Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 150 (всего у книги 331 страниц)
Северяне
Лета 6392 (884), Чернигов
Князь северян Жлуд уж которую ночь спал плохо, тяжкие думы тому причиной. Да и было с чего тем думам роиться. Чуть стукнет где или собаки залают, он спохватывается: не возвращаются ли посланцы и с какими вестями. Вот и нынче проснулся ещё до первых петухов, и сон тут же сбежал, как мышь от кота. Поворочавшись на лаве, князь сбросил беличье покрывало и сел на медвежьей шкуре, на которой спал. Услышав движение, тут же проснулся спавший на соседней лаве отрок. Мигом спохватившись, он длинной кочергой выгреб из печи уголёк, раздул его и поджёг стоявший на столе светильник. Хотел помочь князю одеться, но тот махнул рукой: сам!
Жёлудь, или Жлуд по местному говору, был под стать своему имени – крепко сбитый, с широкими раменами, с небольшими усами и бородой, в левом ухе поблёскивала золотая серьга. Споро облачившись, он вышел во двор.
– Доброго здравия, княже! – приветствовали его охоронцы у входа.
– Здравия! Не вернулись? – первым делом спросил князь.
– Никак нет, княже, не появлялись пока…
Когда Жлуд вернулся в горницу, за большим столом в левом углу уже сидели ночевавшие у него боярин Черен, бывший родственником жены, и волхв Мстибог, который так же, как и князь, переживал, ожидая вестей, а причиной было не совсем ясное предсказание при последнем обращении к богам.
Княгиня Душана обслуживала гостей; перед ними стояли глиняные чарки с горячим – томившимся в печи всю ночь – узваром, душистый мёд и ячменные пампушки на хмелю. У северян, живших просто, было не в диковинку, что князь сам топит печь, а княгиня печёт и угощает, хотя у них хватало помощников.
Стол освещали три восковых свечи в медном подсвечнике, вытянутые тени колебались на стенах и оживляли чучела голов кабанов, лосей и медведей, которых князь одолел на охоте.
Душана, одетая в шерстяное полосатое платье и соболью душегрейку, перемещалась от печи к столу в своих мягких козьих черевичках. На голове мягкая шапочка с серебряным венчиком и мелкими подвесочками над челом. Височные спиральные кольца, по три с каждой стороны, поблёскивали серебром при каждом движении княгини. На груди несколько рядов бус – сердоликовых, синего и зелёного стекла, с золотыми лунницами – оберегом Макоши.
Князь присоединился к утренней трапезе. Само собой, разговор зашёл всё о том же – посланным к хазарам ежегодным обозам с данью, которые до сих пор не вернулись.
– Надо было раньше послать, всё время тянули, а толку? – сокрушался Жлуд.
– Так ведь до последнего думали, что наберём им этого проклятого серебра да заплатим, а сроки-то и вышли, – вздохнул Черен. – Вывериц мы сполна собрали, даже больше, да ведь они, как и прежде, с каждого дыма требуют ещё и по беле, а с серебряными дирхемами, шелягами по-ихнему, сейчас совсем плохо стало, ослаб поток арабского серебра да злата, не та пошла торговля. Прежде наши златокузнецы из тех монет украшения всяческие делали, а нынче и на дань не хватает. Мало купцов идут теперь через наши земли в Итиль или Киев, особенно после того, как его захватил сначала Аскольд, не то варяг, не то нурман, а теперь новый князь пришёл, Вольг Новгородский с воями многими. Они хазарам руки на Днепре укоротили, да нам оттого не легче, напротив, чем хуже торговля становится, тем больше хазары лютуют.
