Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 316 (всего у книги 331 страниц)
Увидев входящего в калитку Житобуда, Улейка побледнела и выронила выдолбленную из дерева дежу с подошедшим тестом.
– Господи, – сказала она, прислонясь к стене. – Да отколь ты? Да где тебя, нечистого, столь ден-то носило?
– Ишь, разгорланилась, – добродушно проговорил Житобуд и, ласково осклабясь, обнял жену. – Умаялся я с дороги. Небось знала, пироги-то для меня пекла?
И он указал взглядом на растекшееся по крылечку тесто.
– Да чтоб тебя, нечистого, – выругала его Улейка и наклонилась за дежей. – Вот тебе и пироги.
– Радуйся, жинка, что живым воротился. Чай, и простыми хлебами обойдемся. Да и мед, поди-ка, не весь Онофрий вылакал?
– Как же, только Онофрия мне и не хватало, – добродушно сказала Улейка. – Своего бражника мало…
– Своего-то схоронила?
– Типун тебе на язык.
Житобуд был болтлив и счастлив. Княжеское поручение он выполнил, угодил и Кочкарю с княгиней – будет нынче в избе его праздник. А за наградой дело не встанет. Хоть и скуповат Святослав, но на этот раз придется ему раскошелиться. И обещанную тысячу даст Житобуду. То-то позавидуют соседи.
Узнав, что Святослав и Кочкарь в походе, первым делом навестил он друга своего Онофрия.
Постельничий был приветлив и встретил его с порога ласковой улыбкой.
– С приездом, Житобуд, – сказал он, вставая с лавки и раскрывая объятия. – Дай-ка погляжу на тебя: все такой же – молодец молодцом.
– А каким мне еще быть? – хвастливо выпятил грудь Житобуд. – Кость да жила, да все сила.
– Вспоминал я тебя, частенько вспоминал, – говорил, ходя вокруг него, Онофрий. – Соберутся у меня гости, выспрашивают: нет, мол, Житобуда, совсем пропал, уж беды какой не случилось ли?
– Ну, а ты? – благодушно улыбался Житобуд.
– Я себе на уме, – хитро подмигивал постельничий. – Сговор наш помнишь ли?
– Как не помнить.
– То-то же. Эй, хозяйка! – кликнул Онофрий жену. – Неси-ка нам вина, из той корчаги, что лонись [584] купцы подарили. Пировать будем, а разговор у нас не короткий.
Длинный вышел разговор. Все выпытывал Онофрий, какое такое дал ему князь поручение. А Житобуд хоть и был пьян, хоть и языком едва ворочал, но все дураком прикидывался и ни о чем не проболтался. Уж очень хотелось ему получить тысячу, а через Онофрия все может полететь к бесу: болтлив Онофрий – завтра же всему Киеву разблаговестит.
– Не узнаю я тебя, Житобуд, – зудел захмелевший Онофрий. – Обличьем вроде бы все тот же: страхолюд, а не человек. Зато язык у тебя будто закаменел. Аль рассказать нечего?
– Чего ж рассказывать-то? – делал удивленные глаза Житобуд. – Ты у князя первый человек, тебе и без меня все ведомо.
– Что ведомо, то ведомо, – хорохорился Онофрий. – Да вот от тебя ничего не слышу.
– Еще услышишь, – пообещал Житобуд.
Утром раненько, только первые петухи пропели, только поползли через ворота в город возы, кликнула его к себе княгиня.
Шел Житобуд в Гору, весь светился от радости. В терему встретила его раскрасавица девка, провела в княжеские покои. Оставив наедине с Васильковной, тихо удалилась.
Житобуд упал на колени, коснулся пола лбом. Княгиня приветливо указала ему на лавку. Житобуд сел на самый краешек, вытянул шею, боясь пропустить словечко.
– С приездом тебя, Житобуд, – певучим голосом проговорила княгиня. – Со счастливым возвращением.
– Благодарствую, матушка, – сказал Житобуд и снова навострил уши.
– Ну, сказывай, каково ездил, передал ли грамотку?
– Грамотку твою и князеву передал, сделал все, как было велено, – с готовностью подтвердил Житобуд.
