Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 292 (всего у книги 331 страниц)
Обласканный Мстиславом, наделенный богатыми подарками, возвращался Добрыня в Ростов.
Плыть водой он отказался. Водой и к скирдницам не доберешься до дома. А новости у Добрыни хорошие, то-то порадует он бояр.
Мстислав, узнав о желании Добрыни, перечить ему не стал, велел только мастерам своим осмотреть возок, смазать дегтем колеса, починить полсть – и с богом!
Первый день ехал Добрыня обжитыми местами: то и дело выныривали из лесов маленькие деревеньки, окруженные полями; мужики и бабы косили овсы, на постое угощали Добрыню деженем – толокном, замешанным на кислом молоке, да овсяными блинами… Погода стояла ясная, звонкая; на склонах, обращенных к солнцу, уже лупились льны; мальчишки несли из лесу полные короба брусники. Ночами мужики стерегли снопы: поразвяжет, раскидает снопы гуменник, перетаскает с места на место; поди-ка разбери тогда, где твое, где чужое. Надев навыворот тулупы, обвязав головы платками, обводили мужики кочергой вокруг гумна борозду и, сев внутри, сторожили. Говорят, заметив мужика в таком виде, гуменник ни за что не приблизится к загороди…
Скоро быстрые кони понесли Добрыню низким берегом Мсты – из леска в лесок, из ложбинки в ложбинку. От долгой качки и от плотного завтрака боярина разморило; поклевал, поклевал он носом да и заснул. Проснулся от криков и возни. Выглянул – и не узнал возницу. Обернулся назад – не увидел дружины. Зато вслед за возком скакали на пегих лошадках два растрепанных, свирепого вида мужика.
– Тпру-у! – натянул вожжи новый возница, обернул к Добрыне обветренное лицо и весело сказал: – Слезай, боярин. Кажись, прибыли…
– А ты откуда взялся? – сурово спросил Добрыня прыткого мужика.
– Э, боярин, – вместо ответа махнул мужик рукой и полез под сиденье. Вынул топор, потрогал пальцем острое жало.
Боярин понял все без слов.
– Принимай, Нерадец, гостя, – сказали мужики.
Подскакали те двое, что были на конях. Один из них спрыгнул на землю, подошел к вознице:
– Молодец, Мошка! Ловко обвел дружинников. А ну, давай сюда твоего боярина.
– Почто моего? Я его на торгу не выменивал, – оскалил крепкие зубы мужик.
Добрыню тычками поворачивали из стороны в сторону, разглядывали, как диковинный заморский товар. Нерадец подергал его за воротник, велел вылезать из кафтана; посадив боярина на пенек, Хома снял с него сапоги, поглядел подковки, поцокал языком:
– Серебряные!
Мошке досталась шапка с малиновым верхом – носи без износу.
– А что у тебя в возке? – спросил Нерадец. Не дожидаясь ответа, залез под полсть, стал выбрасывать на поляну боярскую рухлядь. – И это нам сгодится. Ребеночку на подстилки, – приговаривал он.
Под соломой Нерадец наткнулся на Мстиславовы подарки – два золотых обруча, гривну на толстой цепи; не показывая товарищам, спрятал найденное за пазухой.
– Скуп ты, боярин, – сказал он Добрыне. – Аль нечего было взять с собой из Великого Новгорода?
– О тебе не подумал, холоп, – надменно ответил Добрыня. – Чай, дружинники уж по лесу кличут, ищут меня. Долг платежом красен, а займы отдачею…
– Молчи, – прошипел, бледнея, Нерадец. Мужикам сказал: – Что с боярином делать будем? Боле от него никакой пользы.
– А ты ему дай под ребра, – посоветовал Хома.
Мошка грустно заметил:
– Тощой-то какой. И на боярина не похож. Можа, отпустим его?
– Такого отпусти! – протянул Нерадец. – Башку-то ему на пенек и…
Добрыня побледнел, качнулся на подкосившихся ногах.
– Снова зазря кровь пущать, – упрекнул Нерадца Мошка.
– Зазря, говоришь? – накинулся на него Нерадец. – А кто с тебя три шкуры спустил? Не из тех ли, не из боярских?..
Мошка промолчал. Нерадец схватил боярина за шиворот, Хома ударил его носком сапога под коленки, боярин упал.
