Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 283 (всего у книги 331 страниц)

4

На мосту через Неглинную застрял воз – попало колесо меж досок, провалилось по самую ступицу. Хозяин неистово стегал лошадь кнутом по тощему крупу. Лошадь напрягалась изо всех сил, но, хоть и помогали случившиеся поблизости мужики, воза вытащить не могла.

В ту пору подъехал к мосту Радко-скоморох.

– Что за беда? – спросил он у собравшихся.

– Телега застряла. Хотели вытащить – силенок не хватает.

– Дайте-ка я попробую.

Радко подошел к телеге, постучал лаптем по оси, похлопал лошадь по холке – она так и потянулась к нему теплыми губами («Ну-ну!»), – тут посмотрел, там. Подлез под задок, привстал, согнувшись. Ступицы приподнялись над настилом, колесо само пошло.

Мужики хлопали руками по бокам, дивились скомороху:

– Ровно твой ведмедь!

– Вот силища-то-о! – протянул хозяин воза. – Да кто ж ты такой будешь? В городе не встречал, окрест тоже видеть не доводилось.

– Скоморох я, – ответил Радко. – А зовут меня Радко, вон моя повозка с медведем. А в повозке сын Карпуша да горбун Маркел. Секретов у меня от честного народу нету – весь на виду.

– А меня зовут Овчух. Говядарь я и живу под горой, у самой стены, во-он там. Двор мой не велик, ни бретьяницы, ни чашницы, но для тебя, добрый человек, место найдется.

– Не дом хозяина красит, а хозяин дом, – ответил Радко. – Спасибо тебе, Овчух, за гостеприимство. Эй, Карпуша! – кликнул он сына. – Правь сюды кобылу.

Народ расступился, первым пропуская скоморохов возок. На медведя поглядывали с опаской и любопытством. Маркел, свесив кривые короткие ноги с задка, строил прохожим смешные рожи.

– Скоморохи приехали! – бежали впереди возка ребятишки.

На берегу Неглинной вкривь и вкось, словно грибы на лесной поляне, проросли темные от дождей избы посада. Овчух жил с самого краю; во время половодья вода подступала под венцы его избы, иногда вползала во двор.

К самой реке спускался ветхий плетень. За плетнем был огород. В огороде светло зеленела капуста, хлюпала на редкой волне привязанная к столбику однодеревка. В однодеревку были брошены весла и сеть.

Ворота подались с тяжелым, раздирающим душу скрипом. Радко въехал вслед за хозяином во двор, привязал лошадь к балясине покосившегося крыльца.

Овчух, как бы извиняясь, сказал:

– Избу еще мой тятька рубил.

– Да, – по-хозяйски оглядел Радко. – Венцы-то покрошились. Новую ставить пора.

– А где он, лес-то? – отозвался Овчух. – Ране лес общий был – руби где хошь и сколь хошь. А ноне все, что ближе, – князево, что подале – княжих милостников, огнищан да тиунов. Ни леса, ни бортей – знамена повсюду расставлены. Как жить-то?

– Трудно, – согласился Радко.

Много земель исходил на своем веку скоморох, и везде одно и то же: нет житья мужику, давят на него и князь, и бояре, и церковь, и монастыри. Да и то ладно бы, но ведь еще и усобица. Порядок был на Руси при Мономахе, князья сидели в своих вотчинах тихо. Разве только половцы нагрянут. Но до северных земель они не доходили… А нынче и русские князья что твои половецкие: жгут посады, людей в рабство продают – своих же мужиков.

Овчух жил в избе один как перст: ни жены, ни детей. Оттого, знать, и не прибрано, лавки покосились, потолки покрылись толстым слоем копоти. В окна, затянутые пожелтевшим бычьим пузырем, едва сочился скупой свет.

Одному Овчуху скучно – вот и радовался он любому заезжему человеку: как-никак живая душа.

