Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 319 (всего у книги 331 страниц)
Получив за верную службу от князя Юрия небольшой земельный клин под Боголюбовом, Зоря часто наезжал в деревню, иногда жил в ней по неделям. Руки ратая [604] тянулись к земле. Но не только земля манила его в Поречье. В старой избушке, прилепившейся на самой клязьминской излуке, жила с отцом-рыбаком Надеем дочь его Малка – высокая, гибкая, с черными прямыми волосами, которые, если она их распускала, спадали ей почти до самых пят. Выросши у реки, была она гребцом хоть куда, плавала, как рыба, а в отсутствие отца выполняла по дому всю мужскую работу. Бывало, Надей занеможет, так она и с сохой управлялась не хуже любого мужика.
Поглядывали на нее деревенские парни (красива!), но свататься побаивались: возьмешь такую жену в дом – после не раз покаешься.
Познакомился Зоря с Надеевой дочерью на масленицу.
Деревенские ребятишки с утра строили снежные горы, поливали их водой и раскатывали. Бабки по вечерам распевали нестройными голосами:
– Звал-позывал честной семик [605] широкую масленицу к себе в гости во двор. Душа ль ты моя, масленица, перепелиные косточки, медовые твои уста, сладкая твоя речь! Приезжай ко мне в гости на горах покататься, в блинах поваляться, сердцем потешаться…
Весело встречали праздник в Поречье, возили по берегу Клязьмы куклу, бабы, умаявшись у печей, пекли блины. Опару для блинов готовили из свежего снега; дождавшись, когда взойдет месяц, причитали:
– Месяц ты, месяц, золотые твои рожки! Выглянь в окошко, подуй на опару!
Верили, что от этого блины бывают белые и рыхлые.
Ехал Зоря из Владимира, погонял коня, поглядывал, прищурясь, на сверкавшие по берегу Клязьмы снега. В лесу он слышал, как слетали с сосен поутру тяжелые глухари, как в предрассветной тишине раздавался бормоток тетерева.
Хоть и подувал с севера порывистый свежак, а затылок Зори уже припекало теплое солнышко, и во всем его теле была такая истома и благодать, что, завидев Надееву избу, он свернул коня с хоженой тропки и повел его легкой трусцой через поле, – может, и здесь пекут блины? Да и где не пекут блинов на широкую масленицу?!
Подъехал к избе, привязал коня к изгороди и – в дверь.
– А где хозяева?
– За хозяйку я, – ответил звонкий голос. – Кого бог принес?
У печи, ловко работая ухватом, стояла Малка. Вынутые из огня горшки шипели и дымились. На сковороде подрумянивались блины.
– Зоря я, дружинник князя Юрия Андреевича. А тебя как звать?
– Малкой, – ответила девушка и, опершись на ухват, с подозрением поглядела на гостя.
– Аль не веришь? – удивился Зоря.
– Что ж тебе не верить? – сказала Малка. – Заходи, коли пришел. С праздничком тебя.
– А хозяин где? – спросил Зоря, усаживаясь на лавку.
– Отец скоро вернется. Да ты шубу-то сымай, у нас жарко.
И верно, изба была хорошо протоплена. Зоря скинул шубу, огляделся: везде чисто, по выскобленному полу – мягкие половички. На саму Малку-то он не сразу обратил внимание: баба, ну и баба, где же ей еще и место, как не у печи. А когда прошлась она перед ним, покачивая бедрами, дрогнуло у дружинника сердце: такой красоты он еще отродясь не видывал.
Пришел Надей с охапкой дров, свалил их у порога, молча поклонился Зоре.
– Гость вот у нас, – со смешком сказала Малка.
– Гостям мы рады, – еще раз поклонился Надей. Мосластый, широкий в плечах, он все-таки едва не на голову был ниже дружинника.
Под пристальными взглядами Зори Малка выставила на стол блины, накинув на голову платок, выскочила за дверь, вернулась с корчагой меда. Надей подмигнул дружиннику, Малка сказала:
– Садитесь, мужики, будем масленицу встречать.
Допоздна засиделся Зоря у рыбака. Подперев кудлатую голову кулачищем, смотрел на Малку, слушал хвастливые речи Надея о его рыбацких подвигах.
