Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 148 (всего у книги 331 страниц)
Сговор
Лета 6391 (883), Киев
– Благодать, братья, – с удовольствием потянул князь ноздрями душистый воздух нового деревянного сруба, войдя в дом к своим изведывателям на самом краю Ратного стана. – Будто снова в нашем краю северном, стоит лишь очи закрыть и… Нов-град, Изборск, Ладога. А открыл очи – и снова в Киев-граде, с новыми врагами Руси сражаться.
– Отчего только с новыми, – ввернул Скоморох, – тут и старые наши неприятели имеются.
– Кто же из старых неприятелей объявился? – приподнял бровь Ольг.
– Да те самые, священник Энгельштайн и его помощник Отто, что в Ладоге покушение на князя Рарога устроили, – ответил Мишата.
– Энгельштайн этот уже не просто священник, а епископ, легат Папы Римского, – уточнил Айер.
– Да будь он хоть сам Папа Римский, а за то, что князя Рарога лютой готской казни предать пытался, ответ держать должен, – сурово молвил князь, сразу вспомнив и сумасшедшую скачку по лесу к семейной заимке, и скоротечную жестокую схватку с франкскими изведывателями, и Велину, в крике изливающую ему обиду и злость оттого, что не удалось убить Рарога… – Неужто он страх потерял, сей бывший пастор, а ныне легат, что в Киев явился?
– Он в Киеве был при Аскольде. Да началась у них с Царьградской церковью грызня за такой лакомый кусок, а тут мы подоспели с дружиной, пришлось и митрополиту Сирину, и сему легату бежать. Энгельштайн укрылся в Искоростене у древлян, те всегда Киев недолюбливали, – изложил Мишата.
– Значит, нынче сей Энгельштайн среди древлян хоронится? – задумчиво молвил князь, усаживаясь на новую берёзовую скамью и делая знак, чтобы и его изведыватели присели вокруг прочного, тоже пахнущего свежим деревом дубового стола.
– Так ведь не просто хоронится, – заметил Айер, – к нему наши греческие собратья трапезиты зачастили, а сие им ох как несвойственно.
– Ну да, – добавил Скоморох, – при Аскольде готовы были порезать друг друга, а тут вдруг любовь да дружба, не к добру это!
– Давай, княже, мы к древлянам потихоньку сходим, выясним, что и как, – предложил Мишата, и остальные изведыватели закивали, выражая свою готовность.
– Добро, – согласился Ольг.
– Тогда просьба к тебе, княже, будет, – молвил Мишата, переглянувшись с сотоварищами.
– Чего для дела надобно, получите, – отвечал князь.
– Нам человек нужен, который латынь добре разумеет, молитвы христианские знает, а лепше всего, чтоб сам был христианин, но не греческой, а римской церкви. В общем, кабы сын твой, Олег, с нами к тому легату пошёл…
– Его пока в Киеве никто не знает, а в Искоростене и подавно, а он имена пастырей назвать может изборских, тут никакого подвоха не будет, – горячо заговорил Скоморох, а Мишата недовольно глянул на него.
– Хм, с изведывательской стороны я-то вас, братья, разумею, да справится ли Олег? Молод и опыта в изведывательском деле никакого… – засомневался князь.
– Ерошке всего двенадцать было, когда нас в Булгаре обложили, а он справился, да ещё как! – напомнил Айер, и все глянули на повзрослевшего темноволосого и голубоглазого Ерофея.
– Мы сына твоего, княже, добре подготовим, с ним Ерофей и Молчун пойдут, а мы с Айером поблизости будем, – снова с жаром убеждения заговорил Скоморох. – Один стар, а другой ростом мал, никто ничего серьёзного не подумает!
Ольг задумчиво глянул на своих изведывателей, погладил перстами дубовую столешницу, будто читал написанное на ней невидимое письмо.
– Ладно, – решился наконец князь, хлопнув по столу могучей дланью, – я сам займусь подготовкой сына, перед богами я за него в ответе, мне и к опасному делу его готовить. Только Молчуна нельзя к Олегу ставить, он в лодье моей уже был охоронцем, кто-то из ближников Скальда его точно запомнил, хотя бы тот бывший новгородец Репей или, как его… который уплыл…
– Пырей, – подсказал Скоморох.
– Да, Пырей-то уж Молчуна на всю свою жизнь запомнил, и не только он, думаю…
– Добро, тогда мы Кулпея отправим, он как раз от печенегов дней десять как вернулся, в граде его вообще никто не знает, – предложил Мишата.
– Ага, – с деланной злорадностью воскликнул Скоморох, – у хана печенежского он правая рука и лепший советник, а тут простой охоронец! Во как жизнь изведывательская кидает! Приятно, что не только одного меня!
Ольг, порешав с изведывателями все нужные вопросы, ушёл.
– Каков князь-то наш, настоящий муж, братцы! – восторженно проговорил Ерофей. – Не каждый может вот так решиться сына своего послать на трудное дело и самому же взяться его исполнять.
– Наш князь за всё ответ несёт, и за сына, и за всю Русь, ни на кого не перекладывая, – задумчиво отвечал Айер.
– Да, иной мог бы не взваливать на себя ношу великую, а сидеть в Северном краю и не думать про иные народы славянские, как их тут на куски режут Византия с Римом, хазары и иные кочевники. Тем паче что слово старому Гостомыслу давал не он, а князь Рарог, – рассуждал Скоморох. – Только не может князь Ольг по-иному.
– Он с богами и волхвами советуется, оттого по пути Прави его ведут силы высшие, и наш долг помогать князю во всём! – кратко и ёмко подвёл черту немногословный Молчун.