– А с князем Юрием виделся ли? – испытующе допрашивала она его.
– Виделся и с князем Юрием.
Васильковна подалась вперед, пальцы ее сжали подлокотники кресла.
– Ну как, здоров ли он? – спросила дрогнувшим голосом.
– Здоров и тебе того же желает. А на грамотку твою велел так сказать: пойдет Роман на Владимир, – он помешкал, морща лоб, как бы чего не спутать, – пойдет, сказывал, Роман на Владимир – я Всеволоду не подмога. Хватит и того, что вместе с ним скидывал Ростиславичей. На то была воля Святославова. И нынче великий князь – в Киеве.
Евдокия облегченно вздохнула и откинулась в кресле. Ответ Юрия понравился ей. Да иначе и быть не могло. Уж не раз дивилась она терпению молодого князя.
А Житобуда нужно отблагодарить. Вон как сверлит ее глазами – не из одной только верности пробирался в Рязань да Владимир, рассчитывал и на награду.
Сняв с пальца перстень с желтым камушком, протянула его Житобуду.
– Вот тебе, сотник, на счастье. А князь за наградой тоже не постоит. Ступай.
И она отвернулась к окну. Житобуд тихо вышел за двери, где его уже ждала та самая девка, что встречала в сенях. Девка улыбнулась ему и повела за собой.
Ликующий Житобуд похвастался перстнем перед женой. Глаза Улейки заблестели: и вправду, стал ее страхолюд большим человеком. Этакими-то подарками князья зазря не разбрасываются.
Взяла у Житобуда перстень, примерила на свой палец – в самый раз. Сказала мужу:
– Тебе-то мал перстенек.
– Ловка, – почесал Житобуд затылок.
Вечером Улейка сама выставила ему целую ендову меду.
– Вишь, для тебя сберегла, а ты – Онофрий, – приткнулась она к нему бочком.
Житобуд выпил чару и обнял жену. И вовсе не злая у него Улейка. Баба как баба.
Хорошо дома. Благодать!
В грязник [585] повсюду на Руси справляют свадьбы. Гуляли свадьбы и во Владимире. И были они особенно веселыми и хмельными: по старому поверью, снег на первый день праздника – к счастью для обрученных.
Еще с вечера было тепло, даже дождя не предвиделось. А ночью сошлись над городом тучи, подул холодный ветер, и к утру улицы стали белым-белы.
Стар и мал – все высыпали на волю; на площадях толпы, веселый смех, скоморохи. На валы вскарабкивались ребятишки с санками, играли в снежки – румяные, счастливые.
Мария не могла выйти на прогулку – тревожная тяжесть в животе приковала ее к постели. Ребеночек шевелился под сердцем и просился на волю. Княгиня прислушивалась к толчкам, растерянно улыбалась. В окна струилось беловатое сияние, у ног Марии сидела Досада и рассказывала о леших, которые на грязнихи перестают бродить по лесу, а со злости ломают деревья, загоняют всех зверей по норам и сами проваливаются сквозь землю.
Любила Мария сказки и особенно вот эту – о хитром мужике, который подглядел лешачьи проказы.
– Жил когда-то в деревне мужик, – певуче рассказывала Досада, – собой не мудрой, но зато такой проворный, что всегда и везде поспевал первой. Поведут ли хороводы, он первой впереди; хоронят ли кого, он и гроб примерит и на гору стащит; присватают ли кого, он поселится от рукобитья до самой свадьбы, и поет и пляшет, обновы закупает и баб наряжает. Отродясь своей избы не ставил, городьбы не городил, а живал в чужой избе, как у себя во дворе. Хлебал молоко от чужих коров, ел хлеб изо всех печей, в деньгах счету не знал. Об одном только не догадывались православные: откуда к нему деньги валятся? Старики поговаривали, что он запродал душу нечистому. Молодые судили по-своему: он-де клад нашел и золотом и серебром. Старушки уверяли своих кумушек, что удалой таскает свои деньги из вороньего гнезда. Там, мол, никогда деньгам переводу нет. Вот затем-то и в лес ходит каждый день…
В ложницу без стука вошла Ольга, сестра Всеволода, жена галицкого князя Ярослава Осмомысла, недовольно покосилась на Досаду; грузная, заплывшая жиром, – села на скамью, тяжело дыша, уставилась маленькими глазками на Марию.
