Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 331 страниц)

В Моравию шли через Польшу. «Можно и через угорские земли, но там риск больше, – пояснил Иржи. – Мы ходим привычным путём через Краков, куда ваши галичане соль возят».

На Моравском кордоне, где строгие сборщики дани взымали десятину с провозимого товара, появление двух сотен чужих вооружённых воинов вызвало некий переполох. Если бы подошедшие воины были уграми, то и разговору не было бы: послали немедля гонцов, запалили сигнальные костры, ударили бы в била, передавая важную весть от селения к селению, но пришедшие были явно не угры, хотя вид имели самый, что ни на есть боевой. Вот тут и показал себя осанистый купец Милош. Он отозвал в сторону старшего поста, – высокого, с аккуратно подстриженными усами и короткой на франкский манер бородкой, в расшитом кафтане со стоячим небольшим воротником, и, поговорив, подошёл с ним к Олегу.

– Воевода Колг из Киева со своей малой дружиной по приглашению князя Чехии и Моравии Вратислава направляется в Прагу, чтобы помочь в борьбе против наших внешних врагов, – проговорил важно купец. – Януш Венчик, достойный воин князя Вратислава, – представил он старшего таможенного поста.

Олег и Януш поприветствовали друг друга.

– Что ты ему обо мне сказал, Милош, что он с таким почтением и даже подобострастием глядел мне в очи? – спросил Олег, когда они миновали пост.

– Я сказал, очень может статься, что воевода Колег скоро станет его начальником и будет проверять, как идёт сбор налогов и охраняется кордон, поэтому ему непременно нужно с тобой познакомиться, – ответил ушлый купец.

Вот она, земля Моравии-Чехии. Торговый путь, изъезженный колёсами возов, истоптанный лошадиными копытами и людскими подошвами, пролёг через поля и перелески с маячащими в туманной дымке горами, в обход низин и болот, кишащих разнообразной живностью. То неутомимые пловцы и ныряльщики выдры высовывают из озёрной глади свои любопытные смышлёные мордочки, разглядывая двигающиеся мимо возы и вооружённых конников, то милый сердцу варягов-рарожичей сокол начинает чертить в небесной сини свои обережные круги, воины приветствуют его, и доброе знамение сразу облегчает усталость пути. То совсем рядом, с осторожным хрюканьем, появившись из сочной высокой травы, пробежит кабанье семейство, тут же скрываясь за кустами смешанного леса, в котором растут главные кабаньи лакомства – могучие дубы с сытными желудями и столпообразные, с гладкой корой и невероятно переплетёнными, местами сросшимися кореньями, буковые дерева с их не менее вкусными орешками.

Иногда во время привала слышится ворчание медведя и тихий шелест листвы от проходящего лесного оленя, или вдруг затрещит, зашумит буреломом, задевая ветви «сохатыми» рогами, могучий лось.

Купеческий обоз, сопровождаемый дружинниками, то поднимается на зелёные холмистые возвышенности, то спускается к золотым полям пшеницы, ячменя и ржи у небольших посёлков и весей, стоящих на берегу синих привольных озёр или стекающих с предгорий речушек.

– Красота-то, братья, какая, живи да радуйся, – оглядываясь вокруг зачарованным взором, молвил высокорослый воин из дозорного десятка.

– Добрая земля Моравская, всё тут есть, и всё к месту, – и леса, и перелески, поля и озёра, горы и долины. Да только людям за то, чтобы мирным трудом заниматься, всё время с кем-то сражаться надобно, – тяжко вздохнул Милош.

Они подъехали к очередной лощине, поросшей терновником, дикими грушами, орешником и дубами. Впереди возвышались невысокие горы, покрытые лесом.

– Ещё два дня неспешного пути, и будем в Праге, – неторопливо молвил купец.

До столицы оставалось не более конского гона, когда на окраине одного из небольших селений их встретил отряд вооружённых воинов численностью в три десятка. Глава их, седоусый высокий воин в округлом, без шишака, шеломе европейского образца, склёпанном из четырёх листов, обратился к Олегу и сообщил, что он начальник охороны князя Чехии Вратислава и послан встретить славного киевского воеводу и его дружинников.