– Э, боярин, – махнул шуйцей волхв Мстибог, – не в Киевщине, а в самой Хазарии корень худой торговли и уменьшения потоков серебра хоронится. И времени с тех изменений менее века прошло. Для волхвов наших, что блюдут старые коны, это и не срок вовсе, а вчерашний день. И коли истока того, что ныне происходит, не ведать, так и решить толком ничего нельзя. У хазар ведь много разного народа и вер разных, – продолжил волхв, внимательно оглядев собеседников. – По традициям древним избирали они вождя своего, кагана. Но после того как уселись сии кочевые народы на пути торговом великом, само собой, купцы многие к ним потянулись, а где купцы, там и злато, серебро, товары разные, меха, шёлк, рабы. А где деньги и торговля – там иудеи завсегда первые. И, разбогатев, порешили те иудеи, что достаточно накопили злата и добра, чтобы купить себе власть в таком удобном доходном месте и оттого стать ещё богаче, ведь им неведом Покон Сварогов про то, что лишнее ни человеку, ни любой твари божеской не надобно. Дали они денег одному хазарскому тархану именем Булан, что означает Олень на хазарском. По роду своему никогда бы тот Олень главой не стал, да весьма того желал. Жену ему дали иудейку да раввина мудрого, который советовал, кому и сколько из вельмож хазарских стоит заплатить, а кого лепше просто убить. Набрал тот Булан себе воинов наёмных и начал войну за власть. Долгая и кровавая была та война, но победил сей тархан, стал беком Хазарии, а власть кагана уменьшил. А уж его потомок именем Обадия и вовсе за каганом власти никакой толком не оставил, разве что видимость одну, как образ красный выглядит лепо, да внутри пустой. Повелел сей Обадия всем в Хазарии, кто у власти, принимать непременно иудейскую веру, синагоги поставил, школы иудейские учредил. И хотя народ хазарский не желал иудейство принимать, да власть от него уже не зависела: все должности денежные, сбор дани с торговых людей, торговля шёлком, рабами – всё это стало в руках иудеев, – неспешно поведал волхв.
– Хм, – подал голос Черен, – уселись, выходит, кровососы на самых кровеносных жилах и пировать начали?
– То-то и оно, что не ведают хитрые иудеи законов Свароговых, оттого, где б они власть ни захватили, с того начинается гибель земли сей. Вот и в Хазарии началось: торговля хуже, серебра меньше, а те, кто у власти, хотят всё больше, и оттого все злые становятся. А тут ещё и кочевники – печенеги, угры и прочие – им нет-нет да на хвост наступят, налетят, пограбят караваны, а то и грады их, и в степь уходят, пойди погоняйся за ними. Киев опять же нынче дани Хазарии не платит.
– А что ты, отче, скажешь про князя нового Киевского Вольга и бояр его, что за люди и чего ждать от них? – спросил Жлуд, потирая высокое чело удлиненного, как и у большинства северян, лика.
– Рекут люди, что он из Приладожья, а сам роду волховского, оттого к роскоши тяготения у него, как и у нас, северян, нет. Вольг был воеводой при Рароге, прежнем князе Северной Словении. А тот приходился внуком князю Гостомыслу и был родом из Вагрии, из племени бодричей, которые также происходят от тирасийцев-одрисов. И река в Варяжском Поморье по их имени Одрой была названа, отсюда и пошло их название «ободричи». Рарог племена Северной Словении объединил, а Вольг теперь ещё и Киевщину под свою руку взял, полян с древлянами.
– Сие ведь всё родственные нам племена. Тут и думать нечего, – решительно хлопнул широкой дланью по столу старый боярин Черен, – надо помощи у нового киевского князя просить! Если сей год откупимся, то другой впереди – ещё хуже жилы из нас рвать станет сие чудо-юдо поганое, что пожирает наших лучших людей и наше добро. Нет сил боле терпеть!
– Верно речёт боярин, – поддержал Черена волхв, – надобно у Вольга помощи просить.
– Сам о том думал, – отозвался князь. – Тогда не будем время тянуть, пока осенняя распутица не пришла, надобно отправляться в Киев. Сам поеду. Отец Мстибог и ты, боярин, поедете со мной.
За беседой не заметили, как рассвело, и тут со двора послышались крики и возгласы. Вбежал возбуждённый охоронец.
– Княже, хазары! – воскликнул он. – Уже по нашей земле идут, гонцы с переволока прискакали!
В княжескую гридницу ввели двоих охоронцев того самого обоза с данью. Одежда на них была изорвана и забрызгана грязью, лики осунувшиеся, скулы обострившиеся, видно, что они долго скакали почти без передыху.