Приехала Ольга во Владимир еще на прошлой неделе, но уже хозяйничала, словно жила здесь вечно. Ее ворчливый голос подымал с утра дворовых людишек, раздавался в сенях и на кухне – всюду она совала свой нос, всем была недовольна и даже Всеволоду выговаривала, что, мол, распустил он своих холопов да каменщиков, скоро ему на шею сядут.
Всеволод терпел ее, в споры с ней не вступал, но однажды, разгорячившись, крикнул, что она – в его тереме, не у себя дома, – уезжай-де к Ярославу, там и наводи порядок. Никто тебя во Владимир не звал, а то что спутался муж с Настасьей, так это неспроста – от такой сварливой бабы и к холопке сбежишь.
Ольга схватилась за грудь, упала навзничь и стала поносить Ярослава такими словами, которых и мужик-то боронится – как бы кто из баб не услышал.
– Ты Настасью-то зря честишь, – немного поостыв, сказал Всеволод. – А то, что с боярами связалась да вторгла княжество в смуту, нет тебе и не будет прощения.
– На боярах стояла и стоять будет Русская земля, – ответила, выпрямляясь, Ольга. – И ты поостерегись. Со старшего-то брата пример не бери.
– Спелась, спелась с Константином Серославичем, – покачал Всеволод головой. – Волос-то длинный, да ум короткий. То-то радуешься – сожгли бояре Настасью на костре. Да видано ли такое злодейство?
– Невзлюбил ты меня, – пожаловалась Ольга.
– А за что любить-то?
– Аль гонишь от себя?
– Живи покуда. Но боярина, полюбовника твоего, Константина Серославича, в княжество свое не допущу. Довольно с меня смуты, хозяйничайте в своем Галиче. Только, как наследство делить будете, ума не приложу. Владимир твой слабоумен, а Олега, прижитого от Настасьи, бояре твои в князья не возьмут.
– Что же ты мужа-то моего загодя хоронишь? – выкрикнула Ольга, колыхаясь ожиревшим телом. – Что это ты такое говоришь?
– А то говорю, – оборвал ее Всеволод, – что загубила ты его. Хиреет Ярослав. Небось бояре радуются. А то и травки в питие ему подсыплют. Сожгли Настасью, сведут в могилу и Ярослава. Помяни мое слово. И еще помяни, за Владимира твоего я не вступлюсь…
– Племянник он твой, родная кровинушка, – пустила слезу Ольга.
– Кровинушка-то кровинушкой, а боярам своевольничать на Руси, холопов грабить, скотницы свои золотом набивать да на крови-то счастье свое строить я не позволю. Будь у меня такой Константин Серославич, давно бы голову ему отсек, чтобы другим было неповадно…
Вот он какой стал, Всеволод-то, подумала Ольга, а ребеночком был хилым и послушным. И, выпячивая губы, дразня брата, со злорадством произнесла:
– Не хвались, на рать едучи. Других-то поучать все мы горазды, а вокруг себя посмотрел?
– А что смотреть-то? – насторожился Всеволод.
– Бояр-то своих срамишь, а как повернут они супротив тебя?
– Уже поворачивали.
– Да опереться им было не на кого. Ростиславичи – те сопляки, молоко на губах не обсохло. А как законного князя сыщут, а как притянут к ответу?
Ничего не сказал ей на это Всеволод, хоть и попали ее слова в самое больное место. Уходя от сестры, бледный и взбешенный, он отгонял от себя мысли о Юрии, но втайне соглашался с Ольгой: вона уже куда докатилось…
Ольга не собиралась долго жить во Владимире: бояре доламывали Ярослава, и, как только прискачет от них гонец, тут же она и уедет в свой Галич. Ярослав и правда слаб здоровьем, но упрям, как и прежде: нельзя допустить, чтобы завещал он княжеский стол Олегу.
Уж сколько раз давала она себе слово не браниться со Всеволодом, сколько раз зарекалась, но, привыкнув повелевать, сломить себя не могла.
