Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 320 (всего у книги 331 страниц)
Свершилось. Скрестив руки за спиной, князь Юрий возбужденно ходил по горнице.
Свершилось. Ему бы сейчас веселиться, петь, кричать во все горло, но радости не было, и песня не пелась, и голос охрип.
Что стеснило ему дыхание? Что сдавило грудь? Почему в виски стучат железные молоточки?! И сердце сдавила ледяная рука. Отчего бы это?
Еще с вечера узнал он, как все началось. Открылся Досаде:
– Дождались, Досадушка, скоро посажу я тебя в самый высокий терем, осыплю золотом и жемчугами.
– Аль и сейчас не даришь меня своей любовью? – удивленно отвечала ему Досада. Тревожили ее слова князя, недоброе выражение его глаз пугало ее. Давно уж стал задумываться Юрий: разговаривает с ней, ласковые шепчет слова и вдруг замолчит, насупится, уйдет взором в неоглядную даль.
– Любовью дарю, а велика ли честь? – шептал Юрий. Бродил в словах его буйный хмель:
– Сын князя Андрея я. Законный сын. Значит, и земля, что вокруг Владимира, вся моя, не Всеволодова. Был я малолетним да дурным, захватил дядька стол, а рассчитываться и не помышляет.
– Что говоришь ты, князь? – испуганно отшатнулась от него Досада. – Страшно мне…
– Кого боишься? Кого? – схватил ее за плечи Юрий.
– Да бог же… – пролепетала Досада.
– Бог? – улыбнулся князь. – Бог-то с нами. И Святослав с нами. И Роман.
Вся дрожа от страха, опустилась Досада перед Юрием на колени.
– Не загуби душу свою, – просила она. – Откажись от задуманного.
– Да что ты, Досадушка? – поднял ее с колен улыбающийся Юрий. – И чего это тебе загрезилось? Беда-то в чем?.. Аль не хочется стать княжной над всеми боярынями? Аль скотницы твоего отца забиты золотом?.. Отвечай.
Ничего не ответила ему Досада. Только покачала головой и ушла от него в великой печали. Невдомек было тогда Юрию, чем это обидел он свою ладу.
А нынче что-то просыпалось, продиралось сквозь уснувшую совесть. И не страх это был. И не раскаяние.
Ходил Юрий по терему, заложив руки за спину, ходил и думал.
В тот же вечер Мария, увидев печальную Досаду, стала расспрашивать ее, не случилось ли в доме какой беды. Синие глаза молодой боярышни еще не высохли от слез – она упала к ногам княгини и поведала ей все, что услышала от Юрия.
Темное лицо Марии покрылось красными пятнами, но она не дала воли гневу, а стала успокаивать девушку. Теперь уж ничто не мешало Досаде дать волю слезам.
Услышав от жены об измене Юрия, Всеволод не удивился.
– Лисий хвост, а рот волчий, – сказал он.
Все сошлось. Не врал Словиша. И Ратьшич ему не врал. И решил он на всякий случай приставить Ратьшича к Юрию.
– Гляди в оба, – наставлял он его. – У Юрия тысяча, и, ежели повернет он ее за Романа, нам несдобровать.
– Ты на меня, князь, положись, – твердо пообещал ему Ратьшич. – Юрию без меня и шагу не ступить.
– А поведет дружину свою против нас…
– И это исполню, князь, – поняв недоговоренное, ответил Ратьшич.
И все-таки тревожно у Всеволода на душе. Хоть и знал, что копившееся исподволь рано или поздно должно объявиться, но выступление Романа застало его врасплох.
Донесли ему лазутчики, что послан от Святослава к Роману сын Святославов Глеб, а сам старый князь только ждет условного сигнала. Вступать в единоборство с Киевом Всеволоду не хотелось, но и спускать Роману его бесчинств он тоже не собирался.
Бояре на совете говорили Всеволоду:
– Не спеши, князь. Не проливай зря крови. Может, Роман и одумается.
Но Всеволод бояр слушал в пол-уха. Знал: с Романом следует расправиться, пока Святослав не собрал войска, пока не дошло оно до Рязани. А когда дойдет, поздно уж будет.