– Беда, княже! – выдохнул десятник Скрынь, переминая в руках мокрую лисью шапку. – Как узнал тархан ихний Исайя, что нет положенного серебра в нашей дани, взлютовал и велел всех, кто в обозе был, взять в полон. Возроптали мы и кинулись в рубку. Малое число смогло уйти кто рекой, кто лесом, остальных хазары кого порубили, кого в полон взяли, – понурив голову, молвил Скрынь.
– Сейчас сюда ходом быстрым торопятся, по пути грабят и жгут веси да грады, всё выбирая подчистую, – глухо добавил второй воин, высокий и худой, с серо-голубыми, будто потухшими, очами.
– Ещё печенегов отряд видели, – доложил десятник, – небольшой, не более полутора десятков, торопились очень, на добрых конях, и в поводу у каждого по коню запасному, вперёд нас борзо ушли. Куда – неведомо…
Князь переменился в лице, какое-то время растерянно оглядывал всех и с болью в голосе вымолвил только одно:
– Опоздали! – потом снова стал прежним, решительным и скорым на мысль: – Боярина Негоду ко мне! – и кинулся за оружием и доспехами.
Когда в горнице предстал молодой боярин Негода, крепкий и уверенный, как и большинство добрых бойцов, повелел ему:
– Отправь к киевскому князю Вольгу гонцов с прошением о помощи против хазар, троих хватит, сейчас каждый муж тут надобен. Боярин Черен, займись обороной Чернигова, частокол, рвы, насыпи – всё поправить, ополчение собрать, разъезды на два гона вокруг, при приближении хазар закрываемся и держим осаду. Упредить людей о беде, из весей пусть уходят в леса или к ближайшему укреплённому городищу. Боярин Негода, бери из своих воев несколько десятков самых быстрых и отчаянных да коней запасных, пойдёшь навстречу хазарам. По пути народ упреждай, а главное – выясни, сколько их, куда прежде всего идти надумали. Ты должен знать каждый скок хазарских всадников. В бой не вступай, в случае обнаружения уходи на свежих конях, лепше болотами и лесами, они туда не сунутся.
– Слушаюсь, княже! Дружину соберём, дадим отпор хазарским шакалам! – воскликнул горячий Негода и тут же помчался исполнять наказы.
Закипела работа, засуетились северяне, град Чернигов, а за ним и Листвен, и Любеч, и Новгород-Северский сзывали ополчение, сбирали в укрепления съестные припасы на случай осады. Люди, что жили вокруг градов, потянулись к ним, прихватив только оружие да самое нужное из скарба, остальное прятали в лесных тайниках и заимках. Летели гонцы по градам и весям, чтобы упредить об опасности. А по земле северян уже шли от переволоков, соединяющих Псёл, Ворсклу и Сейм с Северским Донцом, хазарские конники во главе с тарханом Исайей и сборщиками дани. Жестоко карали они северян, которые не явились к ним в указанный срок с положенной данью. Полыхали веси, мычал скот, кричали обезумевшие от ужаса и вида убитых родичей жёны и дети, которых забирали хазары в рабство, что вольным людям страшнее самой смерти. Сильно укреплённые городища пока приступом не брали, требовали сдаться, но когда встречали яростное сопротивление, то откатывались и уходили далее, оставляя взятие укреплённых городищ на более поздний срок. В планах хазар было вначале завладеть Черниговом и пленить князя. Опасались они, что, пока будут осаждать невеликие грады, другие могут собраться и ударить по ним сзади из своих тёмных лесов. Потому решили вначале разгромить основные силы северян.
Спустя время боярин Негода и несколько его воинов подскакали к Жлуду.
– Княже, хазары уже в гоне от града, пора всем хорониться за частоколом, – устало проговорил отчаянный боярин. – У нас четверо раненых, пусть останутся в граде.
– А сам куда собрался и где твои остальные вои, я же рёк, чтобы в бой с хазарами не вступали! – вскинулся было князь.