И снова раздавался ее визгливый голос в дворцовых переходах, снова распекала она гридней [586] и слуг, а на кухне совала нос в каждый котел.
Мария была терпимее Всеволода. И хоть в советах Ольги не нуждалась, но выслушивала ее всегда со вниманием, кивала головой и улыбалась. В тереме у княгини Ольга отводила душу.
Сидя на лавке, оплыв как тесто в корчаге, она рассказывала молодой княгине, как родила первого, мертвого ребеночка, как потом появился на свет Владимир, как рос он, вечно хворый и худосочный.
– За робость невзлюбил его отец, – жаловалась она Марии. – Возьмет на охоту, а он с коня упадет – слабенький. Меча то поднять не мог, сидел в тереме, слушал, как девки рассказывали байки. И еще пел он у меня хорошо.
Вспоминая о сыне, Ольга вся так и преображалась. Глубокие складки на ее жирном лице разглаживались, голос обретал чистоту и певучесть.
– Ругал меня Ярослав: почто холишь сына, почто к бабьим хороводам приучиваешь? А мне как быть? Как мне-то быть, коли некому за сыном приглядеть, коли сам отец связался уж с этой девкой и ничего-то у него не осталось на уме окромя одной только похоти?..
Всеволод рассказывал Марии о Ярославе по-другому: и силен он, и храбр, в битве – всегда впереди; боялись его враги, а пока он отбивался от недругов, бояре точили его княжество изнутри. Преуспели. Добились своего. Главное проглядел Осмомысл. Одной-то храбростью от всех не отобьешься.
Но Ольге Мария не перечила – старая женщина вызывала в ней жалость. И еще ей было сейчас не до нее. Под сердцем постукивало и просилось на волю маленькое существо, которого она ждала уже долгих девять месяцев, которого ждал Всеволод и о котором они вместе мечтали.
Досада выскользнула из ложницы, оставив княгинь наедине. Были и у нее свои заботы, которые она хотела высказать Марии, но Ольга помешала ей. А может быть, и к лучшему? Может быть, просто выплакаться втайне ото всех? Ни к чему нести свои печали на площадь – людей много, а беда у нее одна.
Под самый грязник приглашал отец сватов. Приходил к нему боярин Зворыка, приводил сына своего Василька. Звали из светелки Досаду. Расхваливал Разумник свою дочь, как товар на торгу. Краснела Досада, краснел Василек. Чувствовала боярышня – чужая она ему. А бояре радовались красивой паре. Ну чем не муж и жена?..
Под вечер оставили их вдвоем. Василек густо краснел и прятал глаза в свои по-девичьи пушистые ресницы. Досада теребила в руках подаренный Разумником шелковый платок.
О чем говорить им? Чужие они. И у Василька на уме другая – слышала про то Досада в хороводе.
– Не люблю я тебя, Василек, – сказала Досада. – Не по душе ты мне.
– Сердцу не прикажешь, – робко кивнул Василек, не решаясь поднять на нее глаз. – Да и ты не моя лада. А что делать? Как воли отцовой ослушаться?
– Тихий ты…
– Не обижайся на меня, Досадушка, – попросил Василек. – Не кори без дела. Ежели что, я за себя постою. Да в том ли беда? О том ли говорим мы с тобой?
Впервые заглянула ему в глаза Досада – нет, не робкий Василек: взгляд прямой, смелый. Да неужто ж сломит его старый боярин?
– Крутая у моего отца рука, ох, крутая, – сказал Василек.
– Да и мой не лучше.
И, сказав так, они улыбнулись друг другу, словно заговорщики. Полбеды свалилось у Досады с плеч. Повеселела она.
Вышли они к отцам румяные, счастливые. А отцы брагу допивают, разговорами друг друга тешат. Поглядели на молодых, переглянулись. А Досада им и говорит: не хочу, мол, идти за нелюбимого, да и у Василька другая на уме.
Икнул Зворыка, привстал со скамьи да как ахнет кулаком по столу:
– Это какая еще такая другая? Это что еще за непослушание? А я? А отцова воля? Ну – говори, сучий сын.