Нет, мешкать Всеволод не любил, однако же и не торопился раньше срока. Не успел еще оправиться Владимир от трудной борьбы с Ростиславичами.
Плохо спалось князю в эту ночь, утром Мария ахнула, увидев синяки у него под глазами. Ластилась, старалась угодить ему. Но Всеволод будто не замечал жены. Ходил по покоям задумчивый и мрачный.
Во дворце стояла настороженная тишина. Слуги боялись попадаться князю на глаза. Бояре, как всегда, собравшиеся с утра в просторных сенях, разговаривали вполголоса. Некоторые, завидев Всеволода, косились на него с усмешкой.
Всеволод понимал их, про себя накалялся гневом: «Снова взялись за старое, снова мечтают о былой вольнице».
И не дождетесь, злорадствовал Всеволод. Проходя мимо бояр, сверлил пронизывающим взглядом их неприступные лица.
«Изрубят, как брата, в куски – вложи им только меч в руки, – думал он. – Марию, как Настасью, любовницу Ярослава, возведут на костер. Разграбят храмы. Разгонят мастеров. Пойдут на поклон к епископу Луке, присягнут Юрию…»
Не верил он им. Судьбу свою вручал таким, как Ратьшич и Словиша. Такие не подведут. Хотя и среди них есть бешеные собаки, кусающие своего хозяина, но кормятся они из руки князя и на боярские подачки княжеской милости не променяют.
С болью вспомнил Давыдку, с содроганием вспомнил, как, хватаясь немеющими руками за пронзившую грудь сулицу, падает он с коня. Как кривится застывающий в муке рот и стекленеют глаза.
Стараясь отогнать недобрые мысли, искал уединения. Чувствовал, как не хватает ему в эти минуты Микулицы.
В сенях сидели бояре, в ложнице ждала его Мария, на улице толпился растревоженный народ.
Придет ли Юрий? Юрий не приходил.
Вместо него появился Кузьма Ратьшич.
– Все готово, князь.
Всеволод не ответил ему. Приблизился к окну, толкнул створки [609], подставил лицо ворвавшемуся в комнату свежему ветерку. Мысли постепенно прояснялись, зеленые дали вливали в него уверенность, ярко полыхающее на безоблачном небе солнце – тепло еще одного родившегося в муках дня…
Проснулся Зихно у клобучника Лепилы. С трудом вспомнил, как с вечера они пили брагу, как потом целовались и Зихно напяливал на голову шерстяные копытца [610].
А встретился он с Лепилой у опонника [611] Конюты, длинного мужика с костлявым страдальческим лицом, узловатыми пальцами и бородавкой на шее величиной с голубиное яйцо.
С Конютой Зихно познакомился в соборе, когда тот приносил вытканные золотом занавеси для амвона. Мужик он был себе на уме и прижимистый, но гость есть гость – пришлось ему выставлять для богомаза братину меда. К медку-то в самый раз и подоспел клобучник.
Был Лепила улыбчив и краснощек, маленький, пузатенький и такой прожорливый, что Конюта забеспокоился, глядя, как он уплетает второго гуся: не попросил бы третьего.
Но Лепила должен был заглянуть к швецам [612], которые обещали ему ниток, и стал прощаться с Конютой. Зихно, у которого уже начиналось в голове приятное брожение, увязался за ним.
У швецов, в тесной избе, завешанной исподницами, шелковыми и алтабасными [613] штанами, сермягами из толстого сукна и легкими кафтанами, ферязями с четырехугольным откидным воротником и кожухами, обшитыми плоскими золотыми кружевами, они снова пили мед, рассказывали байки и пели песни.
К вечеру Зихно уже не приставал к Лепиле – клобучник сам тащил его к себе домой, хвалился брагой и обещал сшить такую шапку, что почище любой боярской.
Жил клобучник бобылем, да это и сразу было видно, едва только Зихно переступил порог его избы: полы полгода не метены, всюду обрезки сукна и шелка, спутанные клубки ниток, в углах – черная от копоти паутина, на столе – засохшая каша, немытая посуда, куски хлеба вперемешку с иглами и шильцами.