В Прагу они приехали под вечер.

Столица встретила их неожиданными кострами, факелами, огненными игрищами.

– Гляди-ка, а рекли, будто моровчане большей частью христианской веры, а они вон как Купалу-то празднуют! – удивлённо восклицали воины Олега.

– Нынче праздник Иоанна Крестителя, – пояснил начальник княжеской стражи и осенил себя крестным знамением, повернувшись в сторону островерхого собора, когда они приблизились к центру града. Новый каменный собор с двумя высокими башнями по бокам от главного входа, освещённый неровным светом огромного костра, разложенного прямо на площади, в отблесках пламени с колеблющимися тенями выглядел величественно и даже как-то таинственно-зловеще.

Олег тоже перекрестился. В Киеве он мог это делать, когда оставался один или приходил в небольшой храм на Подоле, где молились те же моравские купцы, да варяги, что были христианами. Но построена она была совсем недавно, уже после ухода отца. До того он как-то стеснялся родителя, зная о том, что именно пастор римской церкви Энгельштайн руководил заговором против отцовского боевого побратима и отца Игоря, князя Рарога. Оттого, наверное, на людях избегал творить крестное знамение, ощущая, что народ вокруг воспринимает сие, как нечто чужеродное. Хотя крест на груди носил, но на него никто внимания особо не обращал, потому как оберег у каждого русича был свой. Охотник носит зуб или коготь могучего зверя, которого одолел. Воины предпочитают тотем своего рода, – кто волка, как лютичи; кто белого коня, как руги; кто сокола, как рарожичи. Кто-то хранил на груди медальон с волосами любимой Берегини, что ждёт его дома и оберегает не только очаг, но и своего мужа в далёком и опасном воинском походе. У кого-то был заговорённый меч или топор, у кого-то на боевом щите красовалось Солнце. Оттого все и воспринимали оберег на шее, как должное.

– Сейчас праздничная месса в соборе святых Петра и Павла, – сообщил начальник княжеской стражи, – так что воевода может сходить на молитву и, скорее всего, увидит там князя Вратислава, а воины твои пусть занимают место для постоя, которое укажет мой помощник, – седоусый кивнул на упитанного круглолицего воина.

В соборе седоусый тут же покинул Олега и тихо подошёл к стоящим впереди людям в дорогих одеждах. Священник читал праздничную проповедь на латыни. Незаметно оглянувшись по сторонам, Олег как бывало в детстве, подумал, как могут эти славяне быть настоящими верующими христианами, не зная даже, о чём идёт речь в проповеди или молитве? Он учил латынь и понимал священные тексты, но, та же его мать, как она могла считать себя христианкой, если ничего не понимала, как и большинство присутствующих сейчас в этом большом каменном соборе? Между тем, несмотря на службу, на незнакомца в воинских доспехах и плаще всё более обращали внимания. Переглядывались, перешёптывались меж собой, бросая в его сторону вопросительно-оценивающие или просто любопытные взгляды.

В конце длинной праздничной службы, когда народ стал усиленно креститься и бить поклоны, готовясь к выходу, к Олегу и его охоронцам подошёл худощавый муж в дорогом одеянии и важно, как подобает настоящему европейскому придворному, заговорил с почтительным поклоном.

– Воевода князя Руси Ингарда, именем Колег, князь Чехии Вратислав ждёт тебя. Я провожу.

В деревянном тереме, похожем на киевские и новгородские срубы, перед Олегом предстал отменно одетый, коренастый, подвижный человек с усталым и озабоченным взором, которого воевода видел на службе. Виски его были посеребрены, и седые пряди змеились в длинных волосах, откинутых назад и забранных дорогим очельем. Человек сей был по всему знатного рода и обладал немалой властью, потому как все его указания, даже едва заметные, исполнялись тут же.

– Я князь Великой Чехии и Моравии Вратислав. Судя по присутствию на службе божьей, воевода Колг крещён?

– Да, почтенный князь Чехии и Моравии, – кивнул согласно рус.

