Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 331 страниц)

Едва сгустилась настоящая осенняя темень, как дующий с моря прохладный ветер донёс яростные крики и шум завязавшейся морской схватки, жестокой и отчаянной, как любая схватка с северными варварами.

– Заходи этой триреме ошую, а я с тремя большими лодьями одесную, берём её в клещи и топим, как котёнка, пока остальные не подоспели на помощь! – рычал, перекрикивая ветер, варяжский темник, лик которого при свете жаровни для зажигания стрел выглядел зловеще и блистал распиравшей его ярой силой. – А ты, Огнеяр, со своими шестью великими лодьями берёшь точно так же дромон, что одесную, остальные в образовавшуюся брешь уходят!

Сигнальщики тут же повторили его команды условленными сигналами факелов остальным лодьям. Взвились огненные стрелы с просмоленными горящими клювами и унеслись в сторону триремы и дромона, которые даже ещё не успели выбрать якоря, чтобы маневрировать перед ликом вдруг вынырнувшего из темноты врага. Тучи огненных и обычных стрел со многих лодий и однодревок умчались в темень, на какое-то время осветив очертания боевых кораблей, а следом за ними полетели пущенные могучими десницами варяжских воинов железные крюки на крепких просмоленных пеньковых вервях, впиваясь в борта, мачты, а иногда и в тела византийских моряков. Кто-то гасил загоревшиеся просмоленные снасти, кто-то готовил уже бесполезные на таком близком расстоянии баллисты, кто-то падал, сражённый прилетевшей из темноты стрелой. Кто-то пытался закрыться щитом, но стрелы – простые и огненные – летели со всех сторон. На соседних ромейских судах тоже начали выбирать якоря и спешить к месту схватки, но при сильном ветре это было не так быстро сделать, хоть воины были хорошо обучены и слажены. Когда первый ромейский дромон подоспел к месту прорыва россов, на обеих кораблях ромеев уже кипела отчаянная и лихая рукопашная схватка. С топорами и ромфеями, кистенями и скрамасаксами, перекинув абордажные мостики и балки, карабкаясь по верёвкам и вёслам, устремилась часть россов и гургенцев на дромон и трирему. Воины обеих сторон разили друг друга и падали в тёмную воду, освещённую неровными всполохами горящих снастей и бортов. Отовсюду раздавались яростные кличи, рычания борющихся за жизнь облачённых в доспехи мужей, стоны раненых и отчаянные команды старших, – всё это вместе с порывами злого северо-западного ветра слилось в нервную и страшную музыку смерти. Обезумевшим от жестокости схватки воинам некуда бежать со своего корабля, – нужно либо сражаться, либо прыгать за борт в холодную воду и пытаться доплыть до ближайшего судна.

Вслед за большими лодьями в промежуток между сцепившимися в смертельной схватке русами и ромеями, рванулись однодревки, которые, возникая из темноты, после нескольких взмахов вёсел снова исчезали, уходя всё дальше от берега в морскую даль, в которой уже не властны ни византийская армия, ни могучий военный флот. Где есть только море, огромное, живое и могучее, способное любой самый великий корабль разметать в жалкие щепки. И спасти утлое судёнышко, если люди в нём владеют языком моря, могут его понять и говорить с ним. К горящим двум кораблям ромеев подоспел один, потом другой из стоящих ближе всего в морском оцеплении дромонов, но и к ним тут же устремились насады русов, осыпая градом стрел, бронебойных и зажигательных, а потом так же отчаянно бросились на приступ: по пять – шесть небольших посудин на каждый дромон или хеландию. Полыхал огонь, звенели клинки, свистели вылетающие из кромешной тьмы стрелы, и горячая схватка вспыхивала с новой силой.

Однодревки и оставшиеся после схваток с ромейским флотом четырнадцать больших морских лодий, после трёх дней борьбы с ветром и течениями, несли свои отчаянные команды к родному Таврийскому берегу. Уже показалась знакомая вершина Митридатовой горы возле Корчева. Здесь ветер не доставал так, как в открытом море, волны были поменьше. Одна за одной входили лодьи в родной залив, и совсем обессиленные морем хазарские вои стали вываливаться прямо на холодный песок, чтобы прийти в себя после качки, которая была в этот раз гораздо сильнее, чем три месяца тому назад на пути к берегам Византии.