Они пили и пели до хрипоты, потом свалились и спали в обнимку на полу, среди разноцветных лоскутов. В бороду Лепиле впутались белые нитки, да и Зихно был не лучше: нитки висели у него на голове и на ушах.
Потормошив блаженно чмокающего губами Лепилу и не добудившись его, Зихно вытряхнул из братины остатние капельки браги, пожевал корочку и, грустно обведя взглядом погрязшую в сиротстве избу, вышел на улицу.
В голове у него все гудело, во рту было горько, и он решил пройти по старой дороженьке – заглянуть к опоннику Конюте: авось не поскупится, нальет чарочку меда, а большего богомазу и не надо.
Ведь слышал же он издали Конютин хриплый голос за тыном, ведь видел же его исподницу, а сколько ни бренчал в калитку, так никто из избы и не вышел. Зихно плюнул себе под ноги, почесал затылок и направился к златарю [614] Толбуге. Златарь был человеком смиренным и добрым, и он не допустил бы, чтобы Зихно ушел от него не похмелившись. Но на пороге богомаза встретила жена златаря, высоченная и толстая, как бочка, баба с красным лицом, выпуклыми глазами и с батогом в руке.
Зихно не стал заходить к Толбуге. Он круто повернул и, выйдя через Волжские ворота к Клязьме, поплелся к судовщикам. Судовщики – народ отчаянный, уж они-то не дадут богомазу помереть от жажды.
У реки на плотах бабы стирали белье. Чуть подальше голые дружинники купали коней. Хихикая, бабы поглядывали на них, дружинники подзадоривали баб веселыми криками.
Река искрилась на утреннем солнышке и манила к себе. Зихно сел на бережок и снял рубаху. Он подумал, что искупаться сейчас было бы в самый раз. Поплескаться немножко в воде, а потом идти к судовщикам. Задумано – сделано. Снял порты, прикрывая ладонью срам, вздрагивая и ежась, спустился к самой кромке берега. Попробовал воду пальцами ноги – холодно.
Тут на холмике показалась баба, идет прямо на него – вот и кучку богомазова тряпья миновала: никак, тоже поплавать задумала? Попятился Зихно в воду, опустился по горло, спрятался за склонившийся над речкой кустик.
А баба подошла совсем близко, и Зихно увидел из своего укрытия, что и не баба это вовсе, а девка, да и не просто девка, а красавица из красавиц и вроде бы где-то он ее и до этого видел. Зашлось от радости озорное сердце богомаза: вот сейчас скинет она сарафан, войдет в воду, а он тут как тут. Даже весь хмель из головы вышибло.
Но девка и не подумала снимать сарафана, а так, во всем, что на ней было, и пошла в реку. Вздулось красное облако сарафана, осело на воду, а чуть подальше – омут.
– Стой ты, бешеная! – заорал Зихно, вымахивая из-за кустика. Только теперь понял он, что пришла девка на Клязьму не купаться, а с жизнью счеты сводить.
Вот бедовая: ведь слышала же богомаза, но даже головой не повела, только взмахнула руками да так молча и пошла под волну.
Зихно нырнул под нее – и вовремя. Успел, под водой уже, схватиться за сарафан. Потянул на себя, вытащил на отмель, дух перевести не может. Стал и так и эдак крутить девку, воду из нее вытряхивать – утопленников ему и раньше доводилось вылавливать и в Волхове, и в Ильмень-озере.
Колыхнулась грудь у девки, на шее забилась тонкая жилочка. Открыла она глаза, а ничего понять не может. Села, взглянула на голого богомаза – и ну в рев.
Быстро натянул на себя Зихно порты, перевязал бечевочкой рубаху. Стал успокаивать девку:
– Дуреха ты. Али милый бросил?
Ни слова в ответ.
– Грех ведь топиться-то…
Опять – только слезы.
Зихно оглядел прилепившийся к телу девушки сарафан, быстро оценил: не из простых она, не холопка. Да и мушка золотая на гребне…
Посоветовал:
– Ты бы, дуреха, сарафан-то сняла, посушила.
– А ты? – сердито глянула она на него из-под опущенных ресниц.