– Тогда нам легче будет понять друг друга, – молвил Вратислав и, как показалось Олегу, очи его чуть посветлели. Он махнул рукой, приглашая сесть. – Уже восемь лет прошло, как в битве с уграми погиб мой сын, воевода моей дружины. Потом приходили германы, да и многие моравские князья тоже пытались выйти из подчинения и тем ослабить могущество Чехии-Моравии, но мы пока держимся. – Вратислав помолчал. – Воевода Колег, я рад, что ты пришёл на службу ко мне вместе с твоими воинами. Сразу скажу, я дам тебе и твоим воинам всё, что смогу, без этого мне трудно будет отстоять княжество от жаждущих его захватить, а таковых немало. – Вратислав ещё раз испытующе глянул на Олега. – Я слышал, что твой отец Колег Вещий был очень мудрым человеком и умел творить чудеса, ты же был при нём воеводой и участвовал в великом походе на Царьград? – спросил князь Вратислав, снова внимательно глядя в очи собеседника.

– Да, я был воеводой при отце, и потом после его смерти при князе Игоре. Ты, князь, ведаешь обо мне многое, – приподнял бровь Олег.

– Кое-какие слухи из Киева и других градов Руси доходят и до нас, – уклончиво ответил чешский князь. – Скажи, почему ты покинул Киев, мне важно сие не из пустого любопытства, ведь я должен доверять тебе и полагаться, как на самого себя. Я видел твою дружину и скажу, это настоящие воины, и должна быть весьма веская причина, чтобы покинуть одного князя и уйти к другому. Не думаю, что киевский князь мало платил столь достойным бранцам.

Олег тяжко вздохнул и негромко отвечал, взвешивая каждое своё слово.

– Можно сказать, что расстались мы с Игорем из-за женщины, позволь князь, я не буду называть её имя. – Вратислав понимающе кивнул. – Но, кроме этого были и другие причины, – каждый видел путь Руси по-своему и те разногласия становились всё большими. Вот и пришлось расстаться, пока до беды не дошло.

– Это нынче великая редкость, чтобы люди так по-мирному разошлись, – молвил Вратислав. – У нас чаще, да что там чаще, почти всегда разногласия, особенно борьба за власть, заканчиваются междоусобицей. Даже не знаю, кто мне больше седых волос прибавил, внешние враги или свои, внутренние. Да и не только у нас, во всей Европе так, – махнул в сердцах рукой чешский князь.

– Но ведь, насколько я ведаю, те же франки или германцы, как здесь их называют, они тоже христиане, почему же они воюют своих единоверцев? Я уж не говорю о твоих собратьях – князьях моравских, чешских, словенских, хорватских, польских. Даже в языческой Руси нет такой жестокой междоусобицы, а здесь ведь земли христианские, отчего так? – вопросил рус, глядя в упор на чешско-моравского князя.

– Не знаю, может, время такое, а может, мы плохо исполняем заветы Господа нашего Иисуса, – неуверенно ответил чешский князь, очевидно сбитый с толку неожиданным вопросом пришельца.

– Разумею, князь Вратислав, без доброй Тайной службы в нынешней Европе долго не продержаться, – кивнул воевода. И снова они с собеседником поняли, что хотел сказать каждый.

Князь встал, как бы подчёркивая важность того, что он сейчас будет речь. – Колег, сын Колга Вещего, я князь Чехии-Моравии Вратислав приглашаю тебя вместе с твоими опытными воинами к себе на службу и предлагаю войти в состав моей княжеской дружины. – И они скрепили договор крепким рукопожатием.

Потом было праздничное застолье в честь пресветлого праздника Святого Иоанна Крестителя, в окружении княжеских придворных, священнослужителей и епископа.

Одобрив приход руссов-варягов на службу князю Вратиславу и, благословив Олега, епископ, по всему немец, молвил по-германски:

– Когда-то легат нашей святой церкви пытался закрепиться среди этих варваров, но кончилось всё очень плохо, озверевшие язычники во главе с их рехом Ольгердом повесили его.