– Благодарность тебе, брат Ольгерд за то, что пробил окружение ромейское и дал всей дружине нашей из западни уйти, – молвил Игорь, когда военачальники в ожидании дальнейших распоряжений собрались вокруг князя.

– В том и Огнеяра заслуга, – ответил, как всегда рассудительно, варяжский темник. – Благодаря его смекалке, огненосные дромоны с хеландиями стерегли нас у шуйского берега, где мелководье чередуется с глубиной. Там вряд ли многие ушли бы.

– Да, когда после нашего совета Огнеяр предложил всё, о чём мы договорились, сообщить ромеям, я, признаться, дара речи лишился и не сразу уразумел, чего он хочет, – признался Игорь, в знак не то примирения, не то благодарности похлопывая крепкое плечо своего бывшего главного охоронца.

– Ты, княже, едва за клинок не схватился, – рассмеялся Борич. – Огнеяр-то мне свою задумку как раз на совете и успел изложить. Разумею, что на нашем пути вдоль Болгарского берега нас ещё не одна ловушка смертельная ждала, уверен в том. Ведь пленённый нами воин стратилата Фёдора из Фракиии рассказал, что перевозили их фракийскую дружину к берегу Царьградскому болгары на своих торговых судах.

– Да, по всему, поверили ромеи, что мы пойдём вдоль болгарского берега, а мы раз – и все в открытое море ринулись!

– Живыми вырвались, и то, слава Перуну, хоть и с потерями. Варяги твои без добычи остались. Ну, да ничего, разделим по-братски то, что имеем. Хазарские наймиты точно делиться не будут, – устало молвил князь, глядя, с каким проворством ещё несколько мгновений назад полуживые от морской болезни иудеи и исмаилиты с помощью набежавших собратьев опустошают лодьи и перетаскивают богатства в только им ведомые укромные места.

– То, что вои добычи лишились, целиком моя вина, – мрачно молвил исхудавший Ольгерд. – И из твоей доли, княже, я брать не стану. Пока ворочались, я подумал: может, пойдём на богатые кавказийские грады, и там своё возьмём?

– Да, места там богатые, – в раздумье молвил Игорь, невольно вспоминая свой такой удачный в начале, а потом столь плачевно закончившийся поход на Хвалисское море, чем-то напомнивший нынешний. – Только мне с греками поквитаться надобно. Долги-то за ними остались. Сей поход на Византию пока закончен, и уговор наш с тобой и твоими воями тоже. Кое-что я всё-таки велю выдать из добычи, а там сам решай: на Кавказ пойдёшь, или ко мне в Киев обратно, или домой воротишься…

– Пустым на море Варяжское точно не ворочусь, – вызывающе блеснул очами Ольгерд. – И они тоже, – указал он на своих варягов. – На Барду пойду! Возьмём Барду, собратья? – оборотился темник к воям.

– Верно, темник!

– На Кавказ!

– Ольгерду слава! – Уста северных воев расцветали улыбками в предвкушении нового похода, в котором они поквитаются за утраты и возьмут достойную их добычу.

– Только передохнём малость, соберёмся с силами. Дозволишь нам тут, в Корчеве, пока остаться?

– Да оставайся, сколько хочешь! – с радостью молвил Игорь, довольный тем, что в Таврике будет надёжный воинский гарнизон.

Бодрич и Огнеяр в стороне от Игоря и Ольгерда негромко вели свои разговоры.

– Как тебе удалось передать ромеям наши намерения, да так, чтобы они поверили? – с любопытством спросил старый охоронец.

– У меня, брат Борич, то ли от названного отца Руяра, то ли от родного отца Божедара, с детства есть чутьё особое, изведывателей чую, как собака дичь. Приметил я двоих из тех, что на вилле, где мы с Ольгердом обитали, старались весьма нам услужить. Вот при них и затеял я спор с Ольгердом, как нам лучше пробиваться по мели вдоль шуйского берега, а для отвода глаз послать четыре – пять больших лодий в сторону открытого моря. На следующий день пропали оба услужливых грека, будто в воздухе растаяли. Уразумел я, что сработала ловушка.