– Топиться снова не будешь? – спросил Зихно.
– Не твоя забота, – сказала девка. И по тому, как посмотрела она, по тому, как сказала, понял богомаз: не ошибся он – боярская дочь. «Ох, и погуляешь ты нынче, Зихно!» – сказал он себе и отвернулся от боярышни. Но чутким ухом ловил каждый шорох. Со сладкой истомой в груди скосил взгляд: увидел наброшенный на кустик сарафан.
– Как зовут-то тебя? – спросил он, не оборачиваясь.
– Досадой, – послышалось из-за куста.
– Никак, боярина Разумника дочь?! – обрадовался Зихно.
– Угадал…
– Чего же ты, милая, во реку-то полезла?
– Жарко. Выкупаться захотелось.
– В одёже-то?
– А хош и в одёже. Твое-то, холоп, какое дело?
Кольнуло богомаза в грудь. Осерчал он – только что из омута вытащил, а она ругаться.
– Не холоп я, – сказал он с обидой в голосе. – И холопом отродясь не был. Богомаз я, иконник. А зовут меня Зихной.
Промолчала девушка. По звуку Зихно догадался, что она одевается. Вышла из-за куста. Остановилась. Обернулся Зихно – и обмер: такая тоска была в устремленных на реку девичьих глазах, такая боль, что и не выскажешь. Наклонилась она, подняла уроненный на землю повой, побрела в гору. А ноги у нее так и подкашиваются – вот-вот упадет. Дошла до взлобка – и впрямь упала.
Подбежал к ней Зихно, поднял на руки, прислушался, а с губ ее хоть бы легкое дуновенье сорвалось. Нос заострился, под глазами – желтые круги. «Ах ты, господи!» – в отчаянии поглядел вокруг себя богомаз. Не понесешь же боярышню через весь город на руках. Положил ее под кустик, голову приподнял, чтобы ветерок лицо обдувал, а сам побежал к судовщикам. Упросил дать телегу с лошаденкой, чего-то наврал.
Подъехал к берегу, а Досада, как лежала, так и лежит. Уж не померла ли, испугался Зихно. Приложил ухо к груди – жива. Пристроил боярышню на телегу, накрыл мешками и погнал лошаденку в гору.
В усадьбу к Разумнику его не сразу пустили, все допрашивали через ворота, кто такой да откуда.
– К боярину у меня дело, – сказал Зихно.
Вышла ключница, глянула на телегу, затрепетала вся, велела шире открывать ворота. С крыльца сбежал боярин, стал помогать слугам нести Досаду, закатил глаза, надсадно задышал, повалился на бок.
Тут уж вовсе поднялся переполох. Одни отхаживали боярина, другие боярышню. Про Зихно все забыли.
Постоял он, постоял на боярском дворе да и развернул кобылу. Не дождаться ему медов, не до угощенья здесь нынче. И поехал снова к судовщикам.
Судовщики отчаянно напоили богомаза, проводили до дому. Глядя на его безжизненно распростертое на лавке тело, Злата причитала:
– И за что это господь послал мне такую муку?!
А князь Юрий так ничего и не узнал о своей ладе. Когда привез Зихно Досаду на боярский двор, Всеволодово войско, пыля по дорогам, уже двигалось к Коломне.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯРоман рассчитывал на помощь Святослава. Но великий князь, занятый враждой с Давыдом Ростиславичем, тоже ищущим киевского стола, послал ему лишь небольшой отряд с сыном своим Глебом, который заперся в Коломне.
Оробел рязанский князь. Потух. Понимал он, что со Всеволодом своими силами ему все равно не справиться. Вспомнил судьбу отца, закончившего дни в порубе, – и вовсе испугался. Готовое к выступлению войско ждало приказа, а князь, уединившись в горнице, нелюдимый и мрачный, пил меды и вздрагивал от каждого стука, доносившегося со двора.
Гонцы приносили плохие вести. Всеволод вышел из Владимира, не сегодня-завтра будет под Коломной, а он не решался стронуться с места.