– Я сын христианки из Изборска, мать меня с детства к вере привлекла, крещён я. А нынче стали в Новгородчине недобро к папским людям относиться, изгнали их напрочь, вот мать и отправила меня на Киевщину, чтоб я сыскал какого пастора из церкви Христовой и имел духовника. Да, приехав сюда, узнал, что и тут всех пасторов разогнали, а за теми, кто в церковь на Греческом дворе ходит, надзор строгий. Под большим секретом киевские христиане рекли, что в Искоростене есть церковь Божия, которая свободно святое слово людям несёт, вот я и приехал, – смиренно рёк юноша служителю в серой монашеской одежде. Ещё раз, окинув взором небольшой деревянный храм, в котором он отстоял службу, юноша перекрестился на алтарь и низко поклонился.
– Wer ist dieser junger Mann? Und was willt er?[12] – спросил на франкском неожиданно и почти беззвучно появившийся из-за спины Олега крепко скроенный монах в чёрной одежде с сединами на висках.
– Ich heisse Alexandr, ich bin аus Isborsk[13], – опередив монаха в сером, ответил тоже на франкском юноша.
Безупречная германская речь молодого человека несколько удивила служителей. Далее их беседа проходила именно на этом языке.
– Откуда юноша так хорошо знает нашу речь? – спросил старший в чёрной сутане.
– Мой учитель фехтования и борьбы Клаус, я с ним говорю на франкском с самого детства, он воевал под началом самого Людовика Первого.
– А кто твой отец? – спросил тот, что в чёрном.
– Отец был из знатного княжеского рода Северной Словении, его звали Вадим Храбрый. Он также был крещён, но я не помню его, он погиб до моего рождения.
– А как зовут твою мать? – вдруг замер на мгновение человек в чёрном, и очи его ещё пристальнее впились в лик юноши.
– Велина. А мой дед – известный на Новгородчине купец Бажан, вся наша семья – христиане, – с гордостью проговорил юноша.
– У тебя есть братья или сёстры? – со скрытым волнением вопросил монах.
– Брат, старший, его зовут Андрей, но мы с ним не очень ладили, дрались даже, поэтому я и уехал в Киев. Клаус говорит, что он сделал из меня настоящего воина, и я намереваюсь поступить в княжескую дружину. На этот шаг хотел бы получить благословение у святого отца…
– О, юноша, я думаю, что смогу устроить тебе встречу с самим епископом. Ты приходи завтра на службу, и я тебя с ним познакомлю. А в дружину князя – это хорошо, это очень хорошо… – Быстрый взгляд крепкого черноризца метнулся к двум мужам, стоявшим внутри храма у самых дверей, один был постарше, какой-то непонятной наружности, второй молодой. – Кто эти двое, они как будто кого-то ожидают? – спросил негромко Отто служителя в серой сутане, указав очами на двух мужей.
– Это моя охрана, – успокоил монахов Александр. – Их мне дед дал из своих самых надёжных охоронцев торговых караванов.
На следующий день крепко скроенный монах в чёрной одежде познакомил юношу с высоким худощавым человеком с изрядной сединой в волосах, который представился епископом Энгельштайном.
– А я ведь знаком с твоей матерью, она была моей прихожанкой, настоящая христианка, добродетельна и чтит Бога, – говорил епископ, бросая внимательные взоры на Александра.
– Так ты, святой отец, жил у нас в Изборске? – искренне удивился юноша. – Вот матушка обрадуется, когда узнает, кого я здесь встретил.
– Да, сколько прошло времени, верно, её роскошные русые волосы уже поседели, как и мои?
– Святой отец ошибается, у мамы чёрные волосы. Да, они немного поседели вот здесь, впереди.
– О да, действительно, русые были у подруги твоей матери, верно, минуло столько лет. Я даже подзабыл, где стоял в Изборске дом уважаемого Вадима Храброго, напомни-ка мне.
После того как Александр рассказал в подробностях, где и что находится в Изборске, святой отец, кажется, немного успокоился. Он стал улыбчивее и дружелюбнее.
– Твоя мать в своё время сделала огромную услугу Святой церкви, более того, она совершила христианский подвиг в борьбе с язычниками и колдунами, поверь мне, сын мой, ты должен гордиться своей матерью, она святая женщина! – негромко, но проникновенно и пафосно проговорил легат.
– Моя мама ничего такого не рассказывала, – с изумлением глянул на святого отца юноша.
– Я же говорил, что твоя мать сама добродетель, вот тебе и доказательство, она даже тебе, своему сыну, не рассказала о своём христианском подвиге.
– О каком подвиге, святой отец? – совершенно растерялся юноша.
– Когда посланник дьявола, язычник Ререх, подлым обманом отстранил от власти Вадима Храброго и сам захватил престол Северной Словении, твой оскорблённый, но мужественный отец поднял восстание против проклятого лжеца и язычника. Но тот был хитёр и коварен и при помощи своего воеводы колдуна Хельга подавил восстание честных христиан и убил твоего благородного отца. У твоей матери есть все основания ненавидеть этого колдуна и язычника! – убеждённо и страстно проговорил легат.
– Но какой подвиг свершила моя мать? – удивлённо повторил юноша.
– Она помогала своим единоверцам восстановить справедливость, ты ведь тоже стал бы сражаться за справедливость, сын мой, не так ли?
– Да, конечно, – растерянно проговорил Александр, стараясь уложить в голове столь много всего нового и неожиданного, что «вывалил» на него за краткое время римский священник.
– Так вот, когда всё уже было готово и самозванец Ререх был уже в наших… э… то есть в руках верных слуг христианской церкви, проклятая колдунья, сестра Хельга, пустила в ