Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 297 (всего у книги 331 страниц)
– Зело хмелен был с вечера, – пояснил Акумка. – Волоките Серку.
У Никитки в голове прояснилось. Страх отпустил. Смело глядя на мужиков, сказал:
– Сдается мне, не там виноватого ищете.
Скуластое лицо Акумки налилось кровью. В тишине протяжно скрипнула лавка.
– Ты, пришлый, молчи, – отрезал Акумка. – Без твоего ума разберемся.
Мужики опять загудели, стали надвигаться на Никитку. Но прежней злобы в них уже не было. В глазах стояло любопытство: что еще скажет Никитка? Акумка не дал ему говорить.
– Ты в наших делах не советчик, – сказал он. – Сами разберемся. Верно, мужики?
– Разберемся, сами разберемся, – послышалось из толпы.
Напирая друг на друга, люди вышли из ложницы. Последним вышел Акумка. На пороге помедлил, обернулся:
– Ты, Никитка, уходи из Боровков, покуда цел. Вот тебе мой совет.
– Серку-то почто гробишь?
– Серка – наш человек. За Серку не боись.
– А церковь почто спалил?
Акумка не ответил. Взгляд его остановился на Никиткиных удивленных глазах.
Тут очнулась Аленка, вскрикнув, упала перед старостой на колени.
– Не губи, дяденька! – вдруг заголосила она. – Отпусти нас с миром из Боровков!..
– Ты – что? – растерянно наклонился к ней Никитка. – С чего ты взяла? Зачем?…
Торжествующая улыбка скользнула по Акумкиной бороде. Он отвернулся и, ни слова не говоря, вышел за дверь. Аленка билась в Никиткиных руках.
– Не роба ты, – успокаивал ее Никитка. – Почто – на колени?
– Страшно, страшно мне, Никитушка, – бормотала девушка, прижимаясь к его плечу мокрым от слез лицом.
Издревле повелся на Руси обычай – в новый дом переходить на Семен-день.
По обычаю учинил и Давыдка новоселье в своем Заборье. В честь такого случая Всеволод жаловал его собольей шубой, а Евпраксии прислал в подарок украшенный лазурью ларец. Сам он приехать не мог – дела отвлекли в Переяславль. Михалка был хвор.
Три дня праздновали новоселье в новом терему над Клязьмой, пили вина из Захариевых бездонных медуш, мужикам выставляли бочки с пивом. У ломящихся от яств столов прислуживали заборские девки и парни, на кухне распоряжалась Любаша. Взял ее Давыдка к себе в терем по просьбе Склира, а Любаша и рада: для нее хоть на край света, лишь бы не глядеть на нелюбимого. Стряпать же Любаша была мастерица – уважила гостей, накормила всех на славу. Радовался и Склир: здесь-то, в тереме, он как у себя дома. Нет-нет да и шепнет Любаше ласковое слово, нет-нет да и прильнет к ней горячим плечом. Давыдка же будто не замечал ее: дни и ночи проводил с молодой боярыней.
Весело праздновали гости новоселье – загоняли зайцев, подымали лосей, били птиц и прочую живность. Скакала охота по лесам, звонким лаем заливались гончие.
– Бери, бери, улю, улю, лю, лю!
В чаще собаки наткнулись на Никитку с Аленкой.
Выбравшись из болот, голодные, они заснули на берегу лесного ручья, а когда проснулись от шума, вокруг них, спешившись и на конях, толпились люди.
– Кто такие? Откуда идете и куда? – накинулся старший псарь. – Почто таитесь? Али лес пришли посекать на боярской?
– Ты что, дядька, – сказала Аленка. – Мы – тутошние, заборские.
– На челе не писано.
– Ну, так веди к хозяину, Давыдка – мой брат…
На собачий гам и человечьи голоса собралась вся охота. Прискакали и Давыдка с Евпраксией. Дружинник с трудом признал в грязной, нечесаной девке, пойманной псарями, свою сестру Аленку.
