Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 291 (всего у книги 331 страниц)
Отлежавшись, как медведь в берлоге, в лесной, покинутой отшельником избе, уже больше месяца Нерадец не мог сколотить новую ватагу. Калики разбежались кто куда: иные подались в Москву, иные в Чернигов, а иные в Новгород. Хорошенько поразмыслив, Нерадец решил, что и ему путь один – в вольный Новгород, а в других местах лучше не показываться. В Новгороде легче сыскать нужных людишек, в Новгороде и князь – ее голова, а без головы тело – все равно что лодка без весла. Это уж Нерадец знал по себе. Какая ватага не развалится без атамана? А нынче Новгород и вовсе без князя…
Из-под Москвы в Новгород путь был не близок и не прост. Лежал он северными реками да речушками, озерами да волоками – и все с гостями из разных неблизких мест. Тому золотишко дашь, другому, а иному только посулишь – и то ладно. Наскучило Нерадцу вихлять среди людей. С этаким-то кладом в поясе – да вместе с другими оборванцами натягивать на лодке паруса?!
Пришел он как-то на верхнем волоке в шатер к новгородскому гостю Войку Елизаровичу, поклонился ему и повел разговор издалека о том, как выгодно заниматься гостьбой и куда лучше всего податься с товаром: на север ли – к германцам, или на юг – к булгарам или бухарцам.
– А это по товару, – разомлев от обильного ужина, добродушно ответил ему Войк Елизарович. – Мы гостьбу ведем так: с севера везем то, чего нет в Булгарах, а из Булгар – товар, ходкий у нас, на севере… На то она и гостьба.
И, помолчав, добавил:
– Хороший товар сам себя хвалит. Цена по товару, и товар по цене… Сразу видно, что человек ты не наш. Аль всерьез решил заняться гостьбой?
– Решил, Войк Елизарович, решил, – смиренно проговорил Нерадец. – Да вот беда, не знаю, с чего начать?
– А начни с малого. Купи у меня булгарский ковер. Купишь у меня – в Новгороде продашь.
Так сказал Войк Елизарович, забавляясь беседой, а сам про себя подумал: откуда у этакого оборванца золотишко?
– Беру у тебя ковер, – вроде бы тоже шутя, подыгрывал ему Нерадец.
Войк Елизарович совсем развеселился:
– А чем платить будешь?
– Это уж не твоя забота. Называй цену.
Удивился Войк Елизарович да с удивленья-то и продешевил: назвал ту же цену, за которую взял ковер в Булгаре. Думал – шутит мужик, просто так от безделья забавляется. А Нерадец – бух ему из ладони увесистую гривну.
– А теперь как?.. Золото – тебе, ковер – мне. Ну, получится из меня гость?
Войк Елизарович поначалу обиделся, а потом рассмеялся:
– Ну и ловок ты, бес. Хочешь ко мне в помощники?.. В то, что золота у тебя много, я не верю. Зато знаю точно – голова на месте. По рукам?
– По рукам, Войк Елизарович!
Так Нерадец обосновался в лодейной избе хозяина. Войк Елизарович спал на лавке, а Нерадец – под лавкой, на собственном ворсистом ковре. Теперь он уже не натягивал паруса и не натирал себе руки веслом до кровавых мозолей. Войк Елизарович покрикивал на гребцов, покрикивал на гребцов и Нерадец. Весело, ходко шли лодии – Нерадца боялись, старались ему угодить… Скоро и хозяин почувствовал крепкую руку своего помощника. Уж и не радовался этакому приобретению, да что поделаешь: на лодиях распоряжался Нерадец, от Войка Елизаровича все нос поворотили. Что ни прикажет Войк Елизарович, бегут переспрашивать у Нерадца. Одного его только и слушались.
Скоро Войк Елизарович вообще перестал появляться на людях, перепоручил Нерадцу все свои заботы. Сам целыми днями и ночами валялся на лавке, спал или сидел, свесив босые ноги, на борту лодий.
Как-то утром, когда Войк Елизарович уж очень долго не показывался из избы, заглянул к нему лодейный староста. Хозяина не было в избе. Стали искать и кликать его повсюду. Так и не нашли. Будто в воду канул.
– А что, как и впрямь свалился за борт? – сказал Нерадец. Уж он-то точно знал, что Войкушка кормит рыб у Вышнего волока: сам скинул его в воду.