Святослав прислал к Роману Житобуда. Страшилище-тысяцкий еще больше напугал молодого князя. «А этот леший мне на что?» – думал он с горечью. Спрашивал с тоской:
– Где Святославова дружина?
– Нетерпелив ты, князь, – пытался уговорить его Житобуд. – Да сам посуди, разве когда было, чтобы Святослав не держал своего слова?
– От Глеба пользы мне мало, – отмахивался Роман.
– Глеб – Святославов сын, а идти супротив Святославова сына Всеволод поостережется. Пока будет стоять он под Коломной да думать, что дальше делать, как ему быть, справится Святослав с соперником своим Давыдом и прибудет к тебе со всею силой.
– А ежели Всеволод не поостережется, ежели возьмет Глеба?
– Совсем застило тебе рассудок, князь, – отвечал Житобуд, с ухмылкой разглядывал Романа. – Все равно нынче тебе пути другого нет, как только идти на помощь Глебу.
– А я еще погляжу…
– И глядеть нечего.
– Ступай, – раздраженно отослал Житобуда князь. Не нравился ему Святославов тысяцкий: разноцветные глаза смотрят нагло, речи говорит с ним, словно с равным.
Житобуд ушел. Но на следующее утро, ни свет ни заря, снова был у Романа. Наказ великого князя ему был строг: пусть рязанцы не робеют, пусть только начнут. А начнут – я их в беде не брошу. Аль родному сыну не помогу? Не рискнет Всеволод осадить Глеба в Коломне, уйдет восвояси. Тут Романовым братьям и конец. Да и про Юрия Андреевича, чай, рязанский князь позабыл.
С трудом оттаивал Роман. Житобуд старался:
– Погляди, какое у тебя войско. Вой к вою. Кони сыты, дружина рвется в сечу. А у Всеволода посадские мужики да ремесленники. У кого горбуша [615], у кого топор. Тебе ли с ним не справиться?
– Вон Ростиславичи тож хвалились. А отца моего кто упек в поруб?
– За отца владимирским каменщикам и ответ держать. Да неужто ж будешь ты век свой дохаживать под Всеволодовой пятой?..
– А как быть?
– Тогда верни братьям своим уделы. Может, и Рязань им отдашь, а сам подашься в степь?
– Молчи! – вскочил Роман, бледнея и хватаясь за рукоять меча. Житобуд покорно склонил перед ним голову.
– Прости, если чем обидел, князь.
Отдышавшись, Роман снова сел в кресло, окинул Житобуда придирчивым взглядом. Еще в предзимье был Житобуд в этих же самых сенях, и тогда они говорили о том, что нынче должно свершиться. В ту пору Роман не робел – был он весел и самонадеян. Задуманное маячило далеко впереди. Святослав был ласков. Всеволод слал гонцов, приглашал на охоту. Братья сидели в Пронске тихо.
А нынче вон как все перевернулось. Только стоило ему зашевелиться – и Всеволод уж не на охоту его кличет, зовет сразиться в чистом поле. Чья возьмет?..
Может, и его спровадят в железах во Владимир? И сбросят в тот же поруб, где умирал отец? Может, и он невзвидит больше белого света?!
Зря радовался Житобуд. Снова скис Роман. И снова уговаривал его Святославов тысяцкий.
От того, как поведет себя рязанский князь, многое зависело в жизни и у Житобуда. Святослав доверял ему. Да и Кочкарь с Васильковной не обходили удачливого тысяцкого своими дарами.
Зимой навез Житобуд на свой двор дубовых кряжей, весной поставил новую избу – не хуже, чем у бояр: просторную, с широким красным крыльцом и не с волоковыми оконцами, а с косящатыми – с блестящими стеклышками, каких и у бояр-то не у всех сыщешь. Поглядывали на него завистливые людишки, даже слух по Киеву прошел, будто водится он с нечистой силой. Не кто-нибудь, а сам Онофрий в это поверил. «Не могет, сказывал, быть, чтобы человеку сразу так во всем повезло. Чтобы и тысяцким стал, и избу себе новую срубил, и скотницу насытил золотом». А еще подивило всех, что бросил Житобуд бражничать. И больше всего порадовалась этому жена его Улейка. Стала она доброй и ласковой и не жаловалась больше на Житобуда. Всем на удивление, расхваливала мужа соседкам. «С нечистой спутался Житобуд, с нечистой», – шептались по углам и соседки.
