Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 328 (всего у книги 331 страниц)

2

Святослав сидел на стольце, полуприкрыв глаза. Владимир, переминаясь с ноги на ногу, смущенно стоял рядом.

Вошла Васильковна, вопросительно посмотрела на мужа. Святослав кивнул. Княгиня распахнула дверь, что-то крикнула в полумрак, и тотчас же на пороге появилась Пребрана.

Она была в длинном, расшитом серебряными нитями белом сарафане, руки опущены, на щеках румянец. Глаза лихорадочно блестели, округлая грудь под сарафаном вздымалась от волнения.

Владимир по-петушиному вытянул шею, сглотнул застрявший в горле комок.

Васильковна отступила к стене, села на лавку. Пребрана повела глазами в ее сторону, но продолжала стоять.

Святослав засопел, пристально разглядывая бьющуюся в оконное стекло муху, тихо сказал:

– Невесела ты что-то сегодня, княгинюшка?

Владимир вздохнул, Пребрана усмехнулась уголками губ:

– С чего бы веселиться мне, князь?

– Аль свекрови не рада?

– Дома – как хочу, а в людях – как велят.

– Не в людях ты – дома, – недовольный ее ответом, наставительно произнес Святослав.

– Гостям мы всегда рады.

Пребрана бросила быстрый взгляд на Васильковну и отвернулась. Лицо княгини покрылось бурыми пятнами. Владимир побледнел. Но Святослав продолжал спокойно:

– В речах твоих ума нет, одно суесловие. Почто дерзишь?

– Не на суд пришла.

– Ты дело говори, – нахмурился Святослав.

– Ну говори же, говори, – болезненно морщась, пролепетал Владимир. – Про то, как зимой бежала, про Словишу.

Румянец на щеках Пребраны поблек. Она поджала губы.

– Про то, что между нами было, нам и судить, – сказала она, обращаясь к мужу. Владимир опустил взгляд – не выдержал, стыдно стало.

– Сына моего срамишь, – сказала Васильковна срывающимся от гнева голосом. Сжала в кулаки покоящиеся на коленях руки.

– Сам себя осрамил. Чего же срама ему бояться? – удивилась Пребрана.

– Ты что говоришь? Ты кому говоришь?! – привстал на стольце Святослав.

– Я мужу говорю – перед ним ответчица, – дерзко оборвала его Пребрана.

– Нынче снова шуму на весь Новгород, – сказал Святослав.

– Шум-то есть, да не я шумнула, – усмехнулась Пребрана. – Как унес ты, свекор, ноги из-под Переяславля, с тех пор шум и пошел. Послушали бы, что кончанцы говорят. Говорят, мол, не с руки нам ссору затевать со Всеволодом, а покуда ты, свекор, в Новгороде, ссоры не миновать…

– Отколь такое? – удивился Святослав. – Меня со святыми дарами встречали.

– А как проводят?

– Проводят, как повелю.

– Великий Новгород – не Киев, – сказала Пребрана. – Да днесь и в Киев вам дороги нет.

– Уймись! – вскочила Васильковна. – Совсем рехнулась. Как есть, выжила из ума. А ты, ты-то куды смотришь?! – набросилась она на сына. – Ты-то куды глядишь?!

Владимир задохнулся от страха, подался за отцов столец. Святослав посопел в бороду, но ничего не сказал. Васильковна снова села на лавку.

Тихо стало. Билась в стекло надоедливая муха.

– Ну, будя, – наконец проговорил Святослав, поднимаясь со стольца и разминая ноги. – Шибко хорошо поговорили. Повеселились.

– Нет уж, – вскинулась, вновь оживляясь, Васильковна. – Коли вышла такая беседа, то и мне, матери, слово дай молвить.

– Да уж молвлено, – прогудел старый князь.

– Как велишь, – побагровела Васильковна.

Святослав, помешкав, махнул рукой: ладно, мол, говори.

– Нынче яйца курицу учат, – наставительно сказала Васильковна, обращаясь к мужу.