– На пенек-то, на пенек, – командовал Нерадец.
Хома дернул Добрыню за бороду, вырвал клок, стал пригибать шею к пеньку. Нерадец занес уж над дергающейся боярской головой топор, но не опустил его: в лесу послышался шум, кто-то продирался сквозь кусты. На поляну выбежала полуголая, с мокрыми распущенными волосами Прося, надсадно заголосила:
– Вои, мужики!..
– А, черт, – выругался Нерадец.
Растерявшийся Хома выпустил боярскую бороду. Нерадец ударил топором по пеньку, но боярской головы на пеньке уже не было. Топор крепко засел в лесине. Пока Нерадец выдергивал его, лес наполнился топотом копыт.
Мошка кинулся в шалаш, выхватил вместе с пуком сырого сена ребенка, покатился по склону к Мсте, в ольховые заросли. По берегу над ним метались взбудораженные кони. Добрыня командовал воями:
– Берите того, что внизу. С дитем он – далеко не убежит.
С крутого берега на коне не спрыгнешь: и себе, и животине переломаешь ребра. Пока вои искали тропинку, Мошка скользнул с берега в воду, ушел по щиколотку в вязкую глину, окунулся, поплыл на середину. Ребеночка он держал одной рукой, другой греб, стараясь не шуметь. Но днем на воде и щепку за версту видать. Вои спустились к реке, остановились у кустов, разглядывая лохматую голову Мошки. Боярин, стоя вверху, кричал:
– Копьем-то не достанете. Стрелой его, ребятушки, али сулицей.
– Сулиц нет у нас, боярин. Да и луков не прихватили, – отвечали снизу вои.
Мошка тем временем удалился от берега. Добрыня злился: посмеялись и ушли злодеи. Куда глядит боярский совет? Скоро совсем не станет честному народу житья. Купцы напуганы – только гуртом да с охраной пробираются к большой воде.
Недовольно бормоча в бороду, боярин сел в возок, долго ворочался, удобнее устраиваясь на подушках, потом задремал. Но сон прерывался страшными видениями. Раз он увидел себя со стороны – голого на лавке. Мужик с лицом Нерадца бил его кнутом по дряблому телу. Потом Нерадец полез в мешок и стал вынимать оттуда за волосы большие и малые всклокоченные головы. Головы дергались в его пальцах и хмельно улыбались. Нерадец брезгливо разглядывал их и бросал в лопухи. Жалобно мяукая, головы вертелись и подпрыгивали на земле. Наконец мужик довольно усмехнулся – он нашел то, что искал. Подмигнув боярину, неторопливо извлек из мешка его, Добрыни, рыжебородую и продолговатую голову, повертел перед собой и щелкнул пальцем левой руки по носу. Голова поморщилась и чихнула…
Боярин проснулся в липком поту. Возок кряхтел на ухабах. Добрыня откинул дрожащей рукой краешек полсти – за полстью была ночь. Из ночи доносился храп коней и позванивание снаряжения – дружинники скакали сзади и по бокам возка. С воли доносило запах влажной хвои. Небо было чистое; впереди, над лошадиными, раздутыми ветром холками, блестела большая алмазная звезда.
«Скоро, скоро упадут холода», – подумал боярин, снова откидываясь на подушки и запахиваясь в крепко пахнущую овчиной лохматую шубу.
Через день безо всяких приключений Добрыня был в Торчине. Здесь меняли лошадей. Боярин отоспался в теплой, набитой клопами избе, плотно поел и двинулся дальше.
Ростов Великий встречал его дремотной тишиной. Час был поздний, но едва только кони остановились на боярском просторном дворе, едва возница сполз на землю, как со всех служб сбежались полусонные люди. Придерживая под руки, осторожно вынули боярина из возка и провели в терем. В тереме раздели, разули, растерли ноги и руки, принесли лохань с горячей водой. Боярин умылся, расчесал бороду и велел топить баню.
– Дома-а, – вздохнул он с облегчением. – Заутра не будить, отдыхать буду до полдника…
Но отдохнуть до полдника боярину не довелось. Чуть свет явились к нему посланные от епископа молчаливые чернецы с постными лицами. Леон звал к себе.
Боярина он принял не в соборе, а дома – в мирском платье, чисто вымытый и расчесанный. Сидел за столом, грыз орехи, смиренно слушал Добрыню.
Боярин подробно рассказал ему о встрече с Мстиславом, о согласии князя снова занять ростовский стол.
– Всеволод нам не в опаску, – добродушно кивал Леон. – Молод еще. Разумных бояр за ним нет. А Микулицу мы кликнем к себе…
– Ростовских иных бояр-то, – вставил словцо Добрыня, – иных бояр-то тоже бы не худо поучить.
– Это уж твоя, Добрынюшка, забота, – согласился с ним Леон. – Будешь у Мстислава советчиком – нашепчешь нужное… А меня ты завсегда держись. Со мной не пропадешь…
– Золотые слова молвишь, батюшка.
– Владимирской епархии не бывать, – жестко сказал Леон. – То Андреевы бредни.
Добрыня приложился к Леоновой руке и вышел. Разговоры с самоуверенным, спокойным человеком, каким был Леон, действовали на боярина благотворно. А ведь с плохими мыслями возвращался Добрыня в Ростов: не доверял Мстиславу. Но теперь окончательно утвердился в вере: «Не в Мстиславе дело. Нам бы только имя. И подымется Ростов еще выше. Выше всех прочих городов на Руси…»
Сначала в кустах кто-то осторожно шептался. Потом ветви раздвинулись, и Мошка увидел двух мужиков в зипунах, с короткими мечами на боку и тулами на перевязи, туго набитыми стрелами. Мужики дружелюбно улыбались.
– Давай руку-то, – сказал один из них с косящими голубыми глазами и глубоким шрамом над левой бровью. Сильным рывком он вытащил Мошку из воды на сухое, оглядел смешливым оценивающим взглядом. Ткнул пальцем в сверток:
– А это цо?
– Сын, – сказал Мошка и откинул тряпицу.
– И вправду робенок, – загоготали мужики. Взоры их еще больше потеплели.
– Да как же ты с дитем через реку-то?
– А вот так…
– Ну, силен. Пойдем к атаману, – позвали мужики.
– Мне бы робеночка обсушить, – сказал Мошка.
– Там и обсушишь. Ишь как намаялся, даже в воде не пробудился, – говорили мужики, шагая рядом с Мошкой и взглядывая через его плечо на ребенка.
– А как нарекли мальца?
– Офонасием.
Так, мирно беседуя, мужики провели Мошку по песчаной тропочке в небольшую рощицу, над которой свивался белый дым.
Пока шли, Мошка все прикидывал, куда он попал. Выходило так, будто на остров. И верно, у леска берег круто сворачивал, за откосом снова заблестела река. В длинной и узкой заводи, со всех сторон скрытой деревьями, стояла лодия с высокой мачтой. На палубе сидели и лежали люди. У кромки воды на песчаной косе горел костер.
По гибким сходням мужики провели Мошку на лодию. Атаман отдыхал. Мужики разбудили его, что-то долго шептали ему на ухо.
– А ты садись, – сказал атаман Мошке. – Эй, Феклуша! – позвал он.
– Феклуша-а! – отозвалось на лодии.
Откуда-то из глубины судна на зов вынырнула худенькая, востроносенькая, веснушчатая девочка в коротенькой кацавейке и в больших, не по ногам, лаптях.
– Ты вот что, Феклуша, – деловито, как к взрослой, обратился к ней атаман, – ты возьми-ко дите, умой да оберни во что сухое. Да накорми… Мать-то где? – обернулся он к Мошке.
– Мать вои порубили, – сказал Мошка и задвигал острыми скулами.
– О-о, о-о, – покачивала Феклуша ребенка.
– Ступай, ступай, – кивнул ей атаман. Мошку он успокоил: – Ты за дите не бойсь. Она все сделает как надо… Не мужичье это дело.
Мошка согласился с ним. Атаман спросил:
– Тебя как зовут?
– Мошка. А тебя?
– Меня Яволодом. – Атаман помолчал и вдруг, будто что-то вспомнив, поднял потемневшие глаза: – Ты не из Озерков ли будешь?
– Из Озерков…
– Так тиун с отроком твоя работа?
– Тиуна я порубил, то верно. А отрока не я. Отрока Нерадец вздернул.