Малка улыбалась, смущенно опускала глаза, краснела. От деревни доносился веселый смех, гудки скоморохов, а Зоря так и просидел бы здесь всю ночь – не тянуло его на люди. Праздник был у него на душе, и он боялся пошевелиться, чтобы не растерять охватившего его очарования.
Надею приглянулся дружинник.
– Ты надолго ли к нам? – приставал он к нему с расспросами.
– Нарезал мне князь Юрий клин, – неохотно объяснял Зоря. – Орать буду, сеять, избу ставить…
– Значит, надолго, – довольно кивал Надей.
– Дело наше ратное, – говорил Зоря. – Ежели князь призовет, оставить хозяйство-то будет не на кого.
– А ты жену заведи, – знаючи наставлял Надей. – Без жены и дом не в дом.
– Жену найти еще нужно…
– Да мало ли у нас девок!
– Ваши девки за своими парнями.
– Ты видный. За тебя кто хошь пойдет.
Лукаво заблестели глаза дружинника.
– А твоя дочь согласится?
Побледнела Малка, вскочила с лавки, чуть не опрокинула блюдо с оставшимися блинами. Да как накинется на отца, как засверкает глазищами, как закричит:
– Ты, отец, кого за стол посадил? Ты где такого лихого молодца отыскал?
Удивился Надей, развел руками:
– Твой гость.
– Да я такого-то гостя – ухватом!
Пряча улыбку в усы, Зоря поднялся из-за стола, неспешно перекрестился на икону, поблагодарил Надея за угощение. Надел шубу. Смущенный Надей протянул ему треух.
– Ты это, ты на нас не обижайся. Заходи, ежели что, ежели карасиков там али стерлядку, – сбивчиво бормотал он.
– Как же – зайду, – пообещал Зоря. – Завтра же и зайду.
Выходя за порог, он поглядел на Малку. Девушка все еще стояла у печи. Но в глазах ее, устремленных на дружинника, уже не было прежней неприязни.
Слово свое Зоря умел держать. Назавтра, как и обещал, он снова был у рыбака.
Март шел на убыль. Подточенные теплым солнышком, исходили потемневшие снега, садилась в гнездо ворониха, а у зайчихи уже появились настовики – зайчатки первого приплода. Зеленовато-белыми пуховичками зацветала верба.
Пошла рыба, и Надей перебрался с удочками поближе к берегу, туда, где стекают под лед весенние ручейки.
Малка попривыкла к дружиннику, сходил и с нее зимний холод, все чаще улыбка освещала ее лицо, едва только показывался на пригорке пегий Зорин конь.
Отшумели полые воды, смыло течением бурые льды. Зацвела в пронизанных солнцем прозрачных лесах красно-синяя медуница, запылил орешник. Пришла пора браться за орало.
Поплевав на ладони, провел Зоря первую борозду от березовой рощицы до болотистой низинки. От низинки снова повел борозду в гору. Радовалось сердце: от желтых маслянистых пластов подымался теплый пар, над пашней кружили грачи, важно вышагивали по сторонам, отыскивая в земле жирных червяков.
Посветлевшими глазами глядел Зоря по сторонам, шутя разворачивал орало [606], помахивал ивовым прутиком. За зеленым островком густого хвойника раздавались голоса: и там мужики пахали пашню, борозда за бороздой расчерчивали подернувшееся свежей зеленью поле. Спешили. Поглядывали, улыбаясь, на небо – было оно на редкость прозрачное и ясное, солнце припекало согнутые спины, намокшие рубахи прилипали к телу, к вечеру усталость валила с ног.
Малка прибегала к Зоре два раза на дню: то хлеба принесет, то квасу. Завидев ее еще издалека, дружинник останавливал коня, бросал орало, распрямлял натруженные плечи, шел ей навстречу неторопливой, валкой походкой.
Малка расстилала под кустиком тряпицу, раскладывала угощенье. Зоря жевал хлеб, пил квас, прищурясь, сквозь выцветшие ресницы разглядывал девушку. Такого покоя и такого тепла не знал он с рожденья. Знать, судьба привела его в Поречье. Ведь давал князь Юрий два угодья ему на выбор. А ежели не попал бы он в эти места? Ежели бы не наехал на приткнувшуюся у берега Клязьмы избушку?.. Не видать бы ему тогда своего счастья, вовек не видать.