Святослав крякнул и отвернулся. Владимир, подавшись к матери, вытянул шею. «Ишь ты, какой заморыш, – с тоской размышляла Васильковна. – А все из-за нее. Юрьево семя». О Пребране она не могла даже думать спокойно. Если Святослав такой простак, то уж она-то давно догадалась: пока Пребрана при сыне, ничего путного из Владимира не выйдет. Вон какая орлица – она и покрепче парня под себя подомнет.

С улыбкой наблюдая за свекровью, Пребрана дивилась: ну и баба!.. Свекор-то совсем скис. Ей было жаль Владимира. Не хотелось смотреть на мужа, такого хрупкого и несчастного. Зимой он больше нравился ей: была в нем и твердость, и настойчивость.

Слова Васильковны доходили до нее словно через туман:

– Красна пава пером, а жена нравом… А нрав-то у тебя, Пребранушка, весь в деда твово. Так то – князь. Ты же – мужнина жена. Отколь в тебе это?!

– Чем бог наградил.

– Не бог, а люди, – строго осадила ее Васильковна. – Отец-то, Михаил, и вовсе святым не был.

– Ты, свекровь, отца мово не тревожь, – сдавленным голосом предупредила Пребрана.

– Вот оно, вот! – обрадовалась княгиня. – Все наружу и вылилось.

– Кшыть ты! – оборвал ее Святослав.

Владимир отскочил от отца. Переведя взгляд на Пребрану, старый князь сказал:

– Ступай покуда. Жди к трапезе.

Пребрана поклонилась с улыбкой и вышла.

– Куды поворотила, – протянул Святослав, подходя к жене. – Прежде чем языком-то молоть, подумала бы – что.

– Аль не правду сказала? – удивилась Васильковна.

Святослав досадливо поморщился.

– Кому нынче твоя правда нужна? Чай, мы не на Горе. Чай, Всеволодовы-то уши – вот они, – и он ткнул пальцем в дверь, за которой скрылась Пребрана. – Нынче нам самое время замириться со Всеволодом, а не старые обиды вспоминать.

– Да ты, батюшка, что? – пошатнулась Васильковна. – Никак, от сына своего, от Глебушки нашего, отступился?.. А он-то, родненький, в сыром порубе мается, нас с тобой вспоминает, ждет не дождется.

Она хлюпнула носом, пожухнув, как лист, опустилась на лавку.

– Баба, она и есть баба, – смягчаясь, сказал Святослав. – Ничего твоему Глебушке не станется. А то, что в поруб угодил, – через свою же глупость, не через нашу. Неча было в Коломне сидеть, не за тем его к Роману отсылал. А нынче и Роман сгинул, и мне – вечный позор.

– Сердце у тебя каменное…

– Ты лучше умом пораскинь, – не слушая ее, продолжал Святослав. – Не замирившись со Всеволодом, ни Киева, ни Глеба нам не видать. За Глеба воевать не пойду, войско мне против Рюрика сгодится.

Не было рядом с Васильковной Кочкаря, не у кого было ей спросить совета. Растерялась она. И хоть болело у нее сердце за Глеба, а перечить разгневанному князю она не решилась.

Владимир, глядя на ссору родителей, боялся вставить слово. Так и промолчал он все утро. Молчал и за трапезой. Ел мало, много пил. Лишь удалившись в покои жены, дал волю накопившейся обиде:

– И за князя меня не почитаете. Ровно не я в Новгороде хозяин. Мало мне Боярского совета.

– Сам виноват, – сказала Пребрана. – Доколе будешь чужим умом пробавляться?

– А ты почто сердила батюшку? С добром он к тебе…

– Не в ту сторону батюшка твой глядит.

– Умна больно.

Пребране стало жаль Владимира. Сидит потерянный, не знает, руки куда деть, тискает тонкие пальцы. Подошла к нему, провела ладонью по темечку, поцеловала в лоб.

– Ровно с покойником прощаешься, – отстранился от нее Владимир. Но голос его смягчился.

Пребрана села рядом, обняла мужа за плечи.

– Чего уж там, – сказал, не подымая глаз, Владимир. – Нынче правда твоя. Велел батюшка звать Словишу.