Выслушав Нерадца, лодейный староста почесал за ухом и вызвал сотника из охраны. Сотник тоже почесал за ухом, но ничего придумать не смог.
Тут кто-то сказал:
– А не оставить ли Нерадца за хозяина? Человек он толковый, с жилкой. Доведет нас до Новгорода, а там поглядим.
Нерадец пообещал сбежавшимся со всех лодий на берег мужикам, что волю их исполнит и лодии до Новгорода доведет. В Новгороде же всяк себе хозяин: хошь – оставайся с Нерадцем, а не хошь – ступай на все четыре стороны.
Предложение Нерадца мужикам понравилось – никто и спорить с ним не стал. Вернулся он с берега на головную лодию хозяином. И стал приглядываться, примеряться – кто пойдет, кто не пойдет в ватагу. С каликами Нерадец – решил больше не связываться. В Новгороде народ лихой, вольный, калик не жалует, оборванцам не верит.
На последнем волоке Нерадец сказал мужикам:
– Вот что, мужики, скоро будем мы с вами в Новгороде. Старого вашего хозяина бог прибрал, к иному какому вы не пристали. Ежели у кого есть охота, приставай ко мне.
– Это к кому же – к тебе? – сказал кормчий. – Будто в ватагу набираешь?
– А коли и в ватагу? – осмелел Нерадец. – Видали, сколь у меня золота?…
– Видали!
Мужики нерешительно переминались, прятали друг от друга глаза. Чудно как-то получается. Сколько годов верой и правдой служили своему хозяину, а тут вмиг ничего не стало. Стоит у кормовой избы лихой мужик со шрамом во все лицо и соблазняет воровским ремеслом.
– А ты видал, как воров на площади кнутами бьют? – спросил один из мужиков.
– С твоим умом только в горохе сидеть, – весело отозвался Нерадец.
Все засмеялись.
– Так как же порешим, мужики? – вконец смелея, спросил Нерадец.
Мужики молчали.
– А что, как мы тебя – да посаднику с рук на руки? – сказал с ехидцей кормчий.
– Оно можно, – закивали мужики, обрадовавшись неожиданно найденному решению. И придвинулись к Нерадцу.
Сзади уже лихо кричали:
– Чо глядите? Вяжите его!..
Нерадец побледнел, сунул руку за пазуху, в ладони сверкнул острой сталью испытанный нож.
– Не помутясь, и море не уставится…
– Не жди мира.
– Бей его!
По венцам Нерадец ловко вспрыгнул на верх лодейной избы. Мужики побежали за шестами.
– Это он нашего Войка порешил! – кричали мужики. – Душегуб!..
Гребцы бросили весла, все столпились на сильно осевшей корме. Другие три лодии, ушедшие вперед, тоже стали разворачиваться, оттуда слышались крики и брань. С лодии на лодию перекликались:
– Об чем шум?
– Почто стоите?
Нерадец понял, что пора уносить ноги: рано или поздно, а мужики снимут его с избы. Да вот куда податься? Со всех сторон скалятся на него озлобленные хари. Только у самой кормы никого не видать.
Вступив назад, он повернулся к мужикам спиной, вскинул руки – и прыгнул в темную воду. Течение тут же подхватило его, повертело и отнесло к берегу. У берега было глубоко, в затишке темнели страшные омуты. Но Нерадец воды не боялся – плавал он хорошо. Нырнув, задержал дыхание и, в несколько гребков перемахнув через омут, ткнулся лицом в прибрежный песок.
На берегу было тихо; в траве стрекотали кузнечики.
Нерадец вскарабкался на бугорок, огляделся – купецкие лодии все дальше относило крутым течением. Мужики расходились с кормы, гребцы садились за весла.
«Знать, по судьбе моей бороной прошли», – невесело подумал Нерадец. Было ему от чего приуныть. Как мужики-то его!.. Знать, не с того краю взялся.
Но долго грустить да казнить себя Нерадец не умел. Не повезло здесь, повезет в другом месте, решил он и развел костер. Обсушившись, поискал в лесу ягод, пожевал их, чтобы утолить голод, и двинулся вдоль берега, зная наперед, что места здесь людные: рано или поздно, а набредет на человеческое жилье. И верно – к вечеру тропинка раздвинулась, и на краю широкой заводи показалась приземистая изба с тесовой крышей и высокой завалинкой. На завалинке сидела баба и трясла на руке ребенка. Во рту у ребенка торчала тряпица с жеваным хлебом.