– Да, брат Огнеяр, есть в тебе косточка изведывательская!

– Только лепше, чтоб князь про то не ведал, – упредил полутемник. – Он мне никак дружбу с нашими изведывателями простить не может, хотя сия дружба не раз ему жизнь спасала. – Так же негромко ответил бывший княжеский охоронец.

Глава седьмая
Наследник

Лета 6449 (941), Киев

– Отчего сияешь весь, будто новый шеляг? – недовольно буркнула княгиня, когда Свен предстал перед ней.

– Сын у меня родился… – смущённо потоптался у порога молодой воевода и сверкнул зеленоватыми очами, не в силах скрыть радости.

Ольга ошеломлённо воззрилась на Свенельда, не в силах произнести ни слова, только глубокие прерывистые вздохи вырывались из её груди.

Точно так она глядела на него в прошлое лето, когда бывший стременной Игоря вдруг без околичностей заявил, что хочет жениться.

У княгини тогда потемнело в очах, и она вынуждена была опуститься всем крепким телом в широкое резное кресло.

– Да что ж это такое, чем я так Господа Вседержителя прогневила?! – выдохнула она одновременно с гневом и отчаянием в голосе. – Муж бесстыдно с любовницами тешится, а любовник жениться надумал!?

– Оттого и надумал, чтоб пересудов лишних избегнуть. Да и пора мне семью заводить, как всякому мужу положено, наследник мне нужен, чтоб не прервался род… – решительно молвил Свенельд.

– Ну да, и тебе, и Игорю, всем вам, мужам, наследника подавай, а до жён вам и дела нет! – всхлипнула в отчаянии Ольга и отвернулась. – Кто она? – вопросила княгиня, чуть уняв слёзы.

– Миланка, – кратко молвил Свенельд.

И опять волна негодования и обиды с головой накрыла княгиню. Миланка, неуёмная стрекотуха с вечно удивлёнными очами, непомерно быстрая, как будто их не одна, а три сразу, эта самая шустрая девица умудрилась увести у неё из-под носа Свена… Женская ревность, чувство собственности на того, кого считала своим, и вот…женится, значит, опять придётся делить его с кем-то, как прежде Игоря…

– Подите прочь! – велела, заливаясь слезами, княгиня.

Свен сразу же удалился. Исчезла из терема и Миланка. Больше княгиня о ней не вспоминала. И вот нынче – у Свена родился сын…. Ольга не знала, что подобное известие может принести столько боли и горечи.

Каменные своды давили сильнее, чем обычно. Раньше она мечтала о настоящем каменном тереме, о каких сказывали словоохотливые купцы и заморские посланники, жизнь в которых представлялась волшебной и счастливой. Теперь же, когда по её просьбам, в лесу за Киевом возвели каменные палаты, счастья совсем не прибавилось. Единственной отрадой были тайные горячие ночи с молодым княжеским стременным, которые как-то скрашивали постылую жизнь Прекрасы-Ольги. И вот новые удары женской судьбы-обманщицы. Свен женился и у них с ненавистной теперь Миланкой родился сын… И что она может сказать или сделать против?

Ольга вышла на деревянную террасу, тянущуюся почти вдоль всей стены терема со стороны реки. Зачарованный осенний лес с подпаленной жёлто-красным огнём листвой, готовой вот-вот сорваться с погрустневших от холодного дождя ветвей. Тоскливая сырость, запах мокрой листвы, грибов и плесени, зябкий хлад стрибожьего дыханья охватили тело и самую душу. Как же холодно и сыро в ней, истерзанной женской душе, которой нет утешения в главном для жён предназначении – детях и любимом муже. Никакие молитвы, никакой новый бог и вера не могут одолеть этой сырой смертной тоски, от которой, как и от наступившей осени, нигде не укрыться, – ни в деревянных хоромах, ни в каменных теремах.

Стараясь ничем не выказать обиды и раздражения, Ольга вернулась в светлицу к терпеливо ожидавшему её Свену. Он знал, что княгине надо дать время обдумать и принять услышанное.