3

Сидя в порубе, Словиша многое успел узнать. Охранники были добрые, с тоски заговаривали с ним, даже угощали медом. Рассказывали о походе Святослава на Переяславль, о приезде в Новгород. Чуял Словиша – ветер подул в другую сторону. Скоро и про него вспомнят.

Будто в воду глядел. Вспомнили.

Пришел веселый Широнос, длинный, скуластый и курносый вой, отомкнул решетку.

– Вылезай!

Пока Словиша отряхивал приставшую к кафтану солому, торопил его:

– Не гомозись. Аль приглянулось в норе?

– Сам с мое посиди, – отвечал Словиша, подымаясь по спущенной в поруб лестнице.

– Ишь, медведище какой, – сказал Широнос, разглядывая обросшего волосами, растрепанного Словишу.

– Не у тещи был на блинах, – дерзко ответил Словиша.

– Язык-то укороти, – посоветовал Широнос и шмыгнул.

Словиша расчесал пятерней свалявшуюся бороду. От яркого света, ударившего в лицо, закружилась голова.

– А белый-то, – удивился Широнос. – Всего насквозь видно.

– Добрый ты…

Глаза стали привыкать к свету. Приставив ко лбу ладонь козырьком, Словиша разглядывал воя.

Широнос смущенно переминался с ноги на ногу.

– Аль вовсе от людей отвык? – спросил участливо. Покашлял, перехватил осклепище копья:

– Пойдем, коли так…

Они пересекли заполненный людьми двор, поднялись на крыльцо княжеского дворца. В сени Широнос входить не стал, пропустил Словишу вперед и закрыл за ним дверь.

Войдя, Словиша огляделся: все, как прежде, все, как и раньше было. Не раз пировал он за этими широкими дубовыми столами, не раз держал с Пребраной совет. Много воды утекло в Волхове с тех пор – вон уж и снега стаяли, и деревья распустились, за окном – зеленый пойменный простор.

В порубе всегда было темно и холодно.

Вошел Кочкарь, неодобрительно оглядел Словишу, не сказав ни слова, вышел. В дверях снова появился Широнос. Поманил дружинника пальцем:

– Подь сюды.

– Никак, Святославову милостнику не приглянулся? – удивился Словиша.

– В баньку велено тебя сводить.

– Ишь ты! – с удовольствием крякнул Словиша. – Гляди, Широнос, нынче я у князя в почете.

– На меня обиды не держи, – попросил его вой.

– А мне на тебя обижаться нечего, – успокоил его Словиша. – Кабы не ты, сдох бы я в своей норе.

– Человек ведь…

– Бросали – не спрашивали.

– Воля князева.

– А печаль наша.

В баньке Словиша совсем отошел. Широнос похлестал его веником, постриг бороду и усы, сам удивился:

– И не узнать тебя ноне.

В предбаннике уже лежал на лавке бережно сложенный новый кафтан – точь-в-точь на Словишу, словно по мерке шит. Штаны – тоже новые, новые сапоги.

– Нет, не в обиде я на князя, – шутливо говорил Словиша, перетягивая тонкую талию шелковым пояском – живота у него не было, совсем провалился, как у борзой.

– Грех обижаться на князя, – поддакивая ему, льстиво сказал Широнос. – Князь на то и князь.

– Да и мы с усами! – отозвался Словиша. Радовался дружинник, что на воле, что дорога ему лежит не иначе как во Владимир.

Святослав принял его ласково, указал садиться на лавку. Сметливые отроки налили в чаши вина. Исчезли тихо, как тени.

Вошел Кочкарь, встал позади князя, пристальным черным глазом оглядел Словишу (второй глаз был прикрыт повязкой).

Святослав, поднимая чашу, сказал:

– Во здравие брата нашего князя Всеволода.

Отпил глоток, поставил чашу перед собой, охватив ее обеими ладонями.

– Во здравие, – сказал Словиша и тоже отпил голоток.

Святослав улыбнулся. Улыбнулся и Кочкарь. Понравилась им сдержанность Словиши, оценили они и его догадливость. Значит, разговор будет не долог.

Снова в сенях появились отроки, снова разлили по чашам вино. Теперь чаш было три.