– Да какая же вас нечистая в болота занесла? – дивился он и хмурился. – А куда глядел Склир? Кому я велел присматривать за Аленкой?!
По пути в Заборье Никитка рассказал о том, как они пробирались в Боровки и как их там едва не приняли за пожегщиков. Давыдка смеялся, но глаза его были серьезны.
– Ушли-то как, ушли-то? – спрашивал он, заикаясь от смеха.
– А вот и ушли. Покуда Акумка с мужиками отправился Серку искать, мы и подались в лес. Два дня плутали. Едва не утопли в болоте, – рассказывал Никитка. – Трясина там, топь непролазная.
– И бортей у них много?
– И бортей.
Евпраксия прислушивалась к разговору. «Посмеюсь над отцом, – думала она. – Под боком у него мужики хозяйство вели, а он спал, как сытый кот. Хорошо еще, мыши хвост не отгрызли…»
«Вот бы вгородить Акумкину землю в поле», – рассуждал Давыдка. Получив взятку с девкою, сделался он прижимистым и оборотливым. В таких делах Евпраксия не вставала ему поперек пути. И у нее было свое на уме. От былой-то девичьей скромности не осталось и следа. Стала боярыня исправной хозяйкой – своего не отдаст, чужого не упустит. Бывало, и без Давыдки ездила она проверять закосы, пажити. Ни одной заполицы не минет, ни одного острамка сена не проглядит.
Мечтала Евпраксия вывести Давыдку в большие люди. Князь Всеволод не забыл ее, шлет подарки, тоскует без нее в своем Переяславле, зовет в гости… С нарочным Евпраксия велела передать: буду с первым снегом. А Давыдка покамест пусть пооглядится, попривыкнет жить хозяином. Сразу-то от большого богатства да почестей и голову недолго потерять.
«Не худо, не худо бы прирезать к Заборью Акумкину новину», – думал Давыдка, укладываясь спать с молодой женой…
А Никитка с Аленкой вечеряли у кузнеца. Рад был им Мокей, смеялся над их рассказами.
– Так и приняли за пожегщика? – переспрашивал он Никитку.
– Так и приняли…
– Акумка – мужик не простой…
– Серку-мастера жаль…
– Серку ты не жалей. Нынче не Серку – тебя ищут мужики по лесу. Серка в Боровках человек нужный. Акумка нарочно вас упустил. Главный-то пожегщик он сам. Не хочет над собой боярских тиунов, да, видать, ума все-таки не хватило. Поставит Давыдка свои знамена на его бортях…
– Как есть поставит, – согласилась Аленка. – Вона глаза-то как у него разгорелись…
Говорить о Давыдке плохо при его сестре Мокей остерегался. И не потому, что боялся княжеского милостника, – берег девку. Небось сама со временем все поймет…
За полночь Аленку одолела зевота.
– В хоромах спать душно, – сказал Никитка Мокею. – Не постелешь ли возле кузни?
– Отчего ж не постелить? Натеребите из стожка сена – вот вам и постель. Найдется и одеяло, чтобы накрыться. Нынче холодно стало. Как бы не простыть…
С той ночи, проведенной у кузнеца Мокея, все вдруг перевернулось в Никиткиной жизни. А правду сказать, даже раньше перевернулось – еще когда ворвались мужики в Акумкину избу и стали угрожать расправой. Тогда-то и понял Никитка, как дорога ему Аленка: не задумался бы, лег под топором, а близко к ней мужиков не подпустил. Не гляди, что в плечах узок, но силен. А ловкости Никитке не занимать. Но тогда еще все это не прошло нутром. И только вернувшись в Заборье, успокоившись, Никитка почувствовал, как все очистилось у него на душе – словно проливным дождем смыло накопившуюся муть…
Не в Давыдкином возке – пешими – возвращались они во Владимир. Той же дорогой шли, что и в первый раз, когда бежали из Заборья от боярских послухов. Но теперь тревог не было, и таиться им было не от кого. А все-таки на дорогу не выходили; как тогда, выбирали тихие, потаенные тропки. Не от страха, а оттого, что хотели побыть одни.