Подойдя к стоявшему на столе ларцу из красного дерева, Ольга достала из него серебряный перстень.

– Вот, возьми. Это для твоего сына. Подарок… – отрывисто молвила она.

Свен благодарно поцеловал руку, а потом неожиданно крепко обнял пытавшуюся отстраниться княгиню.

– Я, как любил, так всегда и буду любить тебя, помни об этом! – горячо зашептал он, стискивая Ольгу в объятиях и шепча нежные слова, от которых у неё мигом обмякло тело и голова пошла кругом.

В Ильинской церкви на Подоле шла заутренняя служба. Внутри деревянной храмины слева стояли скамьи для жён, справа для мужей. С правой стороны только треть пространства была занята скамьями: мужи-воины предпочитали вести беседу с Христом стоя. Убранство было довольно скромным, характерным больше для церквей Рима, нежели пышных – с иконами и златом – Божьих храмов Константинопольской епархии.

Княгиня сидела, как обычно, впереди в своём удобном берёзовом кресле с отделкой из перламутра на подстеленной мягкой подушечке из бархата.

Ольга не знала латыни и не понимала большей части проповеди, но сам уверенный и хорошо поставленный голос пастора Бремера, то воспаряющий под высокие своды храмины, то опускающийся до хрипловатой доверительности, всегда зачаровывал и успокаивал. Слушая переливы молитвенной речи, она вспоминала, как приходила сюда ещё к пастору Витольду Моравскому, как приняла Христову веру и обряд крещения. Обычно это помогало справиться с дурным настроением и изгнать из души тоску. Однако сегодня ни воспоминания, ни молитвы не могли избавить от тяжких, как надгробные камни, мыслей и бездонной пустоты в душе.

Когда служба закончилась, Ольга осталась сидеть в кресле.

Уразумев её состояние по хмурому лику, Бремер одними очами дал знак помощнику Густаву, и тот, отвесив поклон, вышел из храмины, тихо поторапливая задержавшихся прихожан.

– Что стряслось, дочь моя, отчего твои очи таят печаль? – негромко и участливо спросил пастор, присаживаясь на скамью рядом.

– Я устала, святой отец, – так же тихо, глядя неподвижными очами перед собой, молвила княгиня. – Пусть Господь Всевышний простит меня, – перекрестилась она, – но я, наверное, так грешна, что мои молитвы не доходят до него…

Пастор помедлил с ответом. Он многое знал об Ольге, её муже и окружении, и не только потому, что она исповедовалась у него. Потом осторожно, словно пробуя неокрепший лёд, молвил мягким голосом:

– Порой нам кажется, что Господь отвернулся от нас, но поверь, дочь моя, это не так, Он всегда слышит наши мольбы…

– У меня нет больше сил. У всех жён, даже у прислужниц, дети, любящие мужья, а я никому не нужна… – горькие слёзы заискрились в очах княгини, готовые скатиться по ланитам, и она утёрла их мягким платом.

«Ах, вот она о чём» – понял Бремер.

– Нам не дано знать замыслов Божьих, мы не ведаем, как и зачем он двигает наши судьбы, замысловато переплетая их, как корни дерев. Мы просто вручаем Ему, Вседержителю, себя всецело, и не должны колебаться! – с каждым словом пастор говорил твёрже и увереннее.

– Всё так, отче, но я не вижу никакого выхода и даже просвета, потому что время безвозвратно ушло, и ничего не изменить и не исправить… – с тяжкой обречённостью вздохнула Ольга.

– Человек бренный может лишь желать и предполагать, но решает и располагает только Он! – пастор указал перстом в высокий потолок, где на цепях крепился тяжёлый хорос с многими свечами. – Не пытайся отследить пути и дела Всевышнего, Он сам управит всё, как надо. Просто верь, дочь моя, молись и надейся, ибо лишь Господь, и только Он может свершить чудо! Амен! – благословил он княгиню.

– Благодарю, отец Бремер, вот пожертвование на нужды церкви, – Ольга протянула пастору мешочек с монетами и поднялась. От мерной, источающей уверенность речи духовника ей стало чуть легче, хотя тяжесть никуда не делась.