– А ведь ты не из наших краев, – сказала ему как-то Малка, надкусывая зубами травинку.
– Верно, – ответил Зоря. – Да как ты догадалась?
– Сорока на хвосте принесла.
Зоря засмеялся.
– Из далеких я мест. Отсюда не то что не видать, скоро и не доехать. Про булгар слыхала?
– Как не слыхать…
– Так вот я, почитай, от самых что ни на есть булгар. Деревню нашу сожгли, а князь Юрий Андреевич мне что отец родной. Кабы не он, не видать бы мне ни Поречья, ни тебя, Малка…
Девушка прикоснулась ладонями к запылавшим щекам.
– Да что ты такое говоришь, Зоря!
– Спас меня наш князь от верной погибели.
– Страшно-то как!
– Еще и пострашнее бывает.
Загрустил Зоря, вспомнив свое ратное житье-бытье. За родных с булгарами он рассчитался сполна. Ему бы сейчас на землю сесть, остаться в Поречье. Да только что у князя на уме? Лето жаркое заглядывает в окна, а летом князь ни за что в тереме не усидит. Опять пойдут они на булгар, а то и на половцев, а то и еще какую другую землю воевать.
– Не отпущу я тебя, Зоря, – испуганно шепнула Малка, прижимаясь к нему плечом.
– Да как же не отпустишь-то? – удивленно переспросил дружинник, гладя ее по волосам. – Как же не отпустишь-то, ежели князь призовет? Нынче нас с Юрием Андреевичем никак не разлучить.
– Какой же он князь, ежели без тебя ему и в поход идти не с кем?
– Таких-то, как я, у князя не один и не два сыщется. А за спасение свое в долгу я перед ним до самой могилы. Вот как.
Солнце садилось за Клязьму, купало в золотистой воде длинно протянувшиеся лучи. Тени деревьев перекидывались за середину речки.
Ведя выпряженного, упревшего коня в поводу, Зоря возвращался с Малкой с пашни. Уставшее за день тело отдыхало, приятный ветерок обдувал лицо. Зоря улыбался, поглаживал приветливо тянувшегося к нему коня по морде, по теплым мягким губам. Конь фыркал, тряс головой и норовил перейти на рысцу. Зоря сдерживал его, натягивал повод.
– Ишь ты, разыгрался.
Надей сидел на лавочке перед избой, чинил бредень. Увидев дружинника, встал, поклонился. Малка скользнула в избу.
Привязав коня, Зоря сел рядом с Надеем. Смотрел на ловко работающие руки рыбака. В тишине слышно было, как шевелится за бугром река. В лесу посвистывала одинокая пичуга.
– А нелегок и твой хлеб, Надей, – сказал Зоря.
– Чего уж легкого, – охотно отозвался рыбак, и руки его, вязавшие бредень, замерли, взгляд Надея устремился вдаль.
– Хорошо ли пошла рыбка? – спросил Зоря.
– Рыбка-то пошла, да все мелкая, – сказал Надей. – Не то что в запрошлом годе.
– В запрошлом годе и хлеба были хороши.
– А какая рыбка ловилась! – оживился Надей. – Раз клюнул у меня сом, полдня по реке водил. Умаялся я, пока вытащил. Во сом!..
– Да неужто такие бывают?
– У нас и не такие бывают. Да-а, река нас и кормит и поит. Места здесь кругом обильные…
Руки Надея снова принялись ловко вязать узелок за узелком.
– А давно ль ты у Клязьмы-то поселился? – спросил Зоря.
– Давно. Жена моя тогда еще на сносях ходила. После Малку родила…
Задумался Надей. Заволокло глаза его туманцем, пересекли лоб глубокие ложбинки.
– Мужики в Поречье сказывали, красивой она была?
– Такой ли раскрасавицей, что и не опишешь, – оживился Надей. – Доченька-то вся в нее пошла.
Помолчал. Снова безвольно опустились над бреднем распухшие в суставах красные руки.