Шли они по лесу, высматривали во мху грузди и рыжики.
– Ау! – кричала Аленка из чащи.
Никитка спешил к ней через бурелом, продираясь сквозь ветки, как потревоженный охотниками зверь.
– Чудной ты како-ой, – смеясь, нараспев говорила ему Аленка. – Аль потерять боишься?
– Боюсь, – соглашался Никитка. – Лес темный, ишшо утащит леший…
– Лес темный, да свой, – отвечала Аленка.
Под самым Городищем забрались в ельник с брусникой. Тут уж и вовсе подзадержались. Вроде бы и поспешать пора, вроде бы и солнце задело за верхушки деревьев – вот-вот скроется совсем, а как от ягод оторваться, когда вокруг красным-красно?!
Никитка ел, а Аленка собирала бруснику в подол сарафана. Много собрала, села возле тропки:
– Ешь.
Потянулся Никитка к бруснике, а рука, будто не своя, будто чужая, сунулась к Аленке, обхватила ее за плечи, запрокинула на спину. Посыпались ягоды в траву, – Аленка охнула и закрыла глаза.
То, что было ночью, в памяти не осталось, а ельник этот надолго запомнился Никитке.
Глава шестаяШирока, раздольна Русь – ни конца ей, ни края. Сколько уж дорог исходил скоморох Радко, а все слышит русскую речь. И радуется его сердце, и печалится. Радуется удали русской, доброте русского человека; печалится от бед, навалившихся со всех сторон на мужика: давят на него князья да бояре, вытягивают из него куны попы да монахи, жгут его землю половцы да свеи. А защитить некому: у князей забота – разделить землю так, чтобы достался кусок поболе. Того же мужика гонят против мужика. И льется безвинная русская кровь на бескрайних просторах. Реки русской крови впитали в себя черноземы и суглинки, белый песок вдоль русских рек порыжел от горячей крови…
В Великом Новгороде Радко задержался ненадолго. Заработки в городе были небольшие: множество скоморохов понабилось сюда с южной Руси. Уходили скоморохи вместе с мужиками от бесчинства князей и половецкого разбоя. Шли в Новгород и с берегов Варяжского моря: на западе свеи теснили Русь. Чуяли разлад среди русских князей, ковали мечи и латы, грабили гостей, холопов угоняли в рабство.
Потолкавшись с месяц на купецких подворьях, Радко запряг лошадь и двинулся назад – через Торжок на Москву и Ростов Великий. Здесь народ был подобрее: если и страдал, то только от своих же бояр. А с боярами Радко умел разговаривать, бояр Радко не боялся.
В Торжке было много гомону и суеты. Отсюда уходили купецкие караваны на юг и на север, в Ростово-Суздальскую Русь и в Киев. Здесь можно было увидеть и византийских гостей из Хорезма, ведущих большой торг с Новгородом. На скоморохов в Торжке большой спрос, и Радко понял, что не ошибся. Еды у него было теперь вдосталь, отощавший было Карпуша повеселел.
На торжище, среди делового шума и праздничного многоцветья, скоморох разыгрывал сцену с козой и медведем. Маркел натягивал на себя медвежью шкуру, Карпуша изображал козу.
С такими невинными шутками хаживал Радко и на боярские дворы. Там его щедро одаривали.
Но скоро затосковала его озорная душа. Раз на площади, в самый шумный день, разыграл он сцену с боярином. Боярина Радко изображал сам. Под одобрительный хохот толпы Карпуша и Маркел гоняли его по кругу батогами.
– Добрые люди, поглядите, как холопы из господ жир вытряхивают! – весело кричали они.