Не испугался его Василек, не дрогнул, не согнулся под тяжелым отцовым взглядом.
– И говорить тут нечего, – отвечает. – Все Досадушка сказала.
– Это как же тебя понимать? – привстал и Разумник, уперев пудовые ладони в столешницу. – Это какие такие слова ты ему сказала?
– А те слова, что не люблю я его и замуж идти не собираюсь.
– И я не женюсь на Досаде, хоть и красивая она, хоть и нравом некуда лучше, а сватай меня, отец, за Настасью, Перенегову дочь, – произнес Василек, не опуская глаз под свирепым взглядом Зворыки.
Шуму было до самого потолка. Кричал Разумник, Зворыка кричал, а уломать молодых так и не смогли.
Увел Зворыка своего сына, во дворе надавал ему подзатыльников. Досада заперлась в светелке, два дня не выходила к столу, на третий день отец сжалился, сам постучался в дверь.
Отворила ему Досада и обмерла от жалости: совсем одряхлел ее отец, спал с лица, глаза потухли, под глазами набухли коричневые кошели.
– Осрамила ты меня, доченька, на весь город, – сказал он. – А все родное дите. Не сердись на меня, старого. Хотел я тебе добра, да видно бог не велел. Ступай вечерять…
А за ужином сказал так:
– Думаешь, доченька, одна ты и хитра. Думаешь, никому про то не ведомо, как встречаешься ты с князем Юрием за Лыбедью?
Досада чуть куском пирога не подавилась, уставилась на отца выпученными глазами.
– Да что ты, батенька, да что ты такое выдумал? – только и пролепетала она.
– А то и выдумал, про что все говорят. И Зворыка вчерась про то же сказал. А язык у Зворыки – помело. Ох, и худо тебе придется, доченька, ох, и горчешенько. Не возьмет тебя Юрий замуж. Не до того ему сейчас.
Сидел боярин Разумник, подперев голову, печальный, как на похоронах. Рушились его надежды, не видать ему спокойной старости, не вытянуть хозяйство свое из оскудения. Оно бы, конечно, не плохо – выдать Досаду за князя: бывало, и князья женились на боярских дочерях. Но Юрий сам пасется на дядькиных хлебах. И у Всеволода свои задумки. А задумки князевы – за семью печатями. Возьмет да и оженит Юрия на чьей-нибудь княжне, даст ему на кормление удел, избавится от соперника. Эх-ха, жизнь прожить – не поле перейти. Все может быть. Может и так обернуться, что станет Юрий великим владимирским князем: изломает Всеволода медведь на охоте или еще что, а сына у него нет, а братьев у него нет. Вот все и отойдет Юрию. В этакую-то пору и не худо бы породниться с князем. Но не привык Разумник ловить журавля в небе: и журавля упустишь, и синица упорхнет.
И решил он подыскивать дочери нового жениха.
А Досада убежала за Лыбедь, все ждала князя, пока солнышко не скрылось за горой. Не дождалась, вернулась вся в слезах.
Но боярин ее уже больше не беспокоил.
Утром у Марии начались схватки. Всеволод в ту пору был в церкви, его кликнули: князь прибежал в покои бледный. В сенях толпились девки и бабы, шепотом переговаривались друг с другом. Почтительно расступились перед Всеволодом, он прошел мимо них, опустив голову, лихорадочно блестя глазами.
В ложнице в спокойном полумраке горели свечи, пахло распаренными травами. Всеволод бросился к постели, на которой лежала Мария, но Ольга оттеснила его к окну, презрительно прошипела в лицо:
– Проветрись, князь.
По ложнице проковыляла повитуха, сгорбленная старуха с волосатым лицом, толстозадая девка шла за ней следом, держа перед собой деревянное корыто, наполненное горячей водой. От корыта подымался пар, девка отворачивалась и дурашливо улыбалась. В двери просовывались любопытные лица.
Князь растерянно оглядывался через плечо, ждал. Крикливым голосом Ольга распекала слуг. Слуги суетились, опрокидывали лавки, что-то приносили и уносили.
Потом раздался стон – утробный, сквозь сдавленные зубы, не ее, не Марии, стон.