– Прости, княже, так случилось, хазар немного было, человек пятьдесят всего, на весь огнищанскую навалились, вот нам и пришлось…
– Остальные погибли? – мрачно осведомился князь.
– Не все, там меня дожидаются, – махнул рукой Негода. – В граде и без нас тесно станет, – кивнул боярин на торопливо двигающийся в открытые врата люд. – При осаде враг решает, когда ему воевать, а мы хотим его намеренья спутать. Позволь нам за содругов посчитаться, княже?
Князь внимательно поглядел на отчаянного боярина, и взор его потеплел, в знак согласия он хлопнул Негоду по плечу. А стоявший рядом волхв произнёс:
– Нити пряжи путает богиня Недоля, а ты у нас Негода, потому пущай боги тёмные будут тебе в помощь против врагов, и намеренья их пресекут, и непогоду на них обрушат! Пусть скорбь о погибших воинах перетечёт в мысли живых и укрепит их дух и мышцы, будь жив и здрав, боярин!
Князь и волхв на прощание обнялись с Негодой.
Боярин и его вои ускакали, а князь с Мстибогом вслед за последними огнищанами и ремесленниками скрылись за воротами укреплённой части града.
Как и большинство градов, Чернигов стоял на высоких холмах, окружённый водою почти с трёх сторон. Там же, где был пологий склон, находились главные врата, а перед дубовым частоколом из вкопанных и укреплённых в основании камнем и глиной, а наверху остро затёсанных брёвен, высотой от трёх до четырёх саженей, был прорыт глубокий и широкий ров с водой. Со стороны града вдоль частокола шла высокая насыпь из камня и земли, частью с внутренними помещениями в ней для хранения всего необходимого для обороны. По насыпи ходили воины, следившие за ворогом через узкие щели-бойницы. Через те же бойницы они в случае приступа разили врагов своими стрелами, копьями, сулицами, камнями или окатывали варом, кипящим маслом либо смолой.
Хазары обложили Чернигов и, получив отказ открыть ворота, начали готовиться к приступу. Воины быстро раскатали ближайшие жилища и амбары, чтобы использовать брёвна для преодоления заполненного водой рва. Выстраивались лучники, перевешивая тулы в боевое положение так, чтобы по приказу начать «стелить» и держать непрерывно в воздухе свои стрелы, выпуская их одна за другой. Стояли они пока дальше, чем их прицельно могли достать тугие луки северян. Другие хазарские воины сколачивали большие щиты из дверей разрушенных строений, из столешниц, вязали из жердей и прочего домашнего скарба, чтобы под прикрытием сих щитов подойти ближе к частоколу и оттуда разить защитников своими меткими стрелами. Брёвна вязали парами для мостков через ров. Два десятка самых сильных хазарских воинов готовили таран, из большого дубового бревна, что находилось в нижнем венце разрушенного амбара, заостряя и для пущей крепости обжигая в костре его конец, крепя к толстенному бревну поперечные рукояти.
Когда приготовления были закончены, по команде тархана его тысяцкие повели на приступ своих воинов. Укрываясь за только что собранными щитами, воины двинулись ко рву. Лучники беспрерывно посылали одна за другой свои остроклювые стрелы в сторону защитников града, стараясь не дать им высунуться. Но защитники, сокрытые за толстенным дубовым частоколом, разили из своих метких луков тех, кто показывался из-за щитов или пытался перекинуть через ров связанные брёвна. Жужжащие смертоносными осами стрелы с той и другой стороны роились над землёй, мешая полёту друг друга, впивались в щиты, в кожаные рубахи, руки и ноги воинов, в лошадиные бока. Смерть-Мара начала свой пир, носясь над полем битвы и собирая свою страшную дань. Кто-то не успел добежать до рва, кто-то плюхнулся в его холодные воды, кто-то, оступившись на мокром бревне, падал, роняя кожаный шелом с лисьей или волчьей опушкой, и его придавливал умирающий от застрявшей в кровоточащем горле стрелы сотоварищ. Холодная вода закипела от стрел и падающих людских и конских тел. Первый приступ захлебнулся, едва хазары прошли ров и бросились к частоколу. Их осталось слишком мало, чтобы преодолеть его, хотя несколько железных крючьев с волосяными верёвками были заброшены на частокол и крепко в него вцепились, но верви тут же были обрублены защитниками, а на головы хазар полился вар, полетели камни и даже дубовые чурки. Поняв, что приступ не удался, тысяцкие дали сигнал отхода. Совсем немногие сумели вернуться назад. В быстро наступающих ранних осенних сумерках хазары больше не решились повторить штурм и раскинули стан.