Тем же вечером пришли на площадь вои с приказом посадить дерзкого скомороха в поруб. Но скоморошья телега уже исчезла: Радко знал, что за такие дерзости не одаривают собольей шубой. К утру он был далеко от Торжка.
Днем передвигаться по дорогам было опасно, и Радко забивался в лесную глушь. Здесь, под соснами, он разводил огонь и варил в горшке сочевицу, а иногда борщ с морковью. Борща и моркови в телеге у него был целый мешок – ешь, не хочу. А где раздобыть мяса? Мясо им подавали в деревнях. Но теперь в деревни Радко не сворачивал, опасаясь тиунов.
Только въехав в пределы Ростово-Суздальской земли, он вздохнул облегченно. Здесь они были почти дома.
Однако в первом же селе едва не стряслась беда. Только-только показались они на околице, как их окружили мужики. Телегу остановили, Радка сбросили на землю, связали и оттащили на обочину. Маркела и Карпушу вязать не стали – приставили к ним сторожей с шелепугами.
– Попались, тати! – радовались мужики. – А ну, вилами их!
Так бы и прибили, толком не разобравшись, да выручил оказавшийся поблизости старик.
– Ликом-то они вроде бы на тех-то не похожи. – И рассказал, как проходившие селом скоморохи шарили по избам, а ворованное складывали в снятые с веревок бабьи рубахи и тащили со дворов на свои возы. Тем временем другие развлекали песнями доверчивых мужиков. Один из них уж больно ловкий был. По описанию Радко признал в нем Нерадца.
«Неужто жив? – удивился он. – Неужто носит еще его земля?»
Старик был прав, низкий поклон ему. В селе, куда их привели, все выяснилось. Приметливые бабы ни в Радке, ни в Маркеле не признали шустрого музыканта. А уж Карпуша и вовсе не походил на грабителя. Кончилось тем, что скоморохов накормили кашей и отпустили с миром.
Встречаться с Нерадцем у Радка не было никакой охоты. А встречи, видно, не миновать. Запомнил его Нерадец, не мог не запомнить. Когда отбивали у него Аленку у Неглинной, Радко столкнулся с ним лицом к лицу. Запали скомороху в сердце бешенством скошенные глаза атамана. От таких глаз держись подальше, пощады от Нерадца не жди…
А дни стояли ясные, по всему телу растекалась солнечная благодать. Подремывая в трясущейся на ухабах телеге, Радко лениво вспоминал последние дни, проведенные в Новгороде.
– Батька, а батька, – толкнул локтем задумавшегося Радка Карпуша. – Не спишь ли?
– Не сплю.
Карпуша зашуршал сеном и лег рядом с отцом.
– Слышь-ко, – снова проговорил он, – а правда, что на Семен-день рыба угорь выходит с утренней зарей из воды и прогуливается лугом на три версты по росе?
– Правда, – сказал Радко. – Гуляя по росе, угорь смывает с себя все болезни…
– Хитрая рыба, – тихонько засмеялся Карпуша. – Батька, а батька!
– Ну что тебе?
– А угря едят?
– Едят, да только в крайности. И то надобно наперед обойти семь городов, и, если не сыщешь никакой яствы, тогда можно есть.
Угорь – водяной змей, говорили в Новгороде, хитрый и злобный, но за великие грехи свои лишенный возможности жалить людей и зверей. Оттого-то и применяют его в своих кудесах волхвы, когда нужно знать о пропаже…
Э, да каких только чудес не встретишь на свете!.. Задумавшись о чудесах, Радко не заметил, как лошаденка свернула с наезженной колеи на лесную дорогу и, пройдя с полверсты, остановилась у плетня, за которым в сени краснеющих тяжелыми гроздьями рябин виднелась изба.
На невысоком крыльце стоял мужик в расстегнутой на волосатой груди рубахе.
– Ай да гость! – сказал он, разглядывая лошадь.