– Кричи, миленькая, – ворковала повитуха. – Кричи, не томись.
Она говорила еще что-то, княгиня кричала и металась на кровати. Потом все стихло, послышался плеск воды, легкий выдох и едва слышный писк. Всеволод обернулся.
С трудом переступая толстыми ногами, Ольга шла ему навстречу, держала в вытянутых руках маленький розовый комочек, кое-как завернутый в тряпицу, и улыбалась, обнажая неровные, поеденные гнилью зубы.
– С девочкой тебя, братец, – сказала она, протягивая ему ребенка.
Всеволод осторожно взял сверток в руки, заглянул под тряпицу и увидел сморщенное личико, растянутый в беззвучном крике крохотный ротик, сучащие кривые ножки. И это то, чего они так ждали?.. И это его ребенок?! Всеволод был растерян и обескуражен. Он стоял неподвижно, глядел на маленькое беспомощное существо, шевелящееся в его руках, и глупо улыбался. Он еще не успел испытать радости, он еще жил прошедшей тревогой, но постепенно глаза его светлели, к щекам подступал румянец, в горле что-то заклокотало и захрипело – он бросился с ребенком на руках к постели, увидел раскинутые по подушке темные волосы, прикрытые веки, встал на колени и ткнулся лбом в холодную и влажную руку жены.
Ольга собиралась сразу же после родов Марии возвращаться в Галич, чтобы успеть до заморозков навестить в Новгороде-Северском дочь свою Ефросинью, недавно выданную за Игоря Святославича, но передумала и решила остаться на крестины племянницы.
Всеволод с радостью отпустил бы сестру и раньше, но противиться ей не стал, чтобы не тревожить Марию. Тревожить ее пришлось бы, потому что Ольга ни на шаг не отходила от княгини, давала ей советы, ухаживала за ней, поила целебными отварами. Голос Ольги креп день ото дня, и скоро скрыться от него было уже негде. И если бы Всеволод вздумал выпроваживать сестру, она бы расшумелась на весь Владимир и ославила его не только в Белой, но и в Червонной Руси. Марии же нужен был покой.
Наконец Ольга окрестила племянницу. Во святом крещении нарекли ее Пелагеей, а по-княжески – Собиславой. Можно было отправляться в путь.
Всеволод богато одарил сестру подарками, велел кланяться Ярославу, Игорю и Ефросинье, снарядил возы, приставил к обозу воев и, отстояв с Ольгой в Успенском соборе молебен, отправил ее через Золотые ворота на Москву.
Уставший от хлопот, размякший и счастливый оттого, что избавился от Ольги, он возвращался во дворец, когда навстречу ему попался возок с сидящей на медвежьей шкуре закутанной в лисью шубу Евпраксией.
И шевельнулась в нем давняя тревога. Он вытянул шею, привстал на стременах, но возок уж промчался мимо, улыбка Евпраксии скользнула по его лицу прохладным ветерком и тотчас же растаяла. Через несколько минут, въезжая во двор своей усадьбы и глядя с коня на светящееся оконце княгининого терема, он совсем забыл о встрече и, спрыгнув на землю, легко взбежал по всходу на крыльцо.
В то же самое время встречал Евпраксию на своем дворе Давыдка. Помог боярыне выбраться из возка, помог подняться по ступенькам. Был он ласков, улыбался – давешний сговор будто снова сроднил их, как бывало и прежде. Но нынче Всеволод уже не стоял между ними, и Давыдка чувствовал себя увереннее.
Сбросив на лавку шубу, Евпраксия облегченно выдохнула, повернулась лицом в передний угол, перекрестилась на образа.
– Слышал?.. Принесла Мария Всеволоду дочь.
Голос ее сорвался и потух. Давыдке показалось, что она плачет. «Снова за свое», – с отчаянием подумал он. Однако глаза у боярыни были сухие, и губы держались в усмешке.
«Слава тебе господи!» – мысленно порадовался Давыдка.
Но когда он вышел, Евпраксия упала на лавку, зарылась лицом в мягком лисьем меху скомканной шубы, заголосила по-бабьи – протяжно и страшно.