– За твое здравие, князь, – сказал Словиша и, как и прежде, отпил глоток.

– Недорога гостьба, дорога дружба, – сказал Кочкарь и выпил свою чашу до дна.

– Как в гостях ни хорошо, а дома лучше, – с лукавинкой намекнул Словиша.

Святослав задумчиво потеребил бороду украшенной перстеньками рукой: умен Всеволодов дружинник, ох, до чего умен. С таким не дело ходить вокруг да около. Одно только слово сказал, присказка вроде, безделица, а все понятно: и то, что они здесь не у себя на Горе, и то, что ему пора во Владимир.

О том же подумал и Кочкарь.

Святослав сказал:

– Брату нашему князю Всеволоду передашь поклон. Скажешь: зла на него у сердца я не храню. Глеба, мол, жду, а за Романа пусть не гневается.

– Все передам, как велишь, князь, – сдержанно поклонился Словиша.

– Сговорено – как узлом завязано. Святослав облегченно вздохнул.

Словиша встал. Кочкарь шагнул вперед, положил руку ему на плечо.

– А теперь, как заведено, – сказал он, – скрепим уговор по обычаю.

Святослав целовал крест, отроки принесли и сложили на лавке княжеские дары. Кочкарь сам повязал Словише меч с украшенной золотом и черненым серебром рукоятью.

А за стеной, в трапезной, все уж было приготовлено к пиру: длинные столы ломились от яств, вин и медов. На лавках сидели кончанские старосты и дружинники, во главе стола – архиепископ и посадник Завид Неревинич, по другую сторону – Святослав с Владимиром, Кочкарь и Словиша.

Пировали до поздней ночи, здесь же, на лавках, спали. Отоспавшись, снова садились за столы.

Во хмелю да в суматохе некому было следить за Словишей. Пробрался он вечером к Пребране в терем. Поскребся в дверь. Открыла ему Панка, тихонько, по-заячьи вскрикнув, отступила за порог.

Княгиня, склонившись над книгой, сидела у стола. Толстая оплывшая свеча бросала свет на ее задумчивое лицо, золотила упавшие на лоб нити волос.

Увидев Словишу, Пребрана встала, Панка юркнула за дверь, но княгиня остановила ее и велела вернуться. Панка растерялась, но ослушаться ее не могла. А вернула ее Пребрана не без умысла – чтобы после не было пересудов: неспроста же приставила к ней свою девку Васильковна.

Словиша понял княгиню и, поклонившись ей, спросил, не передать ли что Всеволоду: завтра отъезжает он из Новгорода во Владимир.

– Бог тебе в помощь, Словиша, – сказала Пребрана. – Остерегайся в пути лихих людей. А дядьке моему Всеволоду передай, что с мужем живем мы в ладу да в мире. Хотела б увидеть его, поклониться праху батюшки. Но расставили охотники в лесах силки, тугие луки держат наготове.

– Есть у меня и глаза, и уши, – сказал Словиша. – А ты, княгинюшка, шибко-то не тоскуй. Скоро возвращусь я – буду снова подле тебя.

– Гляди, не задерживайся, – и она осенила его крестным знамением.

4

В Торжке Словиша ночевал с купцами. Народ ушлый, вели купцы обозы с солью из Галича, рассказывали о тамошних делах. Одни поругивали Ярослава, заступались за сына его Владимира, другие честили жену его Ольгу, а вместе с ней и своевольных бояр, спаливших на костре любовницу Осмомысла Настасью.

– Житья не стало простому люду. То поляков зовут, то угров, – говорили они. – Вот и в Киеве нынче неспокойно.

– Опять пошла усобица.

– На дорогах разбой…

– Сами князья хуже татей…

– В одном только Владимире и живут купцы. Поприжал Всеволод бояр, вывел крамолу.

– Крут, а справедлив.

– Одно слово – хозяин…

Приятно было Словише слушать такое про своего князя. Купцы спрашивали его:

– А ты-то отколь будешь?

– Из Новгорода.

– А куда путь держишь?

– Куда держу, про то ветер знает.

– Ишь ты, какой скрытной.