Олег склонился к столу, чтобы не выдать ни ликом, ни взглядом, что он понимает германскую речь не хуже словенской. Сразу вспомнился легат Энгельштайн и их разговор в скромной деревянной храмине в Искоростени. – «Добре, что сей епископ не ведает, что я сын того самого «реха Ольгерда», не говоря уже о моём собственном участии в печальной судьбе легата Энгельштайна».

Спустя седмицу после прибытия Олега, к нему пожаловал неожиданный гость.

– Воевода, там человек к тебе от купцов местных, речёт, что знаком с тобой ещё по Киеву-граду, – доложил обстоятельный варяг, командовавший его личной сотней.

– Милош, что ли, с которым мы вместе сюда шли? – спросил Олег. – Так зови, чего там.

– Вряд ли сего купца можно назвать Милошом, – улыбнулся в усы варяг, выходя из горницы.

Едва войдя в помещение, человек с широкой улыбкой, учтиво и даже подобострастно кланяясь, устремился навстречу, как к доброму старому другу.

– Ой, кого видят мои старые очи в сём великом граде? Неужели это сам воевода Олег, сын могущественнейшего и мудрейшего из наших киевских князей, прославленного многими победами Ольга Вещего? – Пожилой человек с кустистыми бровями, с большими мешками под карими очами, в небольшой шапочке на лысой макушке, обрамлённой с двух сторон наполовину поседевшими курчавыми волосами, говорил без единой остановки, продолжая широко улыбаться и горячо кланяться. И тут Олег вспомнил и угодливо-слащавую речь, и этот своеобразный выговор, и невольно улыбнулся. Он тогда выезжал из киевского Ратного Стана, когда узрел, как сей купец весь в колючках и семенах репейника выполз из оврага, куда его забросил разгневанный воевода Фарлаф. Потом на княжеском суде этот же купец жалостно рассказывал, как он пострадал и чудом не погиб от рук грозного воеводы Фарлафа, который ему должен деньги за помощь в подготовке похода на Хвалисское море.

– Мойша, какими судьбами? Откуда ты здесь? – с радостным удивлением вопросил Олег.

– Таки желание остаться в живых пригнало меня из родного и милого сердцу Киева сюда, на чужбину, – вздохнул купец. – Но не будем о грустном, мы, земляки, в чужом краю должны быть вместе, должны помогать друг другу и оказывать всяческую поддержку. Так что, как только я узнал о прибытии в Моравию покрытого славой воеводы Олега, сей же миг поспешил, чтобы выразить своё почтение великому земляку и осмелиться предложить, если он нуждается в средствах, или в чём ином для обустройства на новом месте… – продолжал расточать елей словоохотливый жидовин.

– Я воин, почтенный Мойша, мне ничего не нужно, кроме клинка и доброго коня. Слава Богу, и то, и другое у меня есть, за предложение помощи благодарю, но я в ней не нуждаюсь, – отвечал Олег, помня, чем для Фарлафа закончилась «дружеская помощь» рахдонита.

– Ой, доблестный воевода, человек не Всевышний, и даже не ангел его, а потому не ведает, что ждёт его в будущем. Но я пришёл не за этим, – мотнул головой велеречивый купец. – В знак величайшего уважения к почтенному земляку я хотел от себя и других наших купцов преподнести доблестному воеводе, как выражение нашей сердечной поддержки, сей скромный дар, – с этими словами рахдонит развернул принесённый им небольшой свёрток из алого шёлка и очам воеводы предстал серебряный перстень-печатка с позолотой и отличный арабский кинжал в богатых ножнах, отделанных тонкой чеканкой.

Слово «в знак» мгновенно извлекло из памяти одно из наставлений, которые ему и Игорю, тогда ещё подростку, внушала искушённая в тайном смысле разных символов тётка Ефанда.

«Помните, любой опояс, хоть чресел поясом, хоть перста кольцом или перстнем, означает принятие обязанностей, служение тому, от кого сей опояс принят…», – всплыли как будто только что произнесённые слова чародеи.