Радко вытаращил начавшие тяжелеть от дремы глаза. Он все еще не мог сообразить, где находится, что это за изба и почему на пороге избы стоит Нерадец. Уж не во сне ли привиделось?..
Нерадец сошел с крыльца и направился к телеге. За ним из избы высунулось еще несколько мужиков. Задвигался и захрапел привязанный к задку телеги медведь.
Увидев медведя, мужики остановились.
– Чо, испугались? – усмехнулся Нерадец.
Из толпы пробился к атаману безбородый Хома. Жирное гладкое лицо его лоснилось и блестело.
– Вот, Хома, мой давний знакомый, – сказал Нерадец, указывая на Радка. – Давеча я нюхал его батогов, нынче он понюхает моих…
Тряся подбородком, Хома надрывно захохотал.
– Не ершись, атаман, – сказал Радко с телеги. – Что да как, еще поглядим.
– А и глядеть нечего, – ответил Нерадец и дал знак своим мужикам: – Вяжите его, ребятушки, да раздувайте огонь. Нынче будем делать жаркое из скомороха.
Трое мужиков тут же повисли у Радка на руках и на шее. Но скоморох стряхнул их с себя, как переспевшие яблоки с ветки, – мужики со стуком попадали на землю.
Хома, сложив руки на толстом животе, почтительно покачал головой:
– Силен. Нам бы такого в ватагу, а?
– Такого нам нельзя, – сказал атаман. – Опасный человек. – И, повернувшись к мужикам, посоветовал: – Вы мальчонку-то берите. Через того мальчонку скоморох сам к нам придет.
– Мальчонку, Нерадец, не тронь, – сразу побледнев, попросил Радко. – Голубиная душа. Он тут ни при чем. И горбуна не тронь…
– Горбун нам без надобности, – отозвался Нерадец и – снова мужикам: – Аль не слышали моего приказу?
– Беги, Карпуша! – крикнул Радко.
Мужики всей толпой рванулись к телеге, но Радко упал передним под ноги. На передних повалились задние. Карпуша скатился наземь; еще миг – и его белая рубашонка, мелькая меж кустов, скрылась в лесу.
Выбравшись из кучи, мужики, сопя и матерно ругаясь, придавили скомороха к земле, но он и на этот раз стряхнул их с себя, встал и двинулся на атамана.
Хома, взвизгнув, как поросенок, вкатился на крыльцо избы, но Нерадец не шелохнулся: страх приковал его к земле.
Сладко выдохнув, Радко ударил мокрого от пота атамана по переносице, свалил на траву, перешагнул через его тело и стал деловито выворачивать из плетня кол.
Тут Хома, совсем ослепнув от страха, наугад бросил с крыльца сулицу. Не думал, что попадет, а – попал. Прямо в шею угодил скомороху. Радко зарычал и осел на землю. Тогда мужики, словно свора гончих, кинулись на него со всех сторон. От ударов Радко потерял сознание.
Очнулся он в избе на полу в луже загустевшей крови. Мужики пили брагу и глядели на него с любопытством. Нерадец сидел на лавке; голова его была перевязана мокрым платком, из-под платка на глаза и щеки стекала синева.
Спокойно говорили о страшном. О медведе, которого пустили на мясо, о зарубленном на дворе Маркеле.
– Злой был горбун, – хвастался, тряся подбородком, Хома. – Кусачий. Так я ему зубы-то по одному, по одному…
– Визжал, как резали…
– Живучий…
– Ну а с ентим что будем делать? – спросил Хома атамана. – На растопку аль как?..
Нерадец ответил не сразу. Сидя за столом, атаман думал о главном. Не из-за Радка подался он к Плещееву озеру – другие были задумки. А о задумках этих знали лишь они двое – Нерадец и Хома.