– А два дни назад заходили к нам калики, – рассказывал он, старательно сметая с лавок присохшую грязь. – Много было божьих людей. Тоже жаловались. Тяжко, сказывали, жить стало в Суждале да во Владимире – не прокормиться подаянием. Церкви, слышь-ко, пограбили, попов побили, веру забывать стали. Разбой среди бела дня…

Перейдя на шепот, добавил:

– Князья, сказывают, тоже балуются. Людей в железа заковывают, бросают в порубы. Так ли это? Из Суждаля ты…

– Погоди, погоди, – остановил говядаря Радко. – Это про каких же ты таких калик баешь?

– Как про каких? – удивился Овчух. – Про тех самых…

– Из Суждаля?

– Оттудова…

– А про монастырь они тебе не сказывали?

– Сказывали про монастырь. Князь, говорили, татям грамоту дал. А чернецы не пустили. Много шуму наделали в Суждале.

– Они! – разом выдохнул Радко.

Удивился Овчух:

– Да что с тобой, скоморох? Аж с лица сошел… Нешто знакомые?

– Знакомые, – кивнул Радко. – Дорожки-то наши вот как переплелись. Скажи, Овчух, а не было ли среди них девицы?

– Как же, была девица. Станом стройна, лицом бела. Грустная такая. Я еще подумал: и с чего бы ей, красавице, путаться с каликами? Или добрые молодцы перевелись?..

Услышав это, приподнялся на лавке Маркел, вцепился острыми, как крючья, пальцами в локоть Радка. Оттолкнул его Радко. Маркел замычал, придвинулся к Карпуше, обнял мальчика и затих.

– Хорошую весть подал ты мне, Овчух, – сказал Радко говядарю. – Не калики это, а тати. И девку, про которую ты мне говорил, атаман ихний силой увел из Суждаля. Пымать их надо.

Хмыкнув, Овчух почесал пятерней в волосах.

– «Пымать»! Кабы сила была…

– Мужиков в посаде нет?.. За бабьими спинами скисли? – упрекнул Радко и встал. – А ежели мужики не подсобят, один управлюсь. Сказывай, куды подались твои божьи люди?

– Слышал я одним ухом, как они промеж собой говорили: надо-де податься к Новугороду… Да ты не серчай, скоморох. То, что я тут баял, то верно. Но и тебя в беде не бросим, подсобим. Вот только настигнем ли?.. У нас ведь, чай, коней нет.

– Не на половцев идем, – оборвал его Радко. – Не рать собирать. Три лошаденки в посаде сыщутся. А боле и не надо.

– Ишь ты, храброй, – улыбнулся Овчух.

– Храброй не храброй, а уж какой есть.

– Ну, коли так…

Нахлобучив на растрепанные волосы шапку, говядарь вышел из избы. Долго его не было. Потом за стеной послышались голоса. И сразу же в избу набились мужики. Присев на лавки вокруг стола, с любопытством уставились на Радка. Смотринами, видать, остались довольны.

– Ну, сказывай, почто звал, – пробасил тот, что показался скомороху постарше. – Подсобить, слышь, надо? – Серые глаза мужика озорно шарили по скоморохову лицу.

Радку понравились мужики. Взгляды открытые, с тела крепки.

– Вот этот – Карп, кузнец, – назвал мужика Овчух. – А эти двое – Алеха да Сидор, гончары.

– А меня зовут Радко. Скоморох я.

– Ладно. Слыхали уж, – отмахнулся Карп. – Опосля за медком о себе поговорим. А ноне как бы времечко не упустить… Кони у нас хоть и не то чтобы сытые, а – ходкие. Поскачем-ка, скоморох.

Маркел с Карпушей, суетясь, выпрягли из возка лошадь, накинули на ее тощий хребет седло. Радко сунул за голенище нож. У Алехи был лук, а Карп и Сидор выломали у Овчуха на огороде по крепкой шелепуге.

– С богом! – напутствовал их Овчух.

Карп усмехнулся:

– На Бога-то надейся, да сам не плошай. Так ли?

На дороге, что вела в Ростов, много попадалось встречных. Шли мужики и бабы, несли на спинах корзины с первыми грибами, с ягодами.