– Сказал бы словечко, да волк недалечко, – отшучивался Словиша. – Сами про татей сказывали.

– А может, ты и есть тать, – уставился на него могучий мужик, молча сидевший у печи.

Мужика этого Словиша приметил еще с вечера: вроде бы и такой, как все, а вроде бы и нет. Глядит угрюмо, из-подо лба, улыбается – кривит нижнюю губу. Молчун.

– А если и тать, тебе-то что за дело? – подзадорил его Словиша. – Как поглядел я, обоза с тобой нет, да и на самом зипунишко – даром не надо. Нешто кто на тебя позарится?

Мужик не подхватил его шутки, кольнул сердитым взглядом, отвернулся к окну.

Больше других приглянулся Словише суздальский купец Прибыток. Этот был улыбчив. Маленький, шустрый, он везде поспевал и не жаловался, как другие.

Все видит и все знает. И сколько соли дают за лисью шкурку, и на сколько кадей [648] пшеницы меняют кусок бархата на Волыни.

– Хорошо идут наши мечи и кольчуги в Булгаре, а в Тмутаракани – меха и кони, – говорил он Словише. – Бывал я и во Владимире. Большой и красивый город.

– А в Киеве бывал? – спросил Словиша.

Прибыток рассмеялся:

– Оно сразу и видать, что человек ты не торговый. И в Киеве я бывал, и в Чернигове, и в Галиче, и в Новгороде. Спроси лучше, где не бывал.

– И в Царьграде?

– В Царьграде не бывал, – сознался купец. – Мы за моря не ходим.

– А нынче куда идешь?

– Иду в Чернигов. Брат у меня там помер, хочу забрать его деток.

– Добрый ты человек, Прибыток, – сказал Словиша.

– А как же? Своя кровь, – польщенный, проговорил купец. – Не идти же мальцам по миру. А я приставлю их к делу. Вырастут – научу торговать. Своих-то у меня нет.

– Отчего же?

– Да вот. Жена-то померла через год после свадьбы.

– С кем же ты живешь?

– С сестрой. Калека она у меня. Хроменькая. Так вместе век и коротаем…

Пораскинув и так и сяк, решил Словиша, что одному пробираться через леса и впрямь опасно.

– Возьми меня с собой, Прибыток, – попросил он купца. – В тягость я тебе не буду. Зато, глядишь, в дороге чем подсоблю.

– Оно-то так, – согласился купец. – Да только не один я. С людишками переговорить бы… Нынче разный народ по дорогам бродит.

Он поднял на Словишу смущенный взгляд:

– Ты того… Ты на меня не обижайся…

– Чего же обижаться-то? Я ведь, коли что, и один. Мне ведь не привыкать, – сказал Словиша.

– Ты на меня не обижайся, – повторил Прибыток. – Я сейчас, я мигом.

И вышел из избы. Угрюмый мужик, сидевший у окна, неодобрительно покосился на Словишу. Дружинник подмигнул ему.

Скоро Прибыток вернулся, весело сказал Словише:

– Согласились.

– Вот и ладно, – обрадовался Словиша.

Утром двинулись в путь. Выехали за ворота, свернули в лес. Ночью прошел дождь, в лесу было прохладно, пахло зеленью и хвоей. Привязав коня к задку телеги, Словиша лежал на мешках с солью и смотрел на плывущие по небу облака.

К полудню пригрело солнце, и дружинника разморила дрема. Он не заметил, как заснул, а проснулся оттого, что телега стояла, а возле телеги толпились люди. Позади всех суетился Прибыток. Лицо его не понравилось дружиннику, и Словиша потянулся за мечом. Но меча под рукой не оказалось.

Словиша сел на мешке и протер глаза.

– Эй, Прибыток! – крикнул он через головы мужиков.

– Тута я! – живо отозвался Прибыток, выглядывая из-за широких мужичьих спин.

– Это что за народ? – спросил Словиша.

– Мужики.

– Вижу, что мужики. Да только раньше я их что-то не видел.

– Из лесу мужики, – охотно пояснил Прибыток и снова юркнул за спины.

– А меч мой где?

– В щелку провалился, – сказал один из мужиков и взял Словишу за рукав кафтана.