На следующий день всё повторилось. Трижды шли на приступ разгневанные хазары, но трижды вынуждены были отступить. Видя, как много пало его воинов, и понимая, что у него нет времени на долгую осаду, тархан Исайя объявил, что коли ворота не откроют, то он завтра прикажет здесь же, на глазах осаждённых, перед их воротами, обезглавить всех полонённых жён, детей, молодых дев и мужей, которых они захватили по пути к Чернигову. Сам тархан в богатых византийских доспехах, поверх которых был наброшен плащ с меховым подвоем, гарцевал неподалёку на тонконогом койсожском скакуне. Он сделал знак рукой, и вперёд выехал крепкий сотник на пегой лошади. Воины протолкнули сквозь ряды вперед босую полураздетую жену с ребенком на руках. Жена, согнувшись, пыталась своим телом прикрыть младенца от холодных струй дождя и ветра. Тархан что-то прокричал воинам, и двое из них вырвали из рук матери дитя, передав сотнику. Тот схватил ребёнка за волосы левой рукой и поднял вверх, чтобы видели осаждённые. Потом, вытащив свой кинжал, одним движением рассёк горло младенца. Красная кровь брызнула вокруг. Жуткий крик матери пронзил всех осаждённых, она вырвалась из рук дюжих воинов, хотя это казалось невозможным, и бросилась на сотника с голыми руками. Женщину остановил взмах лёгкого клинка второго дюжего воина, тело её рухнуло в истоптанную конскими копытами липкую чёрную грязь. Единый возглас боли, ярости и гнева сотряс частокол, князь и старый боярин Черен едва смогли удержать своих воинов и ополченцев от броска под стрелы и копья хазар.
– Вам ночь на раздумье! – прокричал толмач повеление тархана. – Утром все ваши женщины и дети будут здесь! – И он указал на место перед глубоким рвом, где под струями рыдающего неба лежали тела матери и ребёнка.
Безжалостный зверь по имени «безысходность» рвал своими невидимыми, но оттого не менее жестокими когтями души закрывшихся в граде. Все понимали: даже если выйти и сразиться с хазарами, которых больше, чем обороняющихся, в четыре-пять раз, и тогда доброго исхода не будет. Враги ворвутся в крепость, разграбят дома и амбары. Полонят детей и жён, обрекая их на смерть, позор, мучения, а на месте городищ и весей Стрибожьи ветры будут гонять холодный пепел, и вместо детских голосов и мирных звуков на тех пепелищах будет звучать только вороний грай да волчий вой. Боги Смерти – Мор и Мара – и сёстры печали – Карна и Жаля – станут единственными обитателями тех руин. Сжималось сердце каждого от той безысходности и рвалось на части, скрипели стиснутые в бессилии зубы, и сердца источались кровью. Многие за сию ночь стали седыми, со страхом ожидая утра, когда хазары пригонят их детей и жён, чтобы убить спокойно и деловито, как своих баранов.
– Не верю я, что тархан решится порезать всех полонников, это же какой убыток, рабы у них наравне с шёлком ценятся, – несколько неуверенно и глухо проговорил боярин Черен.
– Могут и не всех, – возразил ему другой, – да что ж мы будем за частоколом хорониться и дальше бессильно глядеть, как нашим жёнам и детям глотки режут?
– Коли выйдем, то нас порешат, а тех, кто за нашими спинами, в полон возьмут и тем убыток себе возместят, – хрипло молвил кто-то из старейшин.
– Верно речёшь, – молвил боярин Черен. – Пришли они за барышом своим, значит, есть только два пути: либо их здесь положить, но на то у нас пока сил нет, либо откупаться, иного они не разумеют.