– Не видали калик? – спрашивал их Радко.

– Нет, не видали.

Проехав немного, спрашивал снова. Мужики и бабы отвечали то же: калик не видали. Приуныл Радко. Карп сказал:

– Есть тут тропка через речную излуку – не по ней ли подались тати? Тропка потаенная, народу ходит по ней немного.

Свернули в лес. Из лесу вымахали на пригорок. За пригорком слева тянулось болото, справа, за черными ольховыми стволами, серебрилась река. Тропка выбежала к реке. С излуки, на которой она делала петлю, хорошо было видно Москву, – высоко она поднялась, отгородилась от лесов земляным валом, в реку гляделся дубовый частокол. К башне, повернутой на Неглинную, тянулась через весь посад извилистая лента дороги… За вторым поворотом город исчез, ушла в сторону и река. Лес стал еще гуще. Перепутались, переплелись в чащобе деревья и кусты. У Сидора, зацепившись за сук, свалилась шапка. Спрыгнул Сидор с коня, чтобы подобрать ее, нагнулся – и замер над тропой, будто кольнуло в поясницу: на траве, что вокруг тропы, белой солью лежит роса, на тропке же росы нет. Еще ниже нагнулся Сидор – глядь: в лужице отпечатался след лаптей.

– Никак, здесь и прошли, – сказал он, садясь на коня. – Потише бы надо…

Дальше ехали молча. Скоро сквозь неразборчивый шорох листвы долетели нанесенные порывом ветра голоса…

Калики отдыхали на краю небольшого озерца. Хорошо их было видно с другого берега: мужики таскали из лесу хворост для костра, бабы полоскали белье. Радку показалось, что он узнал в толпе Аленку.

Рядом с ним, таясь в густом орешнике, Карп нетерпеливо поигрывал шелепугой.

– Скоро ли?

– Скоро…

Осторожно, не горяча коней, обошли озерцо с надветренной стороны, остановились в березнячке рядом с разбойным привалом. Калики уже разложили костер, запалили его, столпились у молодого огня. По тому, как подобострастно обращались мужики к одному из своих, Радко понял: это и есть атаман. Запомнил в лицо и, отвернувшись, стал шарить глазами среди баб. С атаманом у Радка были свои счеты – за Вольгу. Но с этим потом. Перво-наперво нужно вызволять Аленку.

Среди баб Аленки не было. Разглядел ее Радко на другом конце привала, где возле дуба в единой куче был свален всякий хлам: сумы, лапти, сермяги. Больно кольнуло скомороха в сердце: да что же это сделал с нею тать?..

Хрустнула ветка под копытом нетерпеливого Сидорова коня. Насторожились калики. Тут уж не зевай – ударил Радко пятками в худые бока своей лошаденки, выскочил на поляну.

– Э-ге-ей! – зашелся криком Карп, размахивая шелепугой.

Испугались калики, рассыпались кто куда. Только атаман, Нерадец, не сбежал – выхватил из костра горящую головню, ткнул ее в морду скакавшего прямо на него Карпова коня. Заржал Карпов конь, вскинулся, чуть не выбросил седока. Но Радко уже был рядом, ногой ударил атамана в грудь. Вскрикнул Нерадец, упав, покатился к озеру.

Пока мужики расправлялись с каликами, Аленка не сразу опомнилась. Потом словно свет пролился на ее лицо – вскочила, бросилась к скомороху:

– Радко!

А скоморох тут как тут, сильной рукой схватил девушку за талию, одним махом бросил впереди седла.

Тут, очухавшись, Нерадец выполз из-под глинистого берега, замахал руками, преграждая Радку дорогу к лесу.

– А, леший! – выругался Карп. – Добрый был у него конь, а Нерадец подпалил ему морду. Вот и обрушил Карп шелепугу свою в сердцах на покатые плечи атамана. Взвыл атаман, присел. Лег на землю, забился в судорогах.

Передав Аленку Сидору, Радко спешился. Спешились и Карп с Алехой. Обступили лежащего на земле атамана.