– Господь непременно явит свою милость тому, кто в него верует! – ещё более уверенно проговорил на прощание священнослужитель и раскланялся с Ольгой.

– Ты точно знаешь, что отец будущего ребёнка – князь Ингард? – вперил тяжёлый взор в своего помощника Бремер.

– Точно не скажет никто, падре, но князь Мал утверждает, что сведения верные, полученные от челядина, прислуживающего в том лесном тереме, где часто гостит князь Ингард. У него уже есть дочка от той жены…

– А как они узнали, что теперь жена тяжела именно мальчиком? – усомнился Бремер.

– У бабок-повитух свои приметы, – вид чрева, самочувствие и предпочтения матери в еде во время «тяжести» и прочее, что только им ведомо.

– Ты хоть понимаешь, Густав, что в случае ошибки княгиня не только отвернётся от Христовой веры, которая уже колеблется в её очах, как пламя зыбкой свечи, но и князь, в лучшем случае, вышвырнет нас вон из Киева.

– А в худшем? – глухо спросил помощник.

– А в худшем нас просто убьют, брат Густав, – холодно ответствовал Бремер.

Начальник княжеской охороны Борич, стоя на Перуновой горе, неотрывно глядел в пламя неугасимого кострища. Уже по-осеннему холодный ветер шевелил крепко тронутые сединой волосы, намеревался проникнуть под одежду, но Борич того не замечал. Живые языки Огнебога сплетались в чувствах и воспоминаниях с жарким пламенем горящих лодий Киевской дружины под Царьградом. Этот смертельный, жадно пожирающий просмоленное дерево и живую человеческую плоть огонь продолжал настигать тех, кто, спасаясь от него, прыгали в воду. А потом в ответ горели дома, дворцы и церкви византийской Вифинии, Пафлагонии, Никомидии и прочих земель ромейских, стенали женщины и дети, падали замертво молодые и старые мужи, осмелившиеся стать на пути горящих праведной местью воинов князя Игоря…

Сухая морщинистая длань легла на плечо воина, но тот даже не шелохнулся, только чуть погодя, словно отвечая на молчаливый вопрос, глубоко вздохнул:

– Тяжко, отче Велесдар, сколько добрых воев сгинуло…

– У тебя словно очи на затылке, ведь не глянул даже.

– Я княжеский охоронец, отче, на одни очи только полагаться не имею права.

Они постояли, молча.

– Верно. И князю ты не раз добрую службу сослужил, сберёг его от греческого огня, – снова тихо промолвил волхв, который без труда зрел в Вечном Огне то, что видел сейчас охоронец.

– То, скорее, вы с Великим Могуном, да сам Отец-Перун князя от беды сохранили, – ответствовал Борич, оторвав, наконец, взор от костра и поглядев на Велесдара.

Кудесник поднял бровь, ожидая разъяснения.

– Перед самым выходом в Суд, налетела наша ладья на вершину подводной скалы, да так пропорола днище, что пришлось пересаживаться на другую, и мы не успели поднять хоругвь княжескую. То и оказалось спасением, когда греки стали жечь наши суда огнём, да не ведали, точно, на каком князь находится. Мы и ушли от их огнемётных хеландий. – Скулы охоронца так крепко сжались, что, казалось, сейчас затрещат и рассыплются зубы. – Я ведь, отче Велесдар, два похода гибельных пережил, – когда на Хвалисское море ходили, и вот теперь на Царьград… Тяжко сие пережить, отче, – с болью молвил воин. – Домой воротились, я, простой охоронец, никому в очи глядеть не могу. А князю каково? К тому ж против ослабевшего льва иные начинают свой голос поднимать. Вон из Нов-града вести дошли, что тамошние купцы с боярами власть норовят захватить. Брат Олегов, Андрей – сын Вадима Храброго, давно о том помышляет. Выходит, нужно о том Ингарда упредить, иначе беда может случиться, и кровь снова пролиться. Но тогда князю придётся покарать Олегова брата, – ещё сильнее нахмурился Борич.

Слова, что произнёс волхв, не сразу дошли до озабоченного охоронца, а когда дошли, то мигом вырвали его из объятий горьких воспоминаний и тяжких дум.