«Хитёр ты купец, да только и я кое в чём разбираюсь, похоже, решил ты меня обязать служить вам оружием защиты тайной? Нет, хазарская твоя душа, не будет того», – пронеслось в голове Олега, а вслух он молвил другое.

– Благодарствую, добрейший Мойша, но и кинжал, и скрамасакс у меня уже есть, а перстень мне, как воину, не надобен, боевую рукавицу с ним трудно надевать. Мои персты свободными должны быть, чтоб клинок крепко держали, – невольно подстраиваясь под витиеватую речь жидовина, ответил воевода, не переставая глядеть в карие очи купца, чтобы видеть, что тот думает, а не то, что говорит. Поэтому от него не ускользнул миг, когда в холодных очах говорливого купца вспыхнула досада и даже некая злость, но тут же очи прикрылись, а потом и вовсе спрятались в миг очередного учтивого поклона рахдонита.

– Прими, достопочтенный воевода, не обижай нас, торговый люд, мы ведь от чистого сердца! Купцы обидятся, спросят, отчего я воеводе подарки не вручил, может, гневается за что-то? Или недостойны мы, жалкие людишки, внимания и защиты от самого сына Олега Вещего? – попытался «надавить» Мойша.

«Защиты, значит? Вот ты и проговорился, купец», – внутренне усмехнулся про себя Олег.

– Передай купцам, что защиту от меня они и так получат по обязанностям моим, без всяких подарков, но только коли законов нарушать не будут, честный торг вести и десятину с товара в княжескую казну платить сполна и исправно. Так же как и в Киеве было, ты ведь ведаешь…

– Так, так… достопочтенный воевода, – расстроенно вздохнул Мойша, забирая свёрток. – Но если вдруг всё-таки понадобится моя скромная помощь, я всегда тут, стоит только позвать, – закончил поток сладостных излияний купец, поняв, что пока зацепить ни на какой крючок земляка не получается. А значит, не приходится пока рассчитывать на его особое покровительство.

В тот же вечер воевода Олег поведал князю Вратиславу о визите Мойши Киевского, потому как, зная хитрость купцов, предположил, что это могла быть ещё и проверка со стороны князя. На чужбине надо быть готовым ко всему, как в изведывательском походе.

– Лукавит хитрый рахдонит, – рассмеялся Вратислав. – Скажем, из Киева он от гнева воеводы Фарлафа сбежал, так отчего не в Итиль или иной хазарский град? Отчего их тут, в Чехии, так много стало, «беженцев»? Да оттого, воевода, что в Хазарии и Киеве нынче мало серебра стало, а к нам оно отовсюду течёт и наши серебряные динарии по всей Европе ходят.

– Уразумел, княже, как водится где злато да серебро, там и жидовины свой торг ведут, – молвил Олег.

– Да обычное дело, у нас, как и в других градах, жидовины не только торгом живут, но и ссужают деньги в рост, причём таковых среди них всё больше становится. А людям сие не нравится, особенно должникам, разборки часто бывают, драки, а то и смертоубийства. Потому приглядывай, воевода, также за сими купцами, ростовщиками да менялами, чтоб на торжищах спокойно было, и купцы к нам ехали с товарами всяческими да деньгами, от которых земля Моравская богатствами прирастает.

Глава шестая
Женский огонь

Лета 6426 (918), Киевщина

Лес был на редкость тих. Может, ветер запутался в закоченевших от крепкого мороза ветвях укрытых снегом и наледью деревьев и не мог спуститься, а может, продрог на лету и сейчас уснул где-то в лесных сугробах. Лемеш шёл на плетёных снегоступах по глубокому снегу, оставляя за собой чудной разлапистый след. Так вышло, что зима оказалась в этот раз на редкость холодной для Киевской земли. Дров, заготовленных на зиму, могло и не хватить. С осени у огнищанина была на примете полянка, где сильным ветром повалило немало сухостоев, теперь бы они очень пригодились.

Вот и та самая полянка на берегу замёрзшей речки. Деревья свалены в кучу, будто кто крутанул их невиданно огромной ручищей. Некоторые сломаны где-то на высоте человеческого роста, а другие просто выворочены вместе с корнями. Велика сила Стрибожья!