– Вставай, – сказал Радко. – Ну, вставай давай, поворачивайся.

Злые глаза блеснули под ресницами Нерадца. Поднялся он, пошатываясь, стал гнусить:

– Почто бьете? Божьи люди мы – не воры…

– Молчи, божий человек! – остановил его Радко. – Монахов в Суждале сек – о боге думал?..

Отступился от него Нерадец, побелел:

– Чур, чур меня!

– А над Вольгой глумились – тоже о боге думали?

Сгреб Радко Нерадца за шиворот, другой рукой крепко ухватил за порты, приподнял над собой и бросил оземь.

Перекрестился скоморох, сплюнул, не стал даже глядеть: жив еще или кончился атаман.

Мужики устало сели на коней.

5

Огнищанина московского Петряту князь Юрий велел казнить, дочерей его вверил попу Пафнутию:

– Не обижай отче. Девки тут ни при чем.

Вечером в Москву вступило Михалково войско, Всеволод – впереди на горячем коне. Ослабевшего Михалку бережно внесли в избу, уложили на постланные в три ряда медвежьи шубы. Поскакали по окрестностям гонцы – искать князю лекаря. Привезли из лесов старушку. Нос крючком, глаза навыкате. Всеволод сказал:

– Не боись, худа тебе не учиним. А брата моего исцели.

Знахарка кланялась поясно Всеволоду, Юрию, дружинникам и боярам, стучала клюкой: ведьма, да и только. Привезла она с собою всю свою нечистую кухню: белокудренник черный, лягушечник, бруслину, змей-траву, могильник и горлюху, привезла и бесовские чаши и ступы толочь траву, готовить лекарственные навары. Вздула зелейница огонь в печи; поднося к носу пучки трав, скрипучим голосом приговаривала:

– А вот зубник, батюшка, от крови, а жабник от ран, и заячья капустка тож от ран хороша. А волчье лыко – от змеиных укусов…

Михалке намешала в чаше лихорадочника, мяты и дягиля, добавила кошачьего корня, высыпала крошево в горнец, залила горячей водой. Пока варево доходило в горнце, натерла князю грудь медвежьим салом.

– А теперь спи, батюшка, к вечеру полегчает, – сказала она, когда князь выпил горький настой.

Укутала его шубой, сложив руки на животе, наказала Всеволоду:

– Чтобы травка силу возымела, князя не будить.

Старухе принесли в светелку брашно и питье, но обратно в лес не повезли, наказали быть при Михалке до полного его выздоровления.

Запричитала было зелейница, но Всеволод так глянул на нее, что у старой сердце укатилось в пятки.

А Давыдке велел молодой князь собрать московлян перед крыльцом огнищаниновой избы.

– Не ладно живете, московляне, – сказал он с крыльца собравшимся. – Не в ту сторону глядите. Брат мой Андрей шел к вам с добром, а вы платите ему черной неблагодарностью. Врагов Андреевых привечаете… Не о том говорю, что Кучковичи перед нами в неоплатном долгу, а о том, что и ныне на князя руку заносите… Вот мое слово: идем мы на Владимир суд чинить. Ежели грехи свои искупить хотите, собирайте войско. Пойдем на Ростиславичей сообща.

Понуро слушали князя московляне, морщили лбы. Овчух сказал соседу:

– Оно, конечно, так. Да вот урожай-то…

– Совсем земля оскудела, – шептались мужики.

Всеволод будто подслушал их речи. Выждав, пока уляжется гул, пообещал:

– А за то даруем вам гривну на брата. Верьте мне, мужики.

– Дай, князь, подумать! – просили из толпы. – Мы ведь ничего. Мы супротив вас никогда не шли. Да вот ведь какое дело: а что, ежели и ноне, как в прошлом году, повернут вас Ростиславичи?.. Вы в Чернигов али там в Новугород убегнете, а нам каково?..

– Не повернут нас Ростиславичи, не бывать тому, – твердо сказал Всеволод.