– Ты меня не трожь, – вырвался Словиша и вскочил на ноги.

Мужики незло засмеялись.

– Прыткой…

– А глазищи-то…

– Сымай его, чего глядеть!

Двое мужиков запрыгнули в телегу, столкнули Словишу на землю. Вокруг загоготали.

– Чего ржете? – рассердился Словиша.

– А то и ржем, что прыткой.

– Ишь, странничком прикинулся.

– А меч княжеской.

– И в суме соболя.

Тут сквозь толпу протиснулся мужик с хмурым взглядом тот – самый, в рваном зипуне.

– Здорово, кум, – сказал он с улыбкой.

– Ты кто? – спросил Словиша.

Мужик сказал:

– Летяга. Сотник князя Рюрика Ростиславича. А ты кто?

– Никто.

Летяга хмыкнул и приказал, оборачиваясь к мужикам:

– Вяжите его да в телегу. И ты, Прибыток, помоги.

Словишу связали, снова усадили на мешки с солью. Рядом, свесив ноги, присел Прибыток. Стараясь избегать укоризненного взгляда дружинника, сказал со вздохом:

– Служба княжеская – дело подневольное. Эх-ха!

– Иуда ты! – оборвал его Словиша и дернулся на мешке.

– Кому Иуда, а кому верный слуга, – тихим голосом объяснил Прибыток. – Мы ведь за тобой от самого, почитай, Новгорода следим. Все приглядывались, все промеж собой смекали: тот али не тот. Тот. Попался!..

Словиша сплюнул:

– Зря везете меня.

– Чего же зря? Все яснее ясного: меч-то Святославов, – значит, и ты Святославов гонец.

– Эка рассудил. Дурак ты, Прибыток. Будет вам с Летягой от Рюрика Ростиславича взбучка.

– А это ишшо поглядим.

Прибыток чмокнул и взмахнул над головой кнутом. Кони побежали быстрее, телегу замотало на рытвинах и на корнях деревьев. Словиша выругался, лег на спину.

Как и утром, по ясному небу плыли белые облака.

5

Допросив Словишу, Рюрик отпустил его. Да еще дал золота на дорогу, да еды, да коня. А Летяге велел проводить дорогого гостя.

– Передай Всеволоду от меня поклон, – сказал он на прощанье. – А на нас не серчай.

– Ну что? – спросил Словиша еще больше посмурневшего сотника. – Словили Святославова гонца?

– С кем беды не бывает, – ответил, избегая его взгляда, Летяга. – Все Прибыток наплел, от него и пошло. Ох, и достанется нам от князя.

– Прощай, Летяга.

– Может, свидимся…

Ускакал Словиша на солнечный восход. И, продираясь сквозь леса к Москве, не думал о том, какую добрую весть принес осторожному Рюрику.

Выслушав Прибытка с Летягой, побеседовав со Словишей, понял Рюрик, что самое время ему сейчас идти не мешкая на Киев. Еще не скоро соберется Святослав с силами, еще не скоро дождется ответа от Всеволода, а у Рюрика войско вот оно – под боком. Нет, не помирившись со Всеволодом, не пойдет старый князь в свой Киев. Осторожен Святослав, хитер и осторожен. Зато Рюрику другого такого случая, может, и до смерти не дождаться. И он не любит рисковать, и он живет с оглядочкой, да тут и оглядываться нечего – пора собирать дружину и идти на Днепр. Ни за что не опередить его Святославу: пока-то он еще переберется через волоки!

Сладко щемило сердце Рюрика, когда во главе своей дружины, восседая на высоком коне, приближался он к Киеву. Зажмурившись от счастья, со слезами на глазах вглядывался он в золоченые шеломы церквей, улыбался и гнал коня все быстрее и быстрее, подстегивая его крученой плеточкой.

Знал Рюрик – откроют киевляне ему свои ворота, не станут драться за бежавшего в Новгород Святослава, да и боголюбовский разор у них еще на памяти, но все же волновался.