– Померла она в лихую годину, – глухим от волнения голосом принялся рассказывать Надей. – Зима тогда выдалась снежная да морозная. Ох, и лютовала. Я ко княжескому двору рыбку повез, а жена одна в избе оставалась. Пошла по воду, дело-то бабье, да нога в прорубь-то и скользнула. Едва выбралась, сердешная. Заледенела вся. А когда воротился я из Боголюбова, ее уж лихоманка взяла. Лежит вся синяя, озноб ее колотит, зуб на зуб не попадает. Уж как ее только не отхаживали. И в баньку водили, и травкой отпаивали. Не помогло. Преставилась на Романа…
Из избы вышла Малка, села на лавку рядом с отцом, участливо спросила:
– Снова за старое, батя?
– Ветер кручины не развеет, доченька, – отозвался Надей. – Одна ты у меня на всем белом свете. Без матери воспитал, – повернулся он к Зоре. – А какова! – глаза его заблестели от гордости. – Иному и мужику перед ней не устоять.
– Уж хватит нахваливать-то, – отмахнулась от него Малка, смущенно глядя на дружинника. – Захвалишь еще…
– Товар красен лицом.
– Не товар я, да и ты не купец…
На пригорке показался припадающий на левую ногу мужик в короткой душегрее мехом наружу, с огромной копной волос.
– Ивака идет, – сказала Малка.
– Поклон добрым людям, – тихим голосом приветствовал их мужик.
– И тебе поклон, – сказал Надей. – Что на печи-то не лежится?
– Кости ноют, должно, к дождю, – сказал Ивака, присаживаясь на корточки. Только сейчас Зоря заметил, что у мужика не было правой руки.
– Дождь нынче ни к чему, – покачал головой Надей. – Еще пашню не подняли, а уже дождь. Ни к чему он… Ты, Ивака, не дело говоришь…
– Да что ж не дело-то, – кротко улыбнулся Ивака. – Не я говорю, рука вот отрубленная говорит. Пальчики ломит…
– Ох ты, господи, – выдохнула Малка.
Зоря с любопытством разглядывал мужика. У него было загорелое, высушенное солнцем и ветром лицо с начинающей седеть бородкой, голубые добрые глаза и чуть приплюснутый нос с широкими крыльями ноздрей. Под густыми усами прятались усмешливые губы.
– Ты где руку потерял? – участливо спросил дружинник.
– На Болоховом поле, – хрипло сказал Ивака и передернул плечом. – Это когда с Ростиславичами секлись. Свой же мужик и отмахнул – ростовский… Беда!
– Да как же ты без руки-то? – удивился Зоря. – Как же ты с оралом управляешься?
– Управляюсь, – выпятив грудь, гордо сказал мужик. – Не гляди, что я ростом не вышел, а силы во мне хоть отбавляй. Одной рукой орало и подымаю.
– Врешь, – не поверил Зоря.
– А что мне врать? – ничуть не обиделся мужик. – Давай, коли что, силой потягаемся?
– Давай.
Надей засмеялся:
– Не связывайся ты с ним, Зоря. Он и впрямь что бык.
Сели на землю друг против друга, поставили левые руки локтями на скамейку, вложили ладонь в ладонь, поднатужились.
– Ого! – сказал Зоря, напрягая мускулы. – Отродясь такого не было.
– Еще будет, – весело откликнулся Ивака, наклоняя Зорину руку.
Но Зорю насмешками лучше не тронь. Рассердился он, рванул вправо, прижал Ивакину руку к лавке.
– Твоя взяла, – сказал Ивака, потирая ладонь. – Уж на что я медведь, а тебя мамка и вовсе Ильей Муромцем родила.
Темнело. На закраинке неба быстро таяла светлая полоса. Зоря поднялся, отвязал коня.
– Хорошо у вас, – сказал он Надею, – но пора и честь знать. Завтра чуть свет снова на пашню.
– Я тебя провожу, – вызвалась Малка.
Спустились к реке, шли по самой кромке, у воды, обходили тихие заводи, в которых плескалась рыба. Остановились. Зоря привлек девушку к себе, заглянул во влажные глаза.
– Посватаюсь я за тебя, Малка, – сказал он неожиданно осевшим голосом.
– А не пожалеешь?
– Вот отсеюсь и посватаюсь…
– Кто же в мае-то сватается? – прижимаясь к нему, прошептала девушка.
– Люба ты мне.
– Сама вижу. Молчи.
– А что молчать-то? Я на всю деревню кричать буду, – горячо сказал Зоря.
– До свадьбы и не смей, – испугалась Малка.