Звонко врезался острый топор в промёрзшую плоть сухой древесины, раз-другой, третий. Резкие и точные удары с одной стороны, а потом такие же быстрые с другой. У подножья сосны, на вывороченных корнях которой остались большие комья смёрзшейся земли, вскоре обозначился след, как от зуба огромного сказочного зверя.

Несмотря на крепкий мороз, вскоре стало жарко, на усах и бороде от выдыхаемого пара образовался иней. На снежный наст лёг тулуп, а за ним и треухая волчья шапка. Лемеш застучал топором чаще и сильнее, и тогда только с треском рухнул и шумно покатился к сокрытой подо льдом реке сосновый комель, теряя замёрзшие глыбы земли с разлапистых обломанных корней. Он прочертил глубокую борозду в снегу и остановился на половине склона. Огнищанин принялся за второй комель. Топор остёр, и рука у почти шестидесятилетнего мужа достаточно тверда, ещё немного – и второй комель зарывается в сугроб на речном склоне. Стволы надо будет разрубить на несколько частей, чтобы позже увезти на санях домой по гладкому, как стол, руслу реки. Путь выйдет длиннее, но зато минуя сугробы и завалы. На речном льду только в некоторых местах намело перемёты, но Буланый – конь крепкий, пройдёт их даже с доброй поклажей легко, – прикидывал огнищанин, глядя на реку и промёрзший до ледяного звона лес. Где-то гулко лопнуло на жёстком морозе дерево. Конечно, в такой мороз работать тяжко и надо не зевать, чтобы не закоченеть, зато точно не помешают бури или снегопады, почти всегда сопровождающие оттепель. Короткий отдых закончен, ещё один комель – и можно рубить сами стволы, отделяя их от завала. И острый топор снова гулко зазвенел в стылом лесном воздухе.

Когда, переводя дыхание, Лемеш глянул на проделанную им сегодня работу, то остался доволен: две добрые сухие лесины были отрублены, освобождены от ветвей и по утоптанному склону скатаны на речной лёд. «Уф, ещё одна – и всё, пора домой, тут хоть и напрямую пешком через лес, но пока дойду, темнеть начнёт, а ещё скотину покормить надо».

Однако конец третьей лесины упал меж коряжин в завале и оказался заклиненным. Лемеш попробовал потянуть в сторону, – не выходит. Надо подважить рычагом подлиннее и освободить зажатую лесину. Вот как раз подходящее орудие – из завала свечой торчит ровная и тонкая берёза, нужно только взобраться по обледенелым брёвнам и обрубить её. Пустяковое дело, на пару десятков хороших ударов топора, успею, – решил муж, мельком глянув в чистое небо, по которому зимний Хорс на своих салазках быстро скользил к заходу, уже скрываясь за дальними деревьями. Осторожно, чтобы не сорваться со скользких стволов и не застрять в переплетении ветвей сухостоя, огнищанин добрался до нужного места и принялся рубить берёзу. Справился даже скорее, чем думал, и ствол сломался неожиданно резко, звонко треснув под своей тяжестью, и в пружинистом падении сильным ударом вышиб из рук топор, а сам дровосек, взмахнув руками в воздухе, рухнул вниз почти с двухсаженной высоты. Он ощутил удар сзади по затылку, и вмиг стало темно.

Когда мутное, как бродящий квас сознание вернулось к огнищанину, он ощутил холод и что-то тёплое на затылке. Стынущая рука скользнула к больному месту, и в пляске мутных кругов перед очами Лемеш узрел свою испачканную в липкое и тёмное длань. – Кровь-руда, – мелькнула какая-то почти безразличная мысль. – Эка меня стволом-то садануло… – Окоченевшими пальцами он опёрся на твердь и попытался встать. От резкой боли в шуйской ноге снова улетел в безвременье.