Вот уже сколько лет грезился ему высокий киевский стол, ночами видел он, казалось, несбыточное: валит пестрый люд по улицам Киева, давят друг друга мужики, спешат взглянуть на молодого князя. А он стоит на паперти собора рядом с облаченным в торжественные ризы митрополитом и щедро дарит народ монетами. А подле него – княгиня вся в белом, в украшенном жемчугами кокошнике, а позади – верные отроки, как собаки, готовые ринуться за своим князем в огонь и в воду. Видел он себя молодым и стройным – и хоть проходили годы, а ни одна морщинка не оставляла следа на его лице.

Куда там! Нынче голубоглазого красавца Рюрика не узнать: обрюзг он, стал толст и неповоротлив, а морщинок столько легло под глазами, что и не сосчитать. Седина запорошила густым инеем его бороду, в голосе появилась хрипотца, глаза из голубых стали серыми – все это не только от забот (он и в Белгороде жил беззаботно), а от чрезмерного пития и несдержанности.

Жаден был до жизни Рюрик, все спешил ухватить, ничего не проходило мимо его жилистых, цепких рук, а главное упустил. Как промчались годы, он и не заметил – то в походах, то в пирах, – а спохватился: грести-то уж больше нечего, все загребли другие князья, те, что были его посноровистее.

Но нынче давней молодостью повеял на него днепровский свежак. Словно только что вернувшийся в мир из тьмы небытия, глотал он степной воздух, впитывал в себя цвета и звуки. Но слаще всех звуков был для него перезвон дивных киевских колоколов, краше всех красок – многоцветье торжественно стоящей у Золотых ворот толпы во главе с митрополитом. Словно ожили давнишние сны, а может, и это был сон?..

Рюрик рассмеялся, подергал себя за ухо – нет, не сон это; и впрямь встречает его Киев праздничным перезвоном колоколов, а церковные служки несут на золотом подносе святые дары. И рядом с ним жена его Анна в белом шелковом платье и кокошнике, осыпанном слезами крупного жемчуга, а позади дружинники – богатырь к богатырю, – все высокие и ладные, все в дощатой броне [649].

На радостях выставил Рюрик киевлянам несколько бочек вина и меда, сам со своею дружиной пировал на Горе.

Но за нежданной удачей да за пирами не забывал он о сидящем в Новгороде Святославе, ухо держал востро. Знал Рюрик – ни за что не уступит ему Святослав старшинства, за киевский стол и он много положил пота и крови. Вот замирится со Всеволодом – и придет под Киев. На горожан у Рюрика надежды нет, одна только своя дружина, да еще братья, да половцы, да берендеи. А что, как опередит его Святослав? Степнякам ведь все равно, чей князь, – лишь бы долю не уступить в добыче, лишь бы вернуться к себе с золотом и рабами.

Рано удалился Рюрик от своей пирующей дружины, кликнул Давыда. Брату не понравилось, что его оторвали от веселья. Пришел хмурый. В нетрезвых глазах прыгают шальные бесы.

Разговор с ним Рюрик начал издалека. Но пьяный Давыд, икая и ухмыляясь, никак не мог взять в толк, с чего бы так беспокоиться брату. Небось и сам раньше любил попировать, а нынче оставить дружину ради постной беседы и вовсе смешно.

– Не пойму я тебя, брате, – выслушав длинную речь Рюрика, сказал Давыд. – По моему разумению выходит, будто и не рад ты вовсе, что сел на Горе. Ежели боишься Святослава, уступи Киев мне.

– Язык говорит, а про что – голова не ведает, – оборвал его Рюрик. – Али позабыл, как ловил тебя Святослав на Днепре?

– Не дрозд я, чтобы лететь в его силки.

– А про то не знаешь, что сидишь на чужой ветке.

– Это как же? – встряхивая налитой хмелем головой, спросил Давыд.

– Ежели не поостережемся, не нынче, так завтра придет Святослав, спихнет нас с Горы – в степи уйдем к Кончаку?

– Святослав далече, – улыбнулся Давыд. – А дружина на тебя в обиде.

– Совсем тебе мед голову вскружил…

– На то он и мед.

– Взяли мы Киев, удержим ли?