– Князю наследник нужен, вот что сейчас самое важное…

Борич в растерянности воззрился на Велесдара, но тот сосредоточенно глядел в неугасимое пламя, и уста его не то тихо произносили молитву, не то творили вещее заклинание. Чуткий охоронец не знал, к какому из трёх миров обращается старый кудесник, но ощутил важность сего обращения и тихо, будто тень, отступил в сторону, дабы не мешать священнодействию.

Уходя с Требища, воин чуял, что в нём что-то переменилось. Горечь поражения и утраты многих сотоварищей несколько отступила перед некой важной задачей. Он ещё не мог уразуметь, какой, но понимал, что не просто так волхв обронил свои слова именно ему, Боричу. Уж он-то добре ведал, что волхвы тем и отличаются от прочего люда, что могут зреть перетекание невидимых потоков из яви в навь и обратно, и зреть в единстве нескончаемую цепь времени. Выходит, Велесдар дал ему поручение, которое он, Борич, непременно должен исполнить, и поручение столь значимое, ради которого он, возможно и пришёл в сей явский мир.

Когда Борич вошёл в гридницу, Игорь мерил шагами широкие половицы. Хорошо знавший князя уже много лет, сотник понял, что разговор предстоит серьёзный.

– Вот что, Борич, – начал, остановившись, Игорь, явно волнуясь и подбирая слова. – Тут, разумеешь, такое дело, которое никому, кроме тебя, я поручить не могу. Дело тайное, и ни одна живая душа, кроме нас с тобой да нескольких самых верных людей, про него знать не должна.

– Клянусь отцом нашим Перуном, никто про твоё тайное поручение, княже, не узнает, – твёрдо ответствовал воин.

Игорь вспомнил, сколько раз необычайное чутьё Борича спасало им обоим жизни в миг нежданной опасности.

– А тебе что, ведомо, какое именно поручение я хотел дать? – пронзительно воззрился на охоронца князь.

– Мне сие поручение уже ранее дано было, и я лишь о том мыслю, как его лепше исполнить, – негромко молвил Борич.

– Кем же дано? – ещё более удивился Игорь.

– Богами нашими, – всё так же тихо, без особого выражения, но уверенно молвил воин. – Свою часть дела я уже обдумал и подготовил. За тобой теперь черёд, княже. Убеди княгиню на сколько там надо времени укрыться в загородном тереме каменном, охрану я сменю, поставлю самых верных и молчаливых.

– А как я скажу…, – Игорь хотел назвать имя, но осёкся, и только покачал головой. – Ведь убиваться станет…

– С жёнами, княже, только ты можешь решить, и сейчас благоволенье божье на то даётся. Не простят они нам, коли оплошаем. И тут мы все согласно действовать должны, как в настоящем бою…

Лета 6450 (942), Киевщина

Весна хороша повсюду, но особо радуются ей огнищане, – сочной траве, новой листве, дружным, зеленеющим живой щёткой всходам яровых. Коровы и лошади, овцы и своенравные козы, оголодавшие за зиму, наконец-то пасутся на свежей зелени, только глядеть надо, чтоб не оторвались и не потравили всходы на поле.

У огнищанской землянки, то присаживаясь на широкую растрескавшуюся колоду, то вновь вскакивая, взволнованно прохаживался по двору молодой русоволосый муж. Два мальца-погодка трёх и двух лет возились у лужицы, запуская в ней берестяные кораблики.

Под летним навесом на лаве сидел худощавый чуть сгорбленный старик, весь белый и морщинистый, с крепкими натруженными руками.

– Может, надо было-таки повитуху привезти? – с беспокойством в голосе спросил старик.

– Живена сказала, что сама справится, как с Овсениславом ходила, всё ладно было, так и теперь… Да и поздно уже, схватки начались, – вздохнул муж.

Старик, не в силах более ждать, поднялся и пошёл к реке, где остановился на мостках и стал глядеть в воду.

Вдруг со стороны леса подул весенний молодой ветер. Словно пробуя свою силу, он подогнал одну – другую волну, рванул с неё верхушку, а потом помчался к растущим у землянки деревьям и заскользил среди них, играя ветками.