Атаман облегченно кивнул:
– Много зла на земле. От него ни крестом, ни пестом не отделаешься. Живи покуда у нас. Приглянется – оставайся на нашей лодии, не приглянется – держать не стану…
Расставшись с Яволодом, Мошка поднялся на берег. Там у костра сидела Феклуша и, подоткнув под себя подол сарафана, укачивала Офоню. Мошка сел с ней рядом подбросил в огонь сухую валежину. Глядя на девочку, подумал: «Тож ведь живая душа. А поди-ка ж, попала в ватагу? Легко ли ей среди мужиков-то?..»
– Ты что же в ватаге – без мамки? – спросил он.
Феклуша усмехнулась, отчего возле края рта обозначилась глубокая, как у старухи, складка. И сразу все лицо ее сделалось и старше и строже.
– Мамку мою в пролуби утопили, – сдавленным голосом сказала она.
– Это за что же?
– А так. Перед боярином провинилась, должно. Как ушла к нему с вечера, так и не вернулась. Бабы после пошли по воду – вот и нашли ее в пролуби…
– И батьки нет?
– Батьку свеи порубили.
– Как же ты к Яволоду попала?
– А так и попала… Мне бы тоже пролуби не миновать, да Яволод отбил меня у боярских тиунов. Вот и живу на лодии третий год – стираю мужикам, обедами кормлю. Мужики на меня не в обиде…
Солнце лениво скатывалось к закраине леса, из-за которого навстречу ему выползали пепельные облака. Задев обвислым боком солнечный луч, облака налились вишневым темным цветом, словно раскаленная до сердцевины головешка. От деревьев протянулись холодные тени. Тени упали в реку и перекинулись на противоположный берег. Понежившись там в белом песке, они замерли и стали бледнеть. Узенькая краюшка солнца ненадолго задержалась на верхушках сосен, позолотила прилепившиеся к веткам коричневые шишки и нырнула во тьму…
Феклуша еще немного покачала ребенка и попросила у Мошки разрешения снести его на лодию.
– Там у меня своя лавка есть. Для Офони тоже место отыщется.
– Ишь ты, нашла братика, – улыбнулся Мошка. Заботливая Феклуша нравилась ему.
Раньше думал Мошка, что один он на целом свете такой неудачливый. А тут понял – таких-то, как он, по всей земле тьма. И у каждого свое горе, у каждого своя беда. Одно только общее: ни кола у них, ни двора, ни близкой души – либо князь с дружиной порешил, либо боярин с тиунами пожег. В лесах люди не рождались. У каждого когда-то была изба, был свой очаг…
На опушке Мошка на ощупь наломал еще сухих веток, подбросил в костер. Остановившимися глазами смотрел, как пожирает сухое дерево ненасытный огонь.
Первая боль отошла, сердце поостыло; теперь Мошке спокойнее вспоминалось недавнее: засада в лесу, нападение на боярина, Нерадец с топором, Хома, пригибающий боярина за бороду к пеньку. Вспомнил истошный Проськин крик… Снова тяжело забухали над ушами конские копыта. Не вернется к нему больше Прося, убили ее дружинники, изрубили на куски мечами. Остался он один с маленьким Офоней.
Лежа у костра на спине, глядел Мошка в светлое небо, засеянное звездами, – глядел и тоскливо хлюпал носом. К мокрым щекам лепились комары, радужными каплями плясали на его зрачках отблески большого костра.
Давно уже следил за Мошкой Яволод со своей лодии. А когда мужики угомонились, когда затушили огни и полегли спать, накинул атаман на плечи теплый зипун, сбежал по сходням на берег.
– Не спишь, Мошка?
– Не спится, атаман.
– Думу думаешь?
– Раздумаешь умом, так волосы дыбом, – сказал Мошка, незаметно вытирая согнутым пальцем отсыревшие глаза.
– Думай, да чтоб без передумки, – подхватил Яволод. Мошка нравился ему. Разных приходилось ему набирать в ватагу мужиков. А с таким встретился впервые – в силу суров, а нутром ишь как податлив, ровно баба. – Голубиная ты душа, – потрепал он Мошку по всклокоченной голове.
– Голубина-ая? – протянул Мошка и отстранился от атамана. – У меня, Яволод, силенок хоть отбавляй. Меня тревожить не надо. А растревожишь – я ведь все могу. И не добрый я – злой… Вот ты баешь, душа голубиная, а может, того отрока и вправду я на застрехе вздернул?