А нынче, ежели Роман не выступит к Колокше на помощь Глебу, пошатнется благополучие Житобуда, отвернется от него судьба, а то еще хуже: покажет свой страшный лик.
Нет, не оставит Житобуд Романа в покое. Вызовет его к войску, заставит переправиться через Оку.
Неуютно чувствовал себя Глеб в Коломне. Город сдался ему без боя, и радости победы не было. Горожане глядели на проезжавшего по улицам князя исподлобья, огнищанин сбежал, рыночная площадь опустела, девки и бабы прятались от воев во дворах.
В избе, где остановился молодой князь, потолки и стены были засижены мухами, битая печь развалилась, лавки потрескались, столы рассохлись, половицы скрипели; ночью по комнате ползали тараканы. Князь боялся их, не спал, сидел на лавке, подобрав под себя ноги, вглядывался в темноту.
От Романа не поступало никаких известий, отец тоже молчал. В дремотной тишине стояли вокруг города леса, горячее солнце раскалило узкие улочки, в окна вплывал густой знойный воздух.
Князь, голый по пояс, сидел на лавке, пил квас, потел и утирался убрусом. Воины неприкаянно бродили по улицам, заглядывали во дворы, пугали взбалмошных собак.
По ночам собаки собирались в стаи, выли, задрав к небу острые морды, скреблись в дверь, чуя запах еды.
Кто-то надумал расстреливать собак из луков. Забава эта понравилась воинам. И теперь, чтобы скоротать время, они выслеживали голодных псов, а вечером, стащив их в кучу, хвастались своей удалью.
Через неделю к князю прискакал меченоша от дозорного, который заметил с башни выползающее из леса войско. Глеб оживился, перепоясался мечом и отправился на валы.
Когда он подъехал, здесь уже было много народу. Показывали руками в сторону леса, охали и дивились.
Дивиться было чему. Все поле перед крепостью было усеяно людьми. Кое-где дымились костры, на лугу паслись выпряженные из повозок лошади. На вершине холма алым маком полыхал просторный шатер. От шатра во все стороны скакали дружинники.
Один из них подъехал к самым воротам и, подняв руку, стал требовать князя Глеба. Чуть робея, князь высунулся из-за частокола – дружинник прокричал, что он посланный владимирского князя Всеволода, и просил пустить его в город для переговоров.
Глеб, спускаясь с вала, велел отворить ворота. Дружинник въехал, спрыгнул с коня и, склонившись, сказал:
– Будь здрав, княже.
– И ты будь здрав, – стараясь сохранить величие, ответил ему Глеб. В дружиннике он признал Кузьму Ратьшича, с которым доводилось встречаться на свадьбе брата Владимира. – Говори, с какими вестями пожаловал к нам?
– Мои вести добрые, – открывая в улыбке широкий рот, сказал Кузьма. – Князь Всеволод просил меня говорить с тобой наедине.
Глеб оглядел окруживших его воинов и приказал подвести коня. Бок о бок проехали они до избы, в которой остановился князь. Из-за тынов на них с любопытством поглядывали мужики и бабы. До них уже дошла весть, что Всеволод пришел освобождать Коломну и прислал в город своего меченошу.
Войдя в избу, Глеб не сел; не предложил садиться и Ратьшичу. Кузьма оглядел избу и довольно хмыкнул. Улыбка его не понравилась князю.
– С чем прибыл? – спросил он меченошу.
– Послал меня к тебе князь Всеволод сказать, чтобы, не проливая крови, явился ты к нему со всею дружиной, – Ратьшич помолчал и потом, уже от себя, с просьбой в голосе добавил: – Не противься, князь. Сам видишь, тебе против нашего войска не устоять. Только своих же, русских людей погубишь, а пользы от того ни тебе, ни Роману.
Глеб еще надеялся на помощь рязанского князя: ведь, как доносили гонцы, он вот-вот должен был переправиться через Оку. А что, если Романово войско уже на подходе к Коломне?