Скинув шапку, Нерадец приветливо поздоровался с бабой.
– Хозяин-то дома ли?
– А где ж ему быть? Вот и хозяин, – сказала баба и указала рукой на заводь. Там, на бережку, большой и грязный мужик смолил лодку.
– Челом да об руку, – приветствовал Нерадец мужика. – Бог на помочь с силой!
– Твоей молитвой, как клюкой, подпираюсь, – сердито пробормотал мужик, подымая на Нерадца мутные глаза.
– Чего серчаешь? – улыбнулся Нерадец. – Аль обидел кто?
– Меня обидишь, – зловеще протянул мужик.
– Да в чем беда?
– А в том, что с завтрева идти мне по миру с женой и ребенком… Украл кто-то у старосты кобылу, а староста пожаловался на меня да послухов подговорил…
– Худо, – сказал Нерадец. Помолчав, спросил; – А лодка тебе для какой же надобности?
– Ишь, въедливый, – выпрямился мужик и провел рукавом рубахи по вспотевшему лбу. – На лодке пойдем мы в Новугород к боярину, пожалуемся на тиуна. Пущай рассудит.
– Боярин тя рассудит, – ухмыльнулся Нерадец.
– За правду бог.
– Ха, суд прямой, да судья кривой, – поддразнил мужика Нерадец. – Зовут-то тебя как?
– Мошкой кличут.
– А меня Нерадцем. Не судись, Мошка, помяни мое слово: тяжба – петля, суд – виселица. Давно я по земле хожу, много истоптал лаптей, а правого суда еще не встречал…
– Да сам-то ты откуда?
– Сам я человек вольный, – не стал таиться Нерадец. – Нет надо мной ни князя, ни боярина. Куда хочу, туда иду. А где и ножичком поиграю…
– Смелый ты, однако, мужик, – покачал головой Мошка. – Тут давеча купцы проплывали, не про тебя ли сказывали?
– Может, и про меня.
– Смелый, – повторил Мошка и, склонившись над лодкой, стал широкими взмахами тряпицы размазывать по днищу смолу.
Нерадец присел рядом на корточки. Когда мужик выпрямился, попросил у него тряпицу:
– Давай помогу. Уморился, поди…
То ныряя в резвые чешуйчатые волны, то выныривая, лодка шла вдоль берега, в тени склонившихся над водой серебристых ив. Мошка сидел на корме и греб рулевым веслом, на носу устроилась Мошкина баба, Прося, с ребенком, укутанным в холстину. Нерадец сидел посередине; ему была главная забота – работать в два весла. Нелегкая досталась ему должность на Мошкиной долбленке, а все равно на душе стало посветлее: хорошо они с вечера управились с Мошкой, крепким мужиком оказался его новый знакомый. А дело-то было не пустяковое: тиун при мече да отрок с копьем…
Нагрянули боярские прихвостни сразу после обеда, едва успел Нерадец последний раз скребнуть ложкой по дну миски. Дверь распахнулась от сильного толчка; заслоняя низкий проем, в избу ввалился тиун, злой с перепоя, горластый и толстый. Плюхнувшись на лавку, вытянул жирные ноги в заляпанных грязью сапогах, ощупал стоявшую возле стола Просю поросячьими похотливыми глазками:
– Сымай, хозяйка, сапоги!
Прося засуетилась, заохала, сунула ребеночка в люльку, опустилась перед тиуном на колени.
– Сымай, сымай, – поторапливал ее тиун. – А ты, Мошка, неси мне меду.
Смиренно сложив руки на животе, Мошка повинился тиуну:
– Нет у меня меду, батюшка. Сам видишь – бедно живем.
– Ну а коль нет, все едино ступай, – рявкнул тиун. – И ты ступай, – обратился он к Нерадцу. – Чего глаза пялишь?..
– И мне уйти, батюшка? – робко спросила уже скинувшая с него сапоги Прося.
– А ты останься, – приказал тиун. – Ты мне по надобности… Кшыть, кшыть! – погнал он мужиков.
Мужики вышли. У Мошки лицо перекосило от бессильной злобы.