Говорил он – будто совет держал с московлянами, а сам уж дружинникам наказал за мужиками в оба приглядывать. Речи речами – так уж повелось на Руси, так и отцы и деды поступали. Но Всеволоду порядок такой всегда был не по душе. Московлян он уговаривать не станет. Не пойдут с ним по доброй воле – заставит силой. «Свесив руки, снопа не обмолотишь, – неприязненно подумал он. – Разленились, хари отъели на окраине…»

Мужики, оно ясно, тоже не простаки. Упирались для виду, цену себе набивали. Но каждый знал: в лес от князевых тиунов не уйдешь, хозяйство не бросишь.

– Зря ты, стрый, с мужиками совет держишь, – шепнул Всеволоду Юрий. – Какие из них ратники? Не ровен час, дойдет до брани, разбегутся по избам.

Всеволод усмехнулся, положил руку на крестовину меча:

– Не разбегутся.

Мужикам ласково сказал:

– И еще дарую вам двадцать бочек меду, а к меду брашна. Вот задаток – остальное получите после похода.

В толпе одобрительно загудели, послышались голоса:

– Ай да князь!

– Так бы сразу и говорил. Пойдем на Ростиславичей!

Мед мужикам поставили из огнищаниновых погребов. Тиун добавил. Пять бочек Всеволод выделил из своих припасов. Народ на площади все прибывал. Вместе с посадскими пировала и княжеская дружина. Князья тоже не стали прятаться за частокол, пили на площади: перед избой огнищанина Петряты постлали ковер, принесли столы и лавки, составили вместе. Тут и там зачадили костры.

Поспел на пир и Радко с медведем, с Карпушей и Маркелом. Аленка тоже пришла посмотреть, как веселится народ. Глядя на пьяных мужиков, со слабой надеждой думала: а что, как и Давыдка здесь?

Накануне вечером за скудным ужином в избе Овчуха Радко предложил ей податься с ним вместе в Новгород.

– Одну тебя отпустить во Владимир не могу, – сказал он. – Много злых людей нынче бродит по дорогам да по лесам. Не дойдешь. А с нами тебе и тепло будет, и сытно. В беде подсоблю. Не брошу…

Разумно увещевал ее скоморох. Но у Аленки свое было на уме. Узнав, что прибыло войско, идущее на Ростиславичей, заупрямилась пуще прежнего:

– Упаду князьям в ноги, упрошу взять с собой.

– До тебя ли им? – усмехнулся Радко.

В толпе взопревших от тесноты баб, привалившихся к тыну, слышались голоса:

– Ишь как живут князья – лебедей пряженых подают…

– Сладко!

– Меды пьют, радуются.

– А наши-то мужики – дураки!.. Нынче пляшут, утром спохватятся…

– Уведут родименьких.

Овчух, страдавший болями в желудке и давно уже забывший вкус меда, тоже вертелся среди баб возле тына. Подливал маслица в огонь:

– Многие воротятся ли, бабоньки? Ваши мужики – вои, а я хоть и не вой, а тоже мужик. Со мной сподручнее. Хоть гривной и не наградят, зато голова на плечах… Ежели что, дорогу ко мне знаете.

– У, бесстыжий! – повизгивали бабы; иные игриво били его по плечам и по спине. – Седина в бороду, бес в ребро!

– А и то. Был бы уговор, – смеялся Овчух.

К тыну подошел, покачиваясь на помягчевших ногах, сокольничий князя Всеволода – в белой рубахе до колен, с княжеской гривной на шее. Поглядел на баб мутными глазами.

– А ну-ка, бабоньки, водицы мне!

– Аль меду мало?

– Ишшо не раздуло?..

– А вот я вам! – выругался сокольничий, сунул два пальца в рот да так свистнул, что мигом всех от тына отбросило. Одна только Аленка осталась. – А ты, молодица, пошто не побегла? – удивился сокольничий.

– Это со свисту-то?

Засмеялся сокольничий:

– Ну, коли так, принеси водицы.

– А к князю допустишь? – спросила Аленка.

– Принесешь водицы, допущу, – смеясь, пообещал сокольничий.