– Так нечем платить! – в сердцах воскликнул старейшина. – Разве что украшения, какие есть последние, златые и серебряные, у наших жён собрать да предметы служения богам на капищах?
– Отобрать последнее у наших жён и у наших богов? – грозно вопросил волхв Мстибог. – Да за что ж мы тогда стоять будем и зачем вообще столь бесхребетному народу жить на земле сей? Сломанная палка не нужна даже врагу!
После таких слов волхва все смолкли, наступила тишь, вязкая и чёрная, как смола, которая пузырилась в котлах.
– Тогда решим так, – молвил после тяжкого раздумья князь, – мы все, кто может биться, к утру выйдем из ворот и вступим, может быть, в последний бой в нашей явской жизни. Кто не годен к сражению – на стены, поливать ворога смолой и варом, забрасывать камнями, рубить их верви с крюками. На холмах продолжать жечь сигнальные дымы – ждём помощь от ополчения окрестных градов. И пусть Перун удесятерит наши силы, ибо пойдём сражаться не токмо за жизнь свою, но за честь и право называться северянским народом!
– Я с жрецами к богам пойду, – молвил Мстибог, – принесём им требу и будем молить о защите от ворога!
Волнение было столь велико, что о сне в эту ночь никто и не помыслил. Тысячи очей впивались в предутренний туман перед воротами и вслушивались в звуки, исходящие из хазарского лагеря. Сырой рассвет не спешил разгонять туман и морось, висевшую в воздухе. Но было слышно, как просыпался хазарский лагерь. Гасли костры ночной стражи, и сильнее разжигались кострища для приготовления пищи. Фыркали кони, звякали походные котлы, в сыром воздухе низко стлались чужие запахи чего-то кислого, перемешиваясь с духом варёного мяса. Вот уже солнце, несколько раз пытаясь вырваться из полонивших его серых туч, набрало силу, а ветерок разогнал туман. Хазары поели. Потом послышался некий шум, по хазарскому стану забегали воины, заржали встревоженные кони.
– Никак полонников ведут, – тихо молвил кто-то из наблюдавших из-за частокола, и все, кто был подле, задержали дыхание, оглушаемые стуком собственных сердец.
– Да что-то не похоже, – не то с сомнением, не то с очень робкой надеждой возразил другой.
Меж тем во вражеском стане творилось непонятное: мчались люди и кони, крики начальников перекрывались ржанием, что-то стучало, звенело оружие, щёлкали плётки, и во всём быстро нарастала беспорядочная суета.
– Братья, похоже, по хазарам кто-то с тылов ударил! – воскликнул опытный в боях Черен. – Княже, если это не хитрость хазарская, чтобы нас выманить, то пора и нам ударить!
– Это, видать, Негода постарался, из других градов подмогу привёл. Приготовиться всем! – повелительно крикнул князь. – Кладём мост через ров, лучники прикрывают стрелами с бойниц частокола, пока не схватимся с первыми рядами!
Меж тем непонятный шум нарастал, приближаясь ко граду.
– Мост и ворота! – зычным голосом повелел князь и махнул десницей.
Мост почти упал на оставленные со вчерашних приступов мостки и брёвна хазар, на их трупы, что усеяли пространство между частоколом и рвом, плавали во рву и лежали за ним на большой площади, бывшей в мирное время Торжищем Чернигова. С напором и яростью, будто стрелы, выброшенные тугой тетивой, ринулись черниговцы, не ведая точно, в самом ли деле то подоспела нежданная подмога из Любеча или Лиственя, или это хитрость коварных хазар. Тучи калёных стрел из-за частокола на краткое время свистящим пологом прикрыли сверху рвущихся в бой северян. Несколько мгновений – и вонзились копья черниговцев в деревянные щиты хазар. Скрестились клинки, завертелись кистени супротивников, сминая кожаные и железные шеломы, ломая кости, круша суставы и калеча лошадей. Чёрный вихрь безумства смертельной сечи взвился и закрутился над градом.