– Не, – сказал атаман, – ты – не вздернул.
– Почему?
– Знаю.
Яволод помешал палкой в костре, поднял облако огненных комаров. Взгляд его остановился на Мошке. И Мошка глядел на Яволода, глядел и дивился ему. Нерадец – тот атаман. Нерадца Мошка понимал. А Яволод – ну какой он атаман? И что у него за ватага?…
«За своею думкою и сам не поспеешь», – сказал про себя Яволод. И ему стало грустно у ночного костра. И он притих, глядя на медленно движущуюся в сумеречном свете звезд реку.
С кем только не сводила судьба атамана Яволода! Но бедного человека всегда защищал, богатого же – не щадил. И убийство сголомя зипунам своим не позволял.
– Сгубить легко, да душе каково? – говаривал он им. – Взял у купца добро – пущай гребет к Новугороду. Жизнь его нам ни к чему. Богаче не станем.
Любили справедливого Яволода в ватаге: не боялись его, а почитали. И пошла о Яволоде слава далеко за Торжок и за Ярославль; спускалась его слава до самого Булгара, подымалась к Уралу по Каме.
Но теперь у Яволода о другом была дума: не век же разбоем жить. Пришло время и семьей обзаводиться. Избу ставить. Детишек нянькать… Вот и подымет он своих молодцов реками да волоками за Устюг, уведет в леса, выменяет отнятое у дармоедов добро на дорогие меха, а те меха продаст, разделит вырученное между всеми поровну и отпустит мужиков с миром…
Так думал атаман. О том и мечтал. Да не всегда и не все сходится в жизни. Глядел он на Мошку и понимал: всех обиженных да обездоленных мехами не оделишь, каждому избу не поставишь, не всякого вызволишь из боярской неволи… А что тогда?
«Что тогда?» – спрашивал себя Яволод, лежа рядом с Мошкой у затухающего костра и глядя в холодное небо.
Ярун вышел из Булгара на трех лодиях. В первой лодии плыли он сам, проводник Муса и молодой булгарский купец, посланный Хаир Бюлюком, – Шахим, крепкий, загорелый, черноволосый и улыбчивый. Во вторую и третью лодии загрузили товар – тюки с тканями, оружие, посуду и медные безделушки.
Полмесяца продвигались они вверх по Каме – то меж пологих лесистых берегов, то в теснинах, где река стонала и скрежетала по днищам лодий, будто живое существо… Селенья встречались редко, да и то небольшие, в две-три юрты, а потом и вовсе перестали попадаться. На пустынные утесы выходили лоси, вытянув шеи, с удивлением глядели вниз на проплывающих по реке людей…
В середине третьей недели обычно спокойный Муса стал волноваться, вглядывался в прилегающий к реке лес. Однажды вечером он велел пристать к берегу. Спустив паруса, вошли в затишек. Муса повел людей в чащу. Скоро Ярун увидел среди деревьев кое-как срубленную избенку.
– Здесь переночуем, – сказал Муса, – а утром переволочим лодии в Печору.
В избе печи не было; огонь развели на утоптанном, черном от золы полу. Рядом с избой на краю глубокого лога поставили два шатра. До поздней ночи доносилось из чащи резвое постукивание топоров: мужики готовили бревенчатые катки, расчищали заваленную буреломом тропу.
Тем временем в котлах поспела заготовленная еще в Булгаре солонина. Муса понимал толк в стряпне и сам готовил похлебку. Когда принялись за еду, он достал из сумы выдолбленную из целого куска дерева бутыль и сказал, что это отвар целибухи. Целибуха хмелит, как вино, и здесь, на севере, заменяет мед и пиво.
Отвар обжигал губы и перехватывал дыхание. Но вскоре по телу растекалась приятная теплота. Довольный Муса сидел против Яруна, поджав под себя ноги. Он слегка покачивался и смотрел прищуренными глазами в огонь. По скуластому лицу его ползли отблески пламени. Муса рассказывал:
– Печора – большая река. Много в ней семги, нельмы, чира и сига. По берегам ее живут люди, называющие себя югра. А еще дальше живет народ, который мы зовем самоедами. У самоедов узкие, уже, чем у меня, глаза и широкие лица. А югра белокурые или рыжие и голубоглазые.