– Не обмани…

Закинув косу за спину, побежала Аленка к колодцу, зачерпнула полную бадью. Тяжелая бадья – едва принесла.

– Ну, полезай, коли так, – протянул сокольничий ей руку.

Хоть и пьян, а сильная рука у сокольничего. Подобрала Аленка подол, перепрыгнула через плетень. Перепрыгнула – да и прямехонько к сокольничему на грудь. Обхватил он ее, прижал, крепко держит, не пускает.

– Поцелуй – отстану.

– А как уговор?

– Долг платежом красен.

Приподнялась Аленка на цыпочки – откуда и смелость взялась? – поцеловала сокольничего, да не как-нибудь, а в губы.

– Ой, девка-а, – зашатался сокольничий, на глазах трезвея, – да отколь ты такая?

– Где была, оттоль вся и вышла.

Все смеялись вокруг. Смеялись и за столом, где пировала дружина. Застыдилась Аленка, закрыла лицо руками. Ну как теперь подступиться к князю?

Но Всеволод уже заметил ее, привстав, поманил к себе. Сокольничий подтолкнул Аленку:

– Иди, тебя кличут.

Всеволод сидел во главе самого большого стола на скамье, укрытой полавочниками. По правую сторону от него – петушистый князь Юрий, по левую – старшие дружинники. Аленка подивилась, приглядевшись к Всеволоду: а молоденький-то!..

Большие ромейские глаза Всеволода оглядели Аленку всю, прильнули к свежему румянцу на ее щеках.

– Чья будешь?

– Володимирская я… – смело отвечала Аленка. – Боярина Захарии раба. Из Заборья… Чай, слыхал?

– Из Заборья, говоришь? – удивился Всеволод. – Постой, постой, уж не Давыдкина ли сестрица?

Екнуло у Аленки сердце!.. Ни слова не вымолвит от волнения. Погодя немного сказала, заикаясь:

– Давыдкина, князь… Я и есть Давыдкина… Сестра его я… Аленка…

– Аленка, говоришь?

Лукаво улыбнулся князь, шепнул что-то сидевшему рядом с ним молодому вою. Тот встал и скрылся в огнищаниновой избе.

– А вот поглядим, – сказал князь.

Что уж потом было, – будто сон, вспоминала Аленка. Видела только – вышел на крыльцо Давыдка, русоволосый, голубоглазый – такой, каким приехал тем росным вечером в Заборье. А потом уж ничего не видела – все застлали горячие слезы.

– Ну, князь, – сказал Давыдка, светлея лицом, – в долгу я перед тобой неоплатном. Что ни прикажи, все исполню…

– На то я и князь, – ответил с улыбкой Всеволод. – Ешь, пей. Но есть и дело для тебя, Давыдка. Бери самого наилучшего коня, скачи во Владимир. Передай людям нашим – пусть ждут. Скажи: идут князья к ним со всею силою. И ежели не брехали, а вправду хотят нас на стол, то пусть, соединясь с суждальцами, готовятся встретить как положено. Мы же будем драться с Ростиславичами, живота своего не щадя… А за сестрой, – повернулся князь к Аленке, – за сестрой твоей я сам пригляжу. Скачи!..

– Все сделаю, как велено, – сказал Давыдка, кланяясь Всеволоду. – Дозволь только побыть с сестрицей.

Всеволод кивнул, рукой подозвал чашечника. Велел всем нацедить меду. Встав, полный ковш протянул Давыдке. Давыдка принял его с поклоном, поднял высоко в руке:

– За здоровье князей наших!

– За здоровье князей! – подхватили дружинники.

Пир в Москве продолжался до глубокой ночи. А когда сильно захмелевших людей сморил крепкий сон, когда всплыла над Неглинной-рекой луна, Давыдка был уже в пути. Пригнувшись к седельной луке, скакал он сквозь дремучие леса – все на восток и на восток, туда, где мерещился над зеленой Клязьмой белоснежный город: за высокими крепостными валами, за частоколами и приземистыми крепкими башнями.