За дверью послышалась возня. Баба причитала:
– Да что же ты, батюшка, делаешь?.. Побойся бога – дите ведь в люльке…
– Молчи, дура, – рычал тиун.
Мошка вдруг побледнел, схватил топор и, плечом выбив дверь, ввалился в избу. Не замахиваясь, ткнул топором в жирный тиунов затылок, раскроил его надвое…
Отроком занялся Нерадец. Сбив ничего не подозревавшего мальчонку с коня, он связал ему за спиной руки, перекинул через застреху петлю. Глядя на его приготовления, мальчонка ляскал зубами и тонко скулил.
– Будя скулить-то, – по-отечески наставительно сказал Нерадец, прилаживая петлю на тонкой шее. – За мамку помолись.
Побелевшими губами отрок шептал молитвы.
Из избы вышел Мошка, хмуро поглядел на Нерадца.
– Ты бы мальчонку-то пожалел, – сказал он, глядя в сторону помутневшими глазами.
– Не мальчонок – волчонок он, – отозвался Нерадец и, натужившись, повис на веревке. Другой конец веревки дернулся, легкое тело отрока взвилось под застреху и закачалось там, будто на ветру. Нерадец закрепил веревку за сучок и нагнал Мошку. Садясь в лодку, сказал:
– Брат брату – головой в уплату. Теперь мы с тобой, Мошка, одного поля ягода.
– Сам нож точит, а говорит: не бойсь, – буркнул Мошка. – Мальца я тебе не прощу.
– Перемелется – мука будет.
– Мальца помни, – повторил Мошка.
На долгий путь запасаясь терпением, долго зла у сердца не удержишь. Не день и не два плыли они по светлой реке. От восхода до захода солнца два раза приставали к берегу: пообедать да переночевать. Обеды стряпала Прося. Была она славная мастерица: из ничего сварганит такое, что язык проглотишь. Нерадец с Мошкой ходили в лес по дичь; то уточку принесут, то глухаря. Мошка птицу бил стрелой с лету: глаз у него был наметан, тверда была рука.
Сидя вечером перед костерком, Мошка подбрасывал в огонь сухие валежины и рассказывал про свое житье-бытье:
– Здесь вот, в Озерках, я и родился. Здесь и отец, и дед мой жили. А прадед, сказывают, пришел из Пскова; он, слышь-ко, и срубил первую избу в Озерках, женился на бабе из чуди, ловил рыбу, бил в лесах зверя… Бояре-то после пришли. А то мало кто из чужих сквозь леса до Озерков доберется…
Ну а мне уж воли повидать не довелось. Отец мой стал холопом у боярина Жирослава, а я холопом родился. Пашню с шести лет орал, зверя бил – и все ему, Жирославу. И еще тиуну его Творимиру. И попу. И старосте… Жена моя тож роба. И сыну век свой на боярина спину гнуть…
– Тебе уж не гнуть, – зловеще пошутил Нерадец и подмигнул Мошке: – Тебе повороту в Озерки нет.
– Не скаль зубы-то, – оборвал его Мошка. – Век наш короток: заесть его недолго.
– Всякая болезнь к сердцу, – согласился Нерадец. – Только вот что я тебе скажу: горя много, а смерть одна. Живи!
– А я что ж, я – живу.
– Так ли живут?!
К Новгороду подплывали засветло. Солнышко висело над краем Ильмень-озера, золотило смоленые городни с нависшими над рвом стрельницами, купола на той стороне Волхова, бревенчатые стены детинца. У деревянных причалов, будто поросята вокруг маткиных сосков, ткнулись в доски большие и малые лодьи и струги. Всюду толпился народ, торговал, приценивался, менял.
Мошка подгреб свою лодчонку под борт высокого корабля, спрыгнул на хлюпающие живые бревнышки плота и набросил на колышек веревку. Помог сойти Просе, ребенка взял на руки сам, понес к берегу. Нерадец выбрался последним.
Еще в пути Мошка сказывал, что есть у него на Торговой стороне хороший знакомый – земляк из Озерков. Хоть и невысокого он званья, а все ж мужик проворный и на первых порах сможет помочь.
– Мостник он, – пояснил Мошка Нерадцу.