Когда очи с трудом открылись, совсем близко от себя увидел… волчью морду. Желтоватые очи крупного зверя внимательно глядели на лежащего в снегу беспомощного человека. «Всё»! – Как-то отрешённо, будто не о нём шла речь, подумал коченеющий на предвечернем морозе огнищанин. Ещё раз, собрав последние усилия, попытался перевернуться на живот и от боли опять потерял сознание.

Придя в себя в очередной раз, сквозь зыбкое марево и почти полностью охватившую его сонливость в вечерних сумерках опять узрел очи, только на сей раз лик был человеческий, точнее женский. Неужто, волчица обернулась женой? Теперь он точно знал, то была именно волчица, – сей взгляд, – так могут глядеть только жёны, не важно, волчьи или человечьи…

– Не спи, слышишь, не спи, тебе реку! – кричала жена-волчица, оттирая снегом его лик и руки и надевая на скрюченные пальцы овчинные рукавицы. – А ну, вставай, еле на тебя твой тулуп натянула, не спи, замёрзнешь ведь! – Он послушно попытался встать и с хриплым стоном промороженной глотки – «нога!» – снова окунулся в мягкую, как лебяжья перина, черноту.

На сей раз его вернуло в явь ощущение боли, – руки и ноги кололи тысячи острых иголок, так что на очи слёзы наворачивались, но Лемеш знал: так горячая кровь пробивает себе путь в застывших жилах и пальцы «отходят». Потом появилось приятное тепло. С трудом разлепив тяжёлые веки, огнищанин узрел огонь: оранжевые и красные языки от горящего сухого дерева трепетали, посылая искры в студёное, уже вызвездившее первыми зорями небо. Вспомнив, чем закончились предыдущие попытки встать на ноги, не шевелился, и только когда противная тошнота слегка отхлынула от горла, осторожно повернул голову. Та самая жена-волчица, что привиделась ему не то в бреду, не то наяву, сидела подле костра, кормя Огнебога сухими берёзовыми ветвями, ловко ломая их его топором.

– Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались! – Услышал он словно издалека голос незнакомки. Тепло благостно растекалось по окоченевшему телу. Огнищанин теперь боялся повернуться не только из-за острой боли в шуйской ноге, но ещё и оттого, что опасался, как бы сия жена снова не оборотилась в волчицу. Все внутренние силы он направил к оживляющему теплу, и вскоре заснул.

Его, кажется, кто-то тащил по снегу, однако острая, как лезвие отточенного ножа, боль несколько раз накрывала сознание непроглядным покрывалом, и тогда становилось легко и казалось, что он просто летит, как в детских снах. Чудный полёт перемежался с какими-то не то видениями, не то странными картинами: лес, звёзды, призывный волчий вой, виноватое поскуливание, тяжёлое человеческое дыхание, скрип снега, – всё перемешалось на зыбком рубеже безвременья.

Когда огнищанин снова открыл очи, он не обнаружил ни снега, ни костра, ни звёздного неба, только по бревенчатым проконопаченным мхом стенам чужого жилища, в котором он каким-то чудом оказался, плясали отблески пламени. Осторожно, чтобы снова не уйти в небытие, Лемеш повернул голову и увидел округлый очаг. Он скосил очи на свою шуйскую ногу и узрел, что она от колена до щиколоток забрана в берёзовые жердины и основательно обмотана сыромятными ремнями, которыми он раньше привязывал снегоступы. Огляделся уже смелее, нога по-прежнему болела, но уже не так сильно, чтобы лишить его рассудка.