Наловив стерлядок к княжескому столу, Надей стал собираться в город.
– Возьми и меня с собой, – попросила отца Малка.
– Коли так, то и я с вами, – сказал Зоря.
И на ранней зорьке они отправились во Владимир. Запрягли в паре Надееву кобылу и коня дружинника, сели в телегу, на прошлогоднюю соломку.
Хорошо прокатиться весной по неуезженной, еще мягкой и не пыльной после недавно сошедших снегов дороге. Слева и справа буйно зеленеют травы. В новорожденной тени березняков таится легкая прохлада. Насупленные вечнозеленые ели сторонятся солнечных опушек, усыпанных медуницами.
Екает селезенкой Надеева кобыла, поскрипывают колеса телеги, а из лесу доносится сквозь ласковый шорох листвы тревожащий душу голос одинокой кукушки.
Загадала Малка кукушке свое желание на долгую жизнь. А кукушка прокуковала три раза – и замолкла.
– Что пригорюнилась, Малка? – допрашивал ее Зоря. – Али ночью недобрый сон приснился?
– Скоро расстанемся мы с тобой, – сказала девушка, пряча от дружинника скатившуюся по щеке слезу. – Кукушку я подслушала…
– Пустое это, – облегченно вздохнул Зоря. – Кукушка – глупая птица. Откуда знать ей про нашу с тобой судьбу?
– А вот, сколько я ни загадывала, все сбывалось, – ответила Малка.
– Мне бы, по кукушкину-то наговору, давно в земле лежать, – улыбаясь, успокоил ее Зоря. – А я здоров.
На подъезде к Владимиру, уже за Боголюбовом, на западе показались черные тучи, быстро охватили все небо, ветер взлохматил клейкие листочки на березах; вверху, где за валами стояли, тесня друг друга, княжеские терема, сверкнула молния и тотчас же загрохотал гром, да так, что вспугнутые им лошади помчались под горку рысью; телега затрещала, замоталась из стороны в сторону. Зоря выхватил из рук Надея вожжи, потянул их на себя.
Снова полыхнула молния, да такая синяя и страшная, что Малка закрыла глаза. Зоря повернул притихших лошадей на боковую дорогу. Уже упали первые крупные капли дождя, а когда дождь хлынул во всю свою мочь, Зоря успел завести телегу под раскидистую ель.
Все почернело вокруг, шорох прокатился по лесу, потом перешел в зловещий гул. Дождь надвигался сплошной стеной, и Зоря вспомнил безрукого Иваку: верно предсказал мужик, будто вещун какой…
Скоро струи лихого дождя проникли и под разлапистую ель. Взбухла земля, понеслись в стремительных ручейках прошлогодние желтые иголки.
Лес содрогнулся от близкого удара грома. Малка, спрятавшись под толстую холстину, перекрестилась. По лошадиным холкам перекатывалась легкая дрожь. Кося глазами в темную глубину плотно прилепившихся друг к другу стволов, лошади прядали ушами и возбужденно фыркали.
Молния еще долго сверкала, но шум ливня стихал; нежданно подувший по вершинам ветерок понес по прогалинам и полянкам мелкую дождевую пыль.
Внезапно все засверкало и заблестело вокруг – солнце высветило в глубине леса березки, упало на траву, побежало по тропкам все дальше и дальше – в лесу стало просторнее и чище. Деревья, умытые ливнем, стряхивали с ветвей тяжелые капли.
Чмокая колесами, телега выбралась на проторенную дорогу, Надей снова взял вожжи, Зоря сел в задке рядом с Малкой, и скоро они увидели вдали белокаменный собор Успения с ослепительно блестящим под лучами солнца большим золотым крестом.
Въехали в город через Серебряные ворота. Во Владимире тоже прошел дождь, и по улицам стекали грязные потоки воды. Ребятишки, засучив штаны, ходили по лужам, с громкими криками запускали игрушечные деревянные лодки.
От мокрых крыш и заборов поднимался пар. На торговой площади гудел народ.
Здесь Зоря с Малкой сошли, а Надей поехал дальше, к Золотым воротам, на княжеский двор. Встретиться договорились у собора.
Глядя на окружившую ее со всех сторон красоту и толпящийся повсюду народ, Малка охала и всплескивала руками. Зоря был к этой толчее привычен.