Давыд поднялся с лавки, сладко потянулся. Не вовремя затеял с ним Рюрик свой разговор. Но брат подошел к нему вплотную, уперся настойчивым взглядом в его лицо, заговорил ласково, быстро, проглатывая слова:

– Единой мы крови с тобой, брате. И отступать нам друг от друга никак нельзя. С утра посылаю я гонцов за помощью к князьям луцким, Всеволоду и Ингварю, войско буду просить у Осмомысла, а тебя отпускаю в Смоленск к Роману. Без Романа Святослава нам ни за что не одолеть.

– Стар уж Роман, да и немочен…

– Войско даст.

– А ежели не даст?

– Знает Роман: и ему без нас в Смоленске не усидеть. Даст.

Давыд не любил Романа, редко встречался с ним, а встречаясь, дивился его мягкости. Много зла причинили брату смоляне, посмеивались над его набожностью. На старости лет окружил себя попами, с утра до ночи бьет поклоны перед иконами. Лучшие земли роздал монастырям. Жена его, Святославна, в доме хозяйка – не он. Сухая и скаредная баба.

Бывал Давыд у Романа в гостях, надивился вдоволь. Даже пира в честь приезда брата не справили, а уж из палат без жены – ни ногой. Всем заправляет в Смоленске Святославна: снаряжает дружинников, шлет гонцов, нос сует в каждый котел.

– Как хошь казни, не поеду я в Смоленск к Роману, – отводя глаза в сторону, проговорил Давыд.

– Не серчай на брата, – мягко упрекнул его Рюрик. – Старший он в нашем роду. Меня не послушается, Мстислава уж нет в живых. На тебя одного надежда.

Льстивые речи Рюрика поколебали твердость Давыда.

– Уговорил ты меня, – сказал он. – Только нынче уж боле не тревожь. Допирую я с дружиной, а там и в путь.

Прослезившись, Рюрик трижды облобызал его.

Но за полночь в ложнице, прижимаясь к мужу, Анна наполнила его новой тревогой.

Всегда спокойная и рассудительная, на этот раз она взволнованно и сбивчиво шептала:

– Страшно мне, ох как страшно. Не к добру оставил ты Белгород. Да и худо ли нам жилось?.. Неуютно на Горе, все чужое. Не верю я киянам. И Давыду не верю. Не поможет тебе Ярослав – у него, чай, и своих хватает забот. Рыскает сын его Владимир в чужих уделах, на Олега кует крамолу…

Рюрик молчал, уткнувшись лицом в подушку. Анна вздыхала.

– Все вы, бабы, прикипаете к своему гнезду, – сказал князь.

– А чем худо тебе было в Белгороде? Чем Киев лучше?..

– В Киеве я – старший князь.

– Старший-то князь за лесами…

– Ты Всеволода не прочь, – приподнялся на локте Рюрик, вглядываясь в мокрое от слез лицо жены.

– Ох, не к добру это все. Чует мое сердце, что не к добру.

– Накаркаешь…

– Сам на себя беду накликал.

Рюрик выпростал из-под одеяла руку, погладил жену по голове. Анна вздрогнула, отвернулась. Вздохнув, села на кровати.

– Недобрый сон мне вчера привиделся. Будто едем мы по полю, а Давыд впереди. Ты окликаешь его, а он не слышит. Солнце красным пожаром все опалило вокруг, дышать нечем, кони храпят, не хотят идти, земля дыбится, булькает и лопается, как каша в медянице…

Рюрик сел рядом с женой, поставив локти на колени, подпер ладонями подбородок.

– Не верь Давыду! – вдруг быстро прошептала Анна и зарыла лицо в подушках.

Рюрик встал, отошел к окну. За Днепром серел рассвет. Из гридницы еще доносились пьяные голоса. Внизу, у всхода, фыркали кони, на дворе, подложив под головы седла и попоны, лежали захмелевшие вои. На скамеечке, съежившись, дремал воротник.

Анна стонала и всхлипывала. Потом она затихла. Рюрик вернулся на цыпочках к постели, склонился над спящей женой, задумчиво опустился на лавку.

Так и просидел он до рассвета в исподнем, большой и обмякший, опустив между колен длинные худые руки.