Не решался Глеб на сдачу. Надеялся на Романа, боялся отца.
– Возвращайся к Всеволоду и скажи, – наконец медленно ответил он, – что города я не сдам, а пусть берет его мечом. Бог нас рассудит.
– Да нешто глаза твои ничего не видят? – удивился Кузьма. – Подымись-ко еще раз на вал, взгляни: разве устоишь ты со своей дружиной? И кромки леса не коснется солнце, как уж будем мы в городе.
Не понравилось молодому Глебу, как разговаривает с ним Ратьшич. Хлопнул он в ладоши, и тотчас же в избу вошли дружинники, встали за спиной Кузьмы.
Побелел Ратьшич:
– И где это видано, княже, чтобы посла не выпускать из города?
– Не посол ты, – оборвал его Глеб. – За дерзость наказую, а не по прихоти своей. Посидишь в порубе, авось одумаешься. А мы тем временем поглядим, чья возьмет.
– Пожалеешь, княже, – сказал Ратьшич и покорно дал воям связать себе руки.
Вывели его во двор, столкнули в яму. Выругался Кузьма, но никто его не услышал.
Глеб велел дружинникам выходить на валы. Дружинников было немного – драться им не хотелось.
– Бой отвагу любит, – петушился перед ними Глеб. – Аль обробли? Со Всеволодом сечись – не на собак охотиться.
– Красиво солнце всходит, каково-то зайдет! – отзывались дружинники.
Так и не пошли на валы. Посидели в городе – и будя. С тоски помереть можно. Отворяй, княже, ворота.
Растерялся Глеб, хлопнув дверью, удалился в избу, ходя из угла в угол, изрыгал грязные ругательства. Поносил и отца, и Романа. Бросили его в этой дыре, а после сами же корить будут: какой-де Глеб князь – и дня в Коломне не устоял.
Тем временем дружинники вызволили из ямы Ратьшича, отдали ему шапку и меч. Кузьма хвалил их:
– Молодцы, мужики, а князь у вас молокосос.
– Ты князя нашего не хули, – пригрозили ему дружинники. – Молод он – это верно. Да молодость-то с годами проходит. Мы ишшо на вашего князя поглядим. Уж больно мягко он стелет…
– Нынче я за него не поручусь, – весело сказал Ратьшич, садясь на коня. – Кабы не задержали вы меня, тогда другой сказ.
Взмахнул плетью, гикнул – и был таков. Дружинники одобрительно переглянулись: лихой у Всеволода меченоша. Да и сам князь, сказывают, лихой. А ну, поглядим.
Отворили ворота, встретили Всеволода со всеми почестями, ключи выложили на серебряное блюдо, обнажили головы.
Всеволод въехал в город на сером коне в синем кафтане и сапогах из зеленой кожи. Позолоченный шлем держал в левой руке, правой сжимал усыпанные голубыми глазками удила. Русые волосы спадали князю на лоб, глаза глядели пристально и сурово.
Разгневался Всеволод на Глеба, велел заковать его в железа, а всю дружину перевязать и отправить во Владимир.
Сидя на телеге лицом к задку, Глеб потрясал схваченными цепью руками:
– Еще отольются тебе, Всеволоже, мои слезки. Помяни меня, еще как отольются!..
За телегой, связанные веревкой, плелись Глебовы дружинники. Не ожидали они такой чести. Высыпавшие на улицы горожане посмеивались над ними:
– Вам бы с бабами только и воевать!
– Куды им с бабами, – издевались другие. – С тараканами!
Князь Глеб пялил на людей злые глаза, плевался и гремел цепями.
– Ишь, какого медведя словили, – шутили мужики.
– Шкура медвежья, а нутро заячье…
Вечером на торжище людей развлекали скоморохи. Люди пили меды, угощали Всеволодовых дружинников, плясали и пели песни.
Долго, до поздней ночи, не смолкало в городе веселье. Вои тискали за тынами повизгивающих девок. В церкви служили молебен.
Всеволод не пил и не веселился. Час его еще не настал.
Утром войско выступило навстречу Роману.