Долго рассказывал Муса. Много интересного знал он об удивительном народе югра, но Ярун устал, веки смежились, и он уснул под монотонное бормотание проводника.
Проснулся Ярун от сильного шума. В избе толпился народ. Люди выносили мешки и кадушки.
Потянувшись до хруста в костях, Ярун вскочил с лежанки и выбежал к реке. Покрытая серебристой росой трава обжигала босые ноги. Купец сбросил с себя кафтан, стянул исподнее и, поеживаясь, спустился в воду. Набрав в грудь побольше воздуха, он присел – вода накрыла его с головой. И сразу исчез озноб – стало легко и жарко. Вытянувшись, Ярун взмахнул руками и выплыл из заводи на быстрину. На быстрине вода была похолодней; почувствовав в ногах легкую судорогу, Ярун повернул к берегу. Стоя за кустами, он широкими взмахами растер грудь и спину, оделся и пошел к тому месту, откуда должны были перетаскивать лодии.
На волоке всем хватает работы. А на этом волоке работы было вдвое больше. Давно не хаживали камским путем купцы, да и раньше прошли только два раза – вот и зарос волок колючим подлеском.
Кустарник приминали, кусты покрупнее рубили, под лодии подбрасывали катки – к вечеру прошли полпути. Оставшиеся полпути прошли за следующий день. Печора завиднелась уже при луне. Внизу заплескалось маленькое озерцо. Лодии столкнули в воду и сразу же повалились на траву кто где стоял. Спали без ужина, даже не чувствовали облепивших потные лица и шеи крупных комаров…
Ярун торопил людей. По рассказам Хаир Бюлюка он знал, что зима в этих краях начинается рано, с сильными морозами и большими снегами. Он еще надеялся вернуться до холодов в Булгар, но, по мере того как лодии шли к северу, а река все ширилась, принимая в себя справа и слева многочисленные притоки, понял: либо нужно сейчас же повернуть назад, либо продолжать плавание, дойти до Большой воды и там переждать суровую зиму.
Ярун должен был увидеть Большую воду. И он не повернул свои лодии.
И еще неделю, еще две недели плыли они по Печоре. Леса отступали. Теперь уже по глинистым берегам реки редко встречалась ель – ее сменили черный зверобой, ольха да ива. На стоянках с высоты берега открывался скучный вид на безлесную болотистую равнину. Кое-где среди мхов торчали низкорослые деревца, прильнувшие к земле уродливо изогнутыми стволами. На склонах холмов, обращенных к северу, белел нестаявший прошлогодний снег.
Сильный ветер срывал и гнал по тундре пучки ягеля, мелкие сухие листья ерника…
Много разных морей повидал Ярун на своем веку. Где-то в синюю гладь их обрывались серые, раскаленные нестерпимым зноем скалы, где-то у самого берега зеленели сады и виноградники, где-то песчаные дюны обрамляли его серебряной драгоценной подковой.
Здесь море будто продолжало тундру. Оно вливалось в тундру, и тундра вливалась в него. Льды и облака слились в единое целое. Льды отрывались от берега, словно куски матерой суши, – отрывались и плыли в рассеченную солнцем, рябую от мелких барашков волн даль. Даль эта не была бесконечной, она соединялась в конце видимого пространства с горизонтом, и потому это море не казалось таким же величественным, как другие моря, которые довелось повидать Яруну. Казалось, перед ним протекала большая река, на противоположном берегу которой все будет так же, как и здесь, – рыжая тундра, холмы и на них искривленные ветрами, чахлые деревца.
Ярун лежал на оленьей шкуре и глядел в осыпанную голубоватым блеском тундру. Болотистая равнина светилась, будто парила в воздухе, отрываясь от далекой кромки ровного горизонта. Такой ровный горизонт Ярун встречал еще только в кипчакских степях, но там воздух был настоян трепетным запахом трав; там была прочность во всем, здесь же думалось: шагни еще раз – и оборвется привычная суша, и под ногами разверзнется бездонная звездная пропасть…
И все-таки он дошел до Большой воды. Она вот здесь, рядом, – шипит и бьется за каменистой грядой, а завтра он умоет свое лицо в ее неумолчном прибое.