– Что ж, поглядим твоего мостника, – согласился Нерадец, хотя и у него в Новгороде водились дружки. Но своих дружков он не спешил беспокоить. Еще сгодятся.
Мошка хоть и бывал в городе, а знал его плохо. Шел он неуверенно, останавливался и заглядывал в каждый проулок. Прося совсем уж сбилась с ног, да и Нерадцу надоела эта канитель.
Наконец, вроде и нашли нужную избу, а возле избы – сани с гробом. Вокруг саней – родные и близкие с заплаканными, скорбными лицами.
– Кого бог прибрал? – спросил Нерадец у старухи-плакальщицы в белой одежде, с закрытой покрывалом головой.
– Раба божьего Конона.
– Да это ж мой знакомый и есть, мостник Конон, – сказал Мошка и подошел к гробу. Все верно – Конон. Лежит в гробу, у обвитой полотном головы – кружка меду и хлеб.
– Живем, пока мышь головы не отъела, – сказал Нерадец и потянул Мошку за собой. – Нагляделся, хватит. Пойдем, моих знакомцев проведаем.
Прося стала ругаться:
– И долго вы меня, кобели, этак-то таскать будете?!
– Ходи, баба, молчи, – стиснув скулы, проговорил Мошка. – Теперь нам все одно податься некуда. Ни прута, ни лесины, ни барабанной палки…
Еще часа два кружил их Нерадец по ремесленным слободам. Лишь когда совсем стемнело, привел к избе, мимо которой уже раза три проходили. Постучал в ворота. Тихо. Постучал еще раз. Из-за ворот ворчливо отозвалось:
– Чего грохочете, ошалелые?
– К тебе на постой, дядька Хома, – сказал Нерадец.
– А вы кто такие?
– Братцы-хватцы, сестрицы-подлизушки…
– Никак, Нерадец?! – удивился голос. Загремели засовы.
– Он самый. А ты жив еще, дядька Хома?
– Что бы мне сделалось?
Под навесом во тьме встрепенулся, захлопал крыльями петух. Из-за стожка выдвинулась лошадиная морда, обдала щеку Нерадца теплым дыханием.
– Тьфу ты, нечистая, – выругался Нерадец, отстраняясь от лошади.
На приступке перед входом в избу он споткнулся. Прося чуть не упала на него. Притихший Мошка шел позади всех, прижимая к груди ребенка. Недобрые мысли ворочались в Мошкиной черной башке. Все стоял перед глазами отрок, вздернутый Нерадцем на застрехе. Будто во сне шел, тяжело дышал и разговаривал сам с собой Мошка.
В избе на едва сколоченном столе в глиняном светильнике плавал по деревянному маслу слабенький огонек. В углах под лавками шуршали тараканы. Войдя в избу, Мошка хотел перекреститься, но недоуменно замер с поднятой ко лбу рукой – образов в углу не было. Нерадец с Хомой о чем-то шептались за занавеской.
Прося устало опустилась на лавку, смежила отяжелевшие веки. Мошка сел рядом, все еще держа ребенка на руках. Дремота валила его. Расслабленное тело безвольно сопротивлялось, но сон был сильнее.
Когда Нерадец и жирный безбородый Хома вышли из-за занавески, Прося и Мошка уже крепко спали; ребенок на руках Мошки всхлипывал и чмокал розовыми губами.
Бросив под себя хозяйскую шубу, Нерадец лег на пол.
Хома задул светильник.
Бежав с Болохова поля, Мстислав с малой дружиной кружным путем, не заходя в Ростов, подался на Волгу, поднялся до Торжка, а там на Мсту и скоро прибыл в Новгород, где его в ту пору совсем не ждали. Слухи до боярского совета доходили разные, но чтобы Мстислав снова объявился на Городище – такого и в мыслях не держали.
Уверены были – в Ростове да Суздале сидит Мстислав прочно. И уж подыскивали себе нового князя.
Мстислав явился ночью; подняв полусонных собак, промчался через весь город и заперся в княжеском терему. Утром в смиренной одежде он посетил епископа Илью, принял из рук его благословение и долго советовался, как быть. Владыка серчал на князя, выговаривал ему за измену, строго спрашивал, почему Мстислав ушел в чужую землю, а Новгород, пригревший и вскормивший его, бросил без сожаления.