Старик вздрогнул и повернулся на мостках: ему почудилось, что Стрибожич принёс ему детский крик. Нет, видно не почудилось, потому что сидевший на колоде сын вскочил и бросился в землянку.

Вскоре он вышел, держа на руках младенца, который криком оглашал окрестья.

Удивлённый Стрибожич перестал трепать верхушки яблонь и вишен и нежным дуновением тронул розовое обнажённое тельце с только что завязанной, ещё в сукровице пуповиной.

– С третьим сыном тебя, Звенислав! – дрогнувшим голосом молвил старик. – Пусть в него войдёт сила, крепость и здравие, на жизнь счастливую в продолжение рода Лемешей! Слава Даждьбогу и Велесу! Слава пречистой Макоши! Вышеслав, Овсенислав, подите, поглядите на братца! – кликнул он.

Малыши нехотя бросили возню у лужи.

– Плачет… – проговорил младший, с некоторой опаской глядя на голосящего мальца.

– Ты такой зе был, и я… – уверенно заявил старший.

Стрибожич, прошуршав что-то нежной листвой, резво умчался в поле колыхать пшеничные всходы, и игра зелёным полем нравилась ему не меньше, чем водой на реке.

Звенислав понёс новорожденного матери, чтобы Живена покормила сына после первой в его жизни короткой прогулки.

Спустя седмицу, уверившись, что всё ладно с роженицей и дитятком, старый Лемеш, управляясь с сыном в коровнике, молвил ему:

– Рад я за тебя, сынок, и за Живену рад, тебе третьего сына, а мне внука подарила, да ещё так легко сама родила, все живы и здравы, слава Роду Всевышнему!

– Так, отец, Живена у меня молодец! – тепло улыбнулся Звенислав.

– Помню, как ты с ней на Торжище Киевском познакомился, когда мы с тобой зерно продавать возили…

– Я с ней раньше встретился, отец, на праздновании Овсеней. Глянулась она мне, и решил я силушку свою показать, вышел бороться с самым крепким силачом.

– И что?

– Ничего. Одолел меня тот силач, да ещё так оземь хватил, что я еле поднялся. И не только боль в голову ударила, но и стыд великий перед девицей, что на меня глядела. Сбежал я с того празднества домой.

– Это когда ты с плечом ушибленным приехал? – вспомнил Лемеш.

– Да. И только через лето на Торжище с ней встретились, и опять я не знал, куда от стыда деваться. А она сама подошла, заговорила, куда ты, спрашивает, тогда пропал, как в воду канул, я тебя искала… А я, глупый, целое лето мучился!

– Так, сыне, жёны мыслят совсем по-иному, нежели мужи. И не ведомо, за что жена полюбит сильнее – за силу, либо, напротив, за слабость. Меня, скажем, мать твоя подобрала зимой в лесу замерзающего и со сломанной ногой, отогрела, и хоть росточка малого, в свою избушку притянула, – очи старика подёрнулись пеленой воспоминаний. – Я отчего так радуюсь, сынок. Никогда тебе не сказывал, а теперь уже можно. Мать-то твоя при родах померла…

– Знаю, отец. Первенец в сорок лет – это слишком тяжело.

– Не в том дело, что сорок. Она перед тем, как мне за повитухой ехать, поведала, что у них в роду все жёны при родах помирали. И мать её, и бабка, и прабабка, и рожали они всегда девочек. Видно, когда мать Макошь пряла нить судьбы её рода, в помощницах была Недоля, что каждый раз рвала сплетённую пряжу. И мать твоя оттого долго замуж не выходила, что помирать не хотела…

– А за тебя отчего вышла? – глянул на отца Звенислав и, оставив работу, облокотился на держак вил.