Прорубаясь сквозь частые ряды хазар, Жлуд вдруг узрел впереди, шагах в десяти, знакомую крепкую и быструю в движениях стать боярина Негоды, который был на острие клина облачённых в железо воинов. У князя разом отлегло от сердца, и он радостно возопил, ещё с большей силой опуская свой меч на хазарские кожаные панцири и железные кольчуги. Значит, не ловушка, но кто же эти вои, это никак не любечцы, промелькнула мысль и тут же исчезла, сожжённая пламенем схватки жизни со смертью.
Князь Ольг в сопровождении богатырского начальника личной сотни Руяра, с охоронцами и воеводой шёл средь поверженных тел и возов, нагруженных разным скарбом, награбленным хазарами, да возов с данью, которой хазарам оказалось мало. Рядом шёл князь северян со своим молодым боярином.
– А где их тархан, мои вои его не взяли, а твои, княже? – спросил Ольг у Жлуда.
– И мои о таком улове не докладывали, – ответствовал князь северян.
– Неужто ушёл, ведь, кажись, никого не выпустили? – с сомнением в голосе молвил начальник варяжской дружины Фарлаф.
Они продолжили обходить недавнее поле битвы. Негода рассказывал, как он неожиданно встретился с киянами.
– Мы за охраной полонников наблюдали, мыслили, как нашим помочь. Сам лагерь полонённых отдельно от стана хазарского расположили, может, чтоб воины не отвлекались или рабов не попортили. Как раз посланник сего тархана пожаловал, мы его по-тихому взяли, допрашивать начали. А тут с восхода кто-то появился, будто тени бестелесные. Думаем, коли подмога хазарам, так чего среди ночи и тайком? Едва врукопашную не схватились, да вовремя разобрались. Оказалось, это изведыватели киевские. Тогда мы вместе кое-что и придумали. В общем, под видом хазар посыльные киевские к охране поехали и повелели от имени тархана вести пленных по восточному пути от града, да как раз на войско князя Ольга и вывели, – радостно поведал молодой боярин.
Внезапно гнетущее ощущение чёрной клубящейся силы, что витала над поверженным хазарским станом, усилилось, превратилось в почти осязаемый образ чёрной змеи где-то совсем рядом. Князь остановился, за ним остановились охоронцы и северяне. Князь обвёл окрестности пронзительным взором и, чуть помедлив, направился к сбившимся в тесную кучу хазарам, охраняемым суровыми киевскими варягами. Подойдя к угрюмо глядящим пленникам, Ольг повелел хазарам выстроиться в одну линию. Он некоторое время стоял подле, а потом подошёл к одному из них, одетому в простой грязный халат и рваные ичиги из сыромятной кожи, разбухшие от сырости и грязи. От взгляда пронзительных зелёных очей хазарин испуганно ссутулился, глядя себе под ноги.
– А ну-ка, брат Скоморох, погляди внимательно на сего хазарина и спроси, кто он таков, – повелел князь изведывателю.
Низкорослый изведыватель стал задавать пленнику вопросы на хазарском. В ответ тот зачастил, заикаясь от страха.
– Речёт, княже, что он не воин, а простой погонщик, что у него ничего нет, а в обоз пошёл заработать хоть что-то для детей, которых у него пятеро, пощадить его просит.
– Что скажешь о нём сам, брат Скоморох?
– Да что тут говорить, врёт он всё, речь у него хоть и хазарская, да с жидовинским выговором, чело холёное, хоть и измазано крепко. – Изведыватель свойственным ему быстрым движением неожиданно захватил руку пленника и повернул её ладонью к князю. – Вот ручонки-то у погонщика, что у девы красной, а должны быть грубые и потрескавшиеся от конского пота, сыромятных ремней, солнца да холода. – Вторым движением изведыватель рванул ворот халата и распахнул его. Большая златая цепь с искусным знаком и драгоценными каменьями висела на покрытой гусиной кожей груди пленника. – Разумею, княже, это и есть тархан Исайя. Теперь полонников допытаем, и всё ясно будет, – молвил шустрый изведыватель и, отойдя от пленника, принялся вытирать руки пучком мокрой соломы, что торчала из стоящего подле воза.