Мстислав вины с себя не снимал, поддакивал Илье, плакал и клялся исполнить все, что повелит ему боярский совет. Податливый на лесть Илья пообещал переговорить с боярами, а покуда велел не отлучаться.
Через три дня владыка объявил молодому князю, что совет решил поверить Мстиславу, но о его прибытии пронюхали купцы и ремесленники. А это значит, что на совет придется собирать и сотских, и кончанских старост, и старост ремесленных цехов, а также звать старосту Иваньковского братства заморских купцов.
Мстислав на все был согласен. Тогда Илья устроил ему встречу с влиятельным боярином, бывшим новгородским посадником Якуном Мирославичем.
Якун тоже корил князя за непостоянство, грозил не допустить в Новгород, хотя уже точно знал, что решил боярский совет. У совета везде свои люди, а чтобы не шумела голь, он позолотит главных крикунов. Не впервой.
Мстислав подходил новгородским боярам по всем статьям: не очень знатен, не спесив, да и не то чтобы твердого нрава. Ежели покрепче нажать – уступит. А то, что глаза пялит на Ростов, тоже не худо: меньше будет совать свой нос куда не следует. Посадник да владыка и без князя управятся в своем хозяйстве…
На совете Мстислав дал клятву. Не отступился от клятвы своей и на вече. Мужики было поартачились, да не очень – много было среди них верных совету, своих людишек. Они-то больше и кричали за князя, они-то и подбивали остальных:
– Хотим Мстислава!
– Мстислава хотим!..
Так Мстислав и утвердился снова на новгородском столе. Событие это закрепили женитьбой. Взял Мстислав в жены некрасивую дочь Якуна Ходору. Свадьбу сыграли пышно.
Ни богато, ни бедно жилось молодому князю в Новгороде. Думал за него боярский совет, советом ворочал Якун, а Илья призывал спесивых мужиков к покорности и смирению. Князь пропадал на охоте, ночами пировал с дружками…
Так уходило время. Отблистал зарницами, прошли большие росы. Встретили и проводили поселяне мокриды. День на мокриды был солнечный – старики прочили сухую осень. На лугах сметали просохшее сено, кое-где начинали жать рожь.
Пошли холодные вечера – вязкие туманы стлались по лесам. Раз, возвращаясь ночью с охоты, Мстислав повстречал на дороге возок, крытый волчьими шкурами. Возле возка на дороге спокойно, как у себя дома, разминался бородатый мужик – длинный и худой. Князь уж было проскакал мимо, но мужик, отступая к обочине, окликнул его. Мстислав узнал в нем ростовского боярина Добрыню Долгого.
– Знать, господь бог послал мне тебя, князь, – сказал Добрыня, снимая высокую шапку.
– Да ты-то куда? – удивился князь. – К кому поспешаешь?
– Спешу к тебе с доброй вестью, – смиренно отвечал Добрыня. – Дозволь обратиться.
Заметив подозрительный взгляд, брошенный боярином на столпившихся вокруг возка дружинников, Мстислав сказал:
– Негоже тебе, Добрыня, разговаривать с князем посередь дороги. Поскачем на Городище, там и расскажешь мне о своих делах.
К городу, хоть и скакали быстро, прибыли уже в сумерки. Над высокими валами, над прочным деревянным забором горели костры. За Волховом бродили стреноженные кони. По широкому бревенчатому мосту въехала княжеская охота в усадьбу. Въехал в усадьбу и Добрыня на своем возке.
– Ступай за мной, – приказал боярину князь и повел его в терем.
В тереме было сыро и гулко, как в пустой житнице. Низкие переходы вели в сени. В сенях Мстислав указал боярину на лавку, но сам не сел; бросая на Добрыню вопросительные взгляды, долго ходил по гладким половицам.
Старый боярин с недобрым чувством отметил про себя перемены, происшедшие с князем. Хоть и стал Мстислав повзрослее, но степенности не прибавилось: все так же несдержан князь, все так же порывист, как и прежде. Но в глазах стояла смутная тоска, и тоску эту разглядел Добрыня. Про себя вздохнул, а Мстиславу сказал:
– Хорошо устроился, князь. И град твой зело красив, и терем. А такого терема не строили плотники и в самом Владимире, на что хитрецы: досточка к досточке, бревнышко к бревнышку. А крыльцо-то резное – лепота-а!. Хорошо, хорошо устроился ты, князь, – повторил он несколько раз, поводя тощей шеей так, словно намеревался вытянуть свое тело из просторного кафтана.