– Не знаю, приглянулись мы друг дружке крепко, прилипли один к другому, будто два мокрых листка. – Старый Лемеш тоже остановился. – Я – то не ведал, а она, может, надеялась, что минет судьба её долю, может, меня пожалела, что мой род без наследства остался… А может просто любовь оказалась сильнее смерти… Жизнь извечно со смертью борется, и побеждает токмо через продолжение Рода. Вот и мать твоя осознанно пошла на смертельную схватку с Марой, и одолела её, родив тебя. Выходит, и проклятье своего рода преодолела. Молодец ты вырос славный, она бы порадовалась. А особливо, когда ты женился, теперь вот и внуки пошли. Только всё одно, сынок, я за тебя боялся, а тем паче за Живену, хоть она другого рода, да мало ли… А сейчас уже могу вздохнуть спокойно, жизнь-то наша продолжается, – с великим облегчением молвил огнищанин, просветлев улыбкой на морщинистом лике. – Едва не оборвалась нить рода Лемешей, а теперь вон, аж четверо мужиков, я уже не в счёт! Боги наши пресветлые и Триглав Великий нам завсегда в помощь были, оттого мы их чтить должны. Мне вон уже восемь с лишним десятков, а я ещё здрав и крепок, и с вами, молодыми, пребываю в радости… Где Живена-то с мальцом?

– Да на солнышке, кормит Младобора. Схожу к ней. – Пошли, Вышеслав, к мамке! – позвал он старшего сына, который забежал со двора с хворостиной, которой гонял гусей.

Едва огнищанин молвил сие, как послышался лай собак и одновременно топот конских подков. Всадник остановился, послышались голоса. Гость о чём-то вопрошал, Живена отвечала ему. Звенислав поспешил к незнакомцу.

– Куда это ты, Борич, спозаранку собрался? – спросил старый конюшенный, подводя княжескому сотнику гнедого, с тёмными подпалинами на крепких ногах коня.

– Да как всегда, дед Корней, сыскать в чистом поле ветер полуденный, да на аркане князю-то и доставить. Только дело сие тайное, гляди, не проговорись, – серьёзно молвил сотник, бегло, но внимательно оглядел скакуна и, убедившись, что конь и сбруя в порядке, вскочил в седло.

– Вот хитрец, никогда не признаешься, куда и зачем едешь, – усмехнулся старик. – А я ведь не просто так спрашиваю, коли далеко собрался, так может сменного коня возьми, особенно если назад не пустым поедешь, и сколько овса в торбу насыпать…

– По правде говоря, дед Корней, куда я еду, пока и сам не ведаю, зато зачем, очень даже знаю… – так же загадочно в своей манере ответил Борич и выехал за ворота. Постояв немного, будто прислушиваясь к чему-то, охоронец тронул коня и двинулся к восточным – Хазарским воротам. Переправившись через Непру на левый берег, Борич сначала поскакал по Киевскому шляху, а потом свернул полуденнее, где вдоль реки и её притоков там и сям раскинулись рыбацкие и огнищанские поселения. Обогнув какой-то перелесок, въехал на возвышенность и невольно залюбовался открывшимся видом. В зелёной низине выделялись почти правильные квадраты пашни, покрытые сочными всходами яровых. Ошую небольшая река была второй межой, а от неё тянулся лесок, обозначавший дальний предел поля. Свежий весенний дух, напоённый запахами разнотравья, шальной божественной живой вливался в лёгкие. Весна! – даже видавшему виды немолодому уже воину стало на мгновение легко и свободно. Может, ещё и оттого, что часть важного дела успешно решилась, однако предстояли не менее ответственные задачи, которые непременно нужно соединить и связать воедино, иначе… О том, что может быть как-то иначе, Борич запретил себе даже думать. Княжеский охоронец некоторое время просто глядел на живописную долину. Утоптанная тропка от реки подсказала, где искать жилище. Вон и землянка в укромном месте, дальше постройки для скота, видно, однодворцы, – рассудил воин, поглаживая крутую выю своего гнедого. – Доброе место, – снова не то сам себе, не то коню, молвил охоронец и неспешно стал спускаться к огнищанской землянке, скрывающейся за молодыми деревьями.

Почуяв конскую поступь, два пса прекратили возню, навострили уши и ринулись навстречу, громким лаем упреждая хозяев о чужаке. Под летним навесом, укрывавшим небольшую печь и длинный стол, на лаве, на которую падало солнышко, сидела молодая жена и кормила грудью младенца. Рядом возился мальчонка лет двух.

Борич соскочил с коня и, не обращая внимания на собак, которые едва не хватали его за сапоги, слегка поклонился хозяйке.