Держась за руки, они прошли мимо высоких боярских теремов, с тесовыми кровлями и украшенными резьбой коньками и причелинами, к площади возле звонницы, где меж кряжистых дубовых столбов висело на железной цепи соборное било. На возвышении стоял человек в синей ферязи [607], кричал что-то, и толпа отвечала ему громким уханьем. Стоявшие позади мужиков старушки часто крестили лбы и что-то бормотали.
Ведя за собой Малку и оттесняя плечом притихших мужиков, Зоря пробился поближе к говорившему и узнал в нем княжеского бирича [608] Туя.
– Что стряслось-то? – спрашивал Зоря стоявших рядом с ним плотников, которых признал по топорам и исходившему от них запаху смолистого дерева. – Беда какая?
– Беда, – неохотно буркнул один из мужиков и снова приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть говорившего.
– Богу душу отдал кто, али как? – не отставал от него Зоря. Мужик выругался и метнул в него свирепый взгляд, но при виде отороченной мехом шапки с алым верхом, какие носили только дружинники, мягче пояснил:
– Скончалось наше мирное житье. Опять князьям невмоготу – вишь, что бирич глаголет. Затеял Роман великую смуту.
– Никак, с братьями поссорился?
– Отобрал у них уделы. Собирает князь Всеволод войско, а нам каково?
– Втыкай в бревна топоры, – вмешался другой плотник с лукавыми глазами.
– А нам сеять, – сказал один из мужиков в продранной на плече грязной рубахе. Сквозь прореху виднелось заскорузлое загорелое тело.
– Бабы отсеются…
– На баб только и надёжа, – протянул мужик. – Да баба не лошадь. Ее и заездить можно.
Бирич, натужив горло, кричал с возвышения:
– И повелел князь Всеволод немедля выступать в поход, дабы хулителя и отступника князя Романа рязанского со всею строгостию покарать и братьям его, князьям пронским, вернуть их волости…
Вцепившись в рукав Зориного кафтана, Малка шептала онемевшими губами:
– Вон как все поворотилось. Вон как кукушка-то накуковала…
Померкла недавняя радость. Стоял Зоря и ушам своим не верил, хоть и знал: не крепко его счастье. А Малке каково?
– Зоря, эй, Зоря! – кто-то окликнул его.
Он обернулся и увидел протискивающегося сквозь толпу Надея. У Надея были пьяные, блуждающие глаза. Левое веко подергивалось, в трясущейся руке он сжимал кнут.
– Слыхал? – спросил его, кивая в сторону бирича, Зоря.
– Как не слыхать? Слыхал, – проговорил Надей заплетающимся языком. – Еще на княжеском дворе слыхал. Вот и отсеялся ты, дружинник. Вот и отмыкался. Нынче же коня выпрягать, али в Поречье вернешься?
– Где уж там, – упавшим голосом сказал Зоря, пряча от Малки подернувшиеся печалью глаза. – Выпрягай, и поживей. Князь уж, поди, всех скликал. Одного Зори не дозовутся.
Малка вдруг запричитала в голос. Глядя на нее, заголосили и другие бабы.
Мужики, ворча и ругаясь, поплелись кто куда. Площадь быстро опустела.
Зоря проводил Надея с дочерью до Серебряных ворот. За воротами они расстались. Малка повисла у него на шее, прощалась, будто с покойником, не таясь, плакала.
Зоря успокаивал ее:
– Не надолго это. К концу сева вернусь в Поречье.
– Не вернешься ты, чует сердце мое – не вернешься…
– Брось ты каркать-то, – не выдержал Надей. – Чего разголосилась? Да и не мужик он тебе. Поди, невенчаная…
У него постукивала на дне телеги, под соломкой, заветная сулея с медом. А делиться с Зорей ему не хотелось: небось дружиннику и без того медов вдосталь перепадает. Сказывают, сладкое у них житье.
– Полезай в телегу! – приказал дочери Надей.
Зоря шел рядом, держа Малку за похолодевшие пальцы. Потом Надей привстал, взмахнул плетью, и лошадь ходко пошла под уклон. Зоря выпустил Малкину руку, отстал; Малка ткнулась лицом в платок и громко зарыдала.
Въехав в лес, Надей попридержал кобылу, перекрестился и достал из-под соломки заветную сулею.