Долго снаряжало Добрыню в путь ростовское боярство. Не одну седмицу советовались, все прикидывали, как поступить умнее. Понимали бояре, что ненадолго хватит больного Михалки, что не зимой, так в следующую весну отдаст он богу душу. А как положат его после отпевания в Успенском соборе, так все и закрутится сызнова. Не могли смириться бояре с тем, что сделался ремесленный Владимир выше именитого Ростова. Ведь всем известно: от Ростова пошел Владимир, а не наоборот. Так как же править своими пригородами?!
И так и сяк прикидывали бояре, а сошлись на одном: Мстислав клялся им, пусть клятвы своей и держится. Когда умрет Михалка, не Всеволода, а его, Мстислава, поставят княжить в Ростово-Суздальской земле…
Добрыне бояре сказали:
– Ярополк нам без надобности. Ему теперь начинать не с чем. Мстислав же князь новгородский. Как умрет Михалка, пусть собирает войско да идет через Ростов на Владимир. Мы в стороне не останемся…
Сомневался Добрыня, что слова эти взволнуют Мстислава. Ожидал отказа, готовился уговаривать, упрашивать да убеждать князя. А Мстислав даже не дал ему договорить – обнял Добрыню за плечи, жадно впился глазами в его побледневшее лицо.
– Вот видишь, видишь, – бормотал он и вонзал острые ногти в обмякшие плечи боярина.
Добрыня со страхом подумал: уж не помутился ли у него рассудок. Однако приступ прошел. Мстислав опустился на лавку и прикрыл ладонями глаза.
Добрыня ждал. Он выполнил поручение ростовского боярства. Мстислав согласился, но такой ли князь нужен сейчас Ростову? Добрыня долго жил на земле, многое видел и знал. И понял: Мстислав иссяк духом, нет в нем уже былой хватки… Может быть, это и на руку ростовскому боярству, но тогда непонятно другое: как думает оно поднять большие и малые города под Мстиславово знамя? Или надеется совладать со Всеволодом малой дружиной?..
Пробеседовав с Добрыней допоздна, Мстислав не отпустил его, уложил спать в своем терему. Сам удалился в светелку к жене. Ходора ворочалась и всю ночь вздыхала. Утром у нее были красные припухшие глаза. Мстислав понял – плакала. Отвернувшись, стал торопливо одеваться.
Не юна и не красива была Ходора – не по любви, по неволе взял ее в жены Мстислав. И Ходора тоже знала это. Но молодой статный князь нравился ей, она с трепетом ждала первой брачной ночи. В ту ночь Мстислав был болен с перепоя. Не пришел он к ней и в последующие ночи, словно избегал ее.
Ходора с отчаянием разглядывала свое отражение в зеркале, умывалась настоями из змеиной травы и будры, волосы ополаскивала отварами дедовника и хмеля, кожу смазывала бурачком с медом. Но ничто не могло исправить ее короткого плоского носа, узких бесцветных глаз, широких угловатых скул…
Чуяла Ходора – ненадолго залетел погостить в Великий Новгород Мстислав. Залетел переждать смуту.
И предчувствие не обмануло ее. Проходя мимо сеней в свою светелку, она увидела Добрыню, услышала его речи.
– Улетит мой ясный сокол! – причитала княгиня, катаясь на горячих подушках. – Иль присушил его кто? Чем плох для него Новгород – и старше, и знатней Владимира!..
Надумала было Ходора с вечера пойти и рассказать о слышанном отцу своему Якуну Мирославичу, но задуманного не выполнила: впервые после свадьбы князь сам наведался в светелку, лег рядом с ней на супружеское ложе.
Хоть и не приласкал он ее в ту ночь, а размякла Ходора, женским умом прикинула: «Может, и удержу? Может, и не уедет?..»
Наблюдательный Мстислав понял, что Ходоре известно все.
– О чем слышала, молчи, – сказал он. – Не то худо будет. Сяду во Владимире или Ростове – тебя здесь не брошу. Помни. А донесешь отцу – вот тебе мое твердое слово: останешься горькой вдовой.
Ну что бы полюбить ему Ходору: вернее не сыщешь жены… Да сердцу не прикажешь.
