый закат. Ярополк опустился в кресло, неподвижным взглядом уставился на образа. Сидел, не шевелясь, пока совсем не стемнело.
В ложнице неслышно появились слуги. Заволокли оконца, затеплили свечи. Князь очнулся, велел подавать ужин.
Испуганно промелькнуло в двери и тут же скрылось сморщенное личико хроменькой карлицы Яворихи. Всюду возил с собой Ярополк старуху. Был он подозрителен, опасался, как бы кто не подсыпал яду. Карлица давно уж была как своя, поварничала она и у отца, Ростислава. Доверял ей Ярополк. Ее одной не боялся.
Неуютно жилось ему во Владимире. Ночами, неожиданно просыпаясь, слышал он во дворцовых переходах воровские, сторожкие шаги, чуть что – хватался за меч. Потому и молодую жену, дочь витебского князя Всеслава, держал подальше от себя, в Боголюбове.
Впервые не позвал он гостей к своей вечерней трапезе. Сам почти ничего не пил и не ел. Засунув ладони за пояс, долго ходил по длинным, натертым воском половицам. Думал. Вспоминал. И думы и воспоминания его были безрадостны.
Словно бурлящее сусло в кадушке, поднималась в нем извечная нелюбовь к Михалке. Давно ли Ярополк праздновал свою победу? И года не минуло с той поры, как Михалка, опозоренный, проезжал из Золотых ворот мимо Ярополкова войска… Ярополковы дружинники, набранные князем на буйном юге Руси, кричали и свистели ему вслед. Но Михалка ехал гордо, головы не склонял, и тогда еще почудилась Ярополку угроза в его необычном бегстве. Да и не бежал он вовсе. Не побежденным покидал Владимир. И Ярополк понимал: все еще только начинается, еще пересекутся их дорожки, еще померяются они силушкой во чистом поле.
Не развеселила его и присланная карлицей красавица Яхонта, дочь плененного булгарского князька. У Яхонты влажные черные глаза, острые груди под тонким белым шелком прямого платья… Пела Яхонта грустные булгарские песни, играла на бубне, танцевала перед Ярополком босая на ворсистом бухарском ковре.
Ластилась к нему Яхонта. Щечки ее пылали румянцем, острые груди прижимались к широкому Ярополкову плечу. Быстрым серебряным ручейком струился тихий ее голосок.
Но Ярополк нетерпеливым движением руки велел булгарке удалиться. Зачем карлица прислала Яхонту? Разве она не видит, что ему хочется побыть одному?
Сморщенное лицо Яворихи снова мелькнуло и исчезло в проеме двери. Ярополк поманил ее пальцем. Старуха вошла, волоча за собой тоненькую, усохшую ножку. Маленькие глазки ее нежно оглядывали Ярополка.
– Может, кваску изопьешь, свет мой, князюшко? – проворковала она и прильнула к его руке. – Аль дума какая тебя извела? Хмур ты и неласков – вон и Яхонту прогнал. Чем она тебе не угодила?
– Спасибо, Явориха, на добром слове, – сказал Ярополк. – И Яхонту ты не вини. А черные думы мои оттого, что холопы бунтуют, жгут боярские усадьбы, князя не чтут…
– А холопов-то плеточкой, – проворковала она. – А холопов-то огоньком, князюшко. Очи ясные им повыклевать вели, чтобы невзвидели свету Божьего, не зарились на чужое добро…
Говоря так, карлица улыбалась, но улыбка ее была не доброй – волчьей пастью показался Ярополку Яворихин перекосившийся рот. Ознобом прошибло его всего, а все-таки подумалось: «Должно, права старая. Князю князево. А каменщикам за отступничество – лютая казнь». Карлице сказал:
– Умны твои речи…
– Вот и хорошо. Вот и ладно, князюшко, – пробормотала Явориха и, пятясь, исчезла за тоненько скрипнувшей дверью.
К утру Ярополк и телом окреп, и в мыслях своих утвердился. Разбудил его ранний петушиный крик.
– Явориха! – позвал Ярополк.
Карлица явилась сразу, словно проросла сквозь щели половиц. Увидев посвежевшего князя, как дите малое, обрадовалась, залопотала:
– Будто заново народился, князюшко. Лицом-то бел да румян. Хорошо, знать, спалось?
– Хорошо. А вели-ка подавать мне одежду праздничную. Да поди узнай, пришли ли бояре.
– Пришли, князюшко, пришли, – елейным голосом сказала Явориха.
– Тогда кличь их в горницу, да поживей. Совет держать буду.
Твердо надумал Ярополк – виновных карать без пощады. Карать, дабы смуту вывести во Владимире навсегда.