Издалека лежал их путь в Ростово-Суздальскую землю. И не по своей по собственной воле – по воле боярина Добрыни попали они в Ростов. А дело такое, что выбирать им было не из чего. Тогда, на Мсте, только Мошке с детенышем и довелось бежать. А Нерадца с Хомой вои схватили прямо возле боярского возка.
Однако хитрый Добрыня не спешил рубить им головы. Срубленную голову на место не пришьешь, рассудил боярин. А вдруг сгодятся разбойнички?.. И боярин решил так: «Привезу-ка я их в Ростов, а в Ростове поглядим. Ежели не сгодятся, так в мешок – и в реку…»
Сгодились разбойнички. Не без надобности тащил их с собой Добрыня. Вскоре после приезда состоялся у него долгий разговор с боярами, на который зван был епископ Леон. И понял Добрыня из разговора: бояре замыслов своих прежних не оставили, Михалку и Всеволода на Ростово-Суздальском столе терпеть не станут.
– Михалка скоро преставится, – говорили бояре, – а Всеволод еще щенок.
– Щенок, да кусачий, – сказал Леон. – Поостерегитесь, бояре. Не тешьте себя пустой надеждой.
Долго говорили в тот вечер бояре. Сидели в душной келье, обмахивались убрусами, пили крепкую брагу. И то, о чем прямо не было сказано, висело в спертом воздухе. Никто не решался начать. «Михалка сам преставится, а Всеволода нужно убрать», – думали бояре.
И Добрыня сказал, нарушив затянувшуюся тишину:
– Есть тут у меня людишки. Привез в Ростов на расправу, но ежели что… Глядите, бояре…
Сгодились Нерадец с Хомой. Толковый разговор вышел у них с боярином. Боярин строго наказал:
– Не убьете Всеволода – на дне моря сыщу. Лютой смерти предам, чуете?
– Чуем, боярин, – поклонились Добрыне Нерадец с Хомой.
Легкий дал им боярин откуп. Зарезать человека, хотя и князя, – для Нерадца с Хомой дело пустяшное. А после – гуляй на воле. Еще и денег даст щедрый боярин.
– Всего вам будет вдоволь – не обижу, – двусмысленно пообещал Добрыня.
Разных страшных людей повидал на своем веку Нерадец, а такого встретил впервые. От боярина на три версты несет могильным холодом.
Людишек для дела подобрали тоже не без боярской помощи. Хороших людишек. С такими людишками в былые времена пошел бы Нерадец на любое дело. Но здесь не он хозяин, здесь хозяин Добрыня. А Нерадец в ватаге за старшого. Не за атамана.
Ждали Всеволода на пути из Переяславля в Ростов. Сказали бояре: князь поедет по лесной дороге и воев при нем будет немного. А у лесной дороги стоит изба, а у той избы – колодец. К избе князь всякий раз заворачивает испить из колодца ледяной воды. Тут и стерегите.
Тут и стерег Нерадец, а на душе – ни клочка ясного неба, все черными тучами заволокло. Сроду еще не хаживал Нерадец на такое, хоть и слыл сорвиголовой. Нутром своим звериным чуял – несдобровать. Не кунами наградит его Добрыня за смерть князя – предаст лютой смерти, дабы некому было трезвонить по Руси о коварстве ростовского именитого боярства.
В недобрую пору наехал на Нерадца Радко. В другое-то время и поговорил бы с ним по душам атаман, и браги бы дал испить, а уже после предал смерти. Но нынче атаману было недосуг. И потому сказал он мужикам:
– Не время нам судить да рядить. Отволоките-ка скомороха в лес подальше от избы – да и в петлю.
Радка подняли, поставили на ноги.
– До встречи, атаман, – сказал он Нерадцу.
– Еще не скоро свидимся.
– Гляди…
– На все воля божья, – поморщился Нерадец.
Подгоняя пинками, скомороха вытащили из избы. Поглядел Радко в последний раз на голубое небо, просвечивающее через густую листву, и тяжело вздохнул.
В это время на дороге послышался топот многих коней.