– Кто-то крепко о моей ноге позаботился. Эй, есть кто живой, где я? – сиплым простуженным голосом негромко позвал он. Никто не отозвался, только где-то внутри ложа, на котором он находился, прошуршала и затихла чуткая мышь. Дрова в очаге уже почти прогорели, хоть и положены были не мелко колотые, а цельные чурбаки. Видимо тот, кто разжёг огнище, знал, что вернётся не скоро, и хотел, чтобы очаг горел подольше. Лемеш понял, отчего он проснулся, ему приспичило по нужде. Попробовал привстать на локтях, осторожно, не суетясь, – получилось. Ещё усилие – и он сел на мешковатой подстилке, набитой душистым сеном. Теперь самое трудное, – осторожно опустить заключённую в берёзовые скрепы ногу. В очах появились тёмные «мухи», но он затаился на миг и нахлынувшая слабость отступила. Первым делом подхватил несколько поленьев, которые неизвестный спаситель специально оставил поблизости от ложа. Сноп искр взметнулся вверх, и голодное пламя весело охватило сухое дерево в очаге. Тут же стоял старый потрескавшийся глиняный горшок, на четверть наполненный водой. И сие предусмотрел нежданный спаситель… Справив малую нужду, огнищанин снова в изнеможении растянулся на ложе. Он ещё несколько раз просыпался, чтобы подбросить дров в огнище. Может, добрый отдых и то, что нога теперь накрепко схвачена берёзовыми лубками, а может действие душистого зелья в небольшой кринке, что стояла подле ложа на грубо сработанном столе из среза большого дерева, кто знает, но силы у огнищанина прибывали быстро. Он почувствовал, что проголодался и, обнаружив на том же столе горшок с просяной кашей, заправленной сушёным черносливом да лесными ягодами, с охотой съел несколько больших ложек.

Загадочный хозяин странного жилища всё не возвращался, а ведь ходить нынче по лесу в одиночку опасно, не зря же ему привиделась волчья морда с внимательными очами. Дрова подле ложа закончились, а что, если попробовать дойти до двери? Вначале поднявшись с осторожностью, опираясь на стол, очаг, стены избушки, цепляясь за грубые, но прочные полки, он «проскакал» на одной ноге по жилищу. Живёт здесь, по всему, один человек, и притом жена, оттого что в крохотной избушке видны кудель, пряжа, да и порядок вещей особый, женский. К тому же в Красном углу избушки стояла старая резная прялка, а на небольшой полочке виднелось деревянное изображение женской богини Макоши. Но как женщина может жить одна в зимнем лесу среди диких голодных зверей, волков, рысей? Ещё когда первые сухие полена оказались в очаге и огонь ярче озарил сумрачное нутро жилища, Лемеш боковым взором отметил на бревенчатой стене оленью шкуру, отчего-то показавшуюся странной. Теперь пригляделся внимательнее, и вдруг его осенило: шкура снята с животного, которого одолел хищник: оленья шея и загривок не были разрезаны ножом, а порваны, скорее всего, волчьими клыками; ещё виднелся разрыв шкуры на ляжке оленя. Оглядевшись, узрел другие шкуры, – заячьи, кабаньи, лисьи, и тоже все с рваными следами на горле. Разве волк позволит кому-то снять шкуру со своей только что задранной добычи? Снова, как наяву, возникла волчья морда и смутный женский лик.

На душе стало неуютно. Взглянув ещё раз на опустевшее место перед очагом, Лемеш решился выйти из жилища.

Ранний зимний вечер ещё не опустился на застывший лес, но Вечерник уже вот-вот должен был показаться из-за дальнего холма. Выходит, он проспал почти весь день? Огнищанин, стоя на одной ноге и держась за притолоку низкой двери, оглядел двор в поисках поленницы и похолодел: снег перед дверью был истоптан следами волков. Это не были отпечатки одного зверя, следы были разными, – большие, матёрого волка, подъярков и затоптанный ими наполовину… небольшой след человеческой ноги. Поборов нахлынувшую от напряжения слабость, он увидел почти рядом с дверью несколько прислонённых к стене жердин, наверное, обитательница избушки использовала их для сушки трав. Дотянулся до одной, с рогатинкой посредине, ухватился шуйцей за рогатину и опёрся на жердину, та провалилась в снег, но не поскользнулась, порядок. Не переставая озираться, он добрался вдоль стены до поленницы. Присел на початый ряд дров, осторожно положив повреждённую ногу на снег, не сгибая её. Быстро набрав в согнутую десницу поленьев, встал, опираясь на жердину. С трудом, но ему удалось с ношей доскакать до двери. Когда вваливался в избушку, спиной почуял чей-то внимательный взгляд, оглянулся уже в дверях, но никого не узрел.