Пленные хазары даже не пытались отпираться, и все указали на тархана Исайю, который успел во время сражения переоблачиться в рубище обозного погонщика.
– Тебе участь тархана решать, – молвил Ольг князю Жлуду. – Можешь казнить, можешь выкуп с его родичей взять.
– Сей тархан повинен в смерти многих северян, жён и детей наших хотел перед воротами града резать, и зарезал бы непременно, как ту матерь с дитяткой, кабы вои твои, княже Вольг, не воспрепятствовали тому. Пусть же те, над кем он измывался, теперь над ним суд вершат. – Князь обернулся к молодому боярину: – Отдай тархана нашим бывшим северянским полонникам. Передай им моё княжеское слово.
Когда два крепких молодых воя, толкнув в плечо, повелели тархану идти, он всё понял или почувствовал до самого дна своей мелкой, трусливой души. Сорвав тяжёлую золотую цепь с шеи, он стал кричать, причитать и протягивать её то князю, то воинам, но те подхватили воющего тархана под руки и силой повлекли дальше, оставляя на мокрой земле рваные борозды от его упирающихся ног.
Проводив пленника взором, Жлуд обернулся к киевскому князю и спросил, переменив тему разговора:
– Княже Вольг, а как ты успел, получив от меня просьбу о помощи, так быстро собрать своё воинство и оказаться у стен черниговских? Загадка сие для меня, ведь три дня всего, как гонцов я отправил, ты никак не мог подоспеть…
– Так не получал я никаких вестей от тебя, князь Черниговский, – пожал плечами Ольг, – три дня тому я с дружиною своей уже шёл по земле северной на восход.
– Теперь верю, княже, что ты волховского рода! – восхищённо проговорил северянин.
– Всё просто, князь. У нас и среди печенегов знакомцы имеются, вот и сообщили, когда хазарский отряд через них на вас пошёл. Мы с тобой, княже, самые близкие соседи, коли будем друг друга поддерживать, никакие хазары нас не одолеют. Сколько ты платил им дани? – спросил Ольг.
– По беле и выверице, да с серебром нынче плохо, вот не смог собрать столько шелягов.
– Ведомо мне сие. Сам разумеешь, что для сильного государства добрая казна нужна, оттого предлагаю тебе идти под моё крыло, а дань серебром я с тебя брать не буду, хватит и выверицы с дыма, идёт?
– Идёт! – радостно молвил Жлуд, и они ударили по рукам, а потом крепко трижды обнялись по древнему обычаю русов.
– Тогда так, – молвил далее Ольг. – Двух воев хазарских отправим к беку с каганом в Итиль, чтоб передали, что нет у них более в данниках северян с градами Черниговом, Новгород-Северском, Любичем, Лиственем и прочими. Что отныне сии земли под киевским покровительством находятся и дань Киеву платят. А передают сию весть кагану хазарскому князья Жлуд и Ольг, и ежели попадутся ещё вои хазарские в земле северской без дозволения, то будут истреблены нещадно, пусть так и скажут. А за своих пленных воев пусть хазары отдадут ваших захваченных ранее людей.
– Лучше предложить им обмен двоих хазарских пленных на одного нашего, чтоб наверняка! – молвил умудрённый жизнью боярин Черен.
– А ещё хорошо бы нескольких пленников Кулпею в печенежский стан послать, в благодарность за помощь! – вставил шустрый Скоморох.
– Верно речёте, други, – кивнул могучий Ольг и опять повернулся к Жлуду: – А нам с тобой, княже, теперь много дел предстоит, прежде всего по защите кордонов восточных, ибо слово твёрдое доброй силой подкрепляться должно.
– Всё решим, Вольг, после тризны праведной.
И воины обеих дружин занялись печальными приготовлениями к прощанию с погибшими.
Тела павших в сей битве северян и киян сложили вместе на единое погребальное кострище, и души их в тот же день вместе с огненными языками пламени и дыма воспарили над градом и землёй северской и унеслись прямо в Сваргу пречистую к отцу их воинскому богу Перуну. А впереди них кровавой тропой шла молодая жена со своим дитятком на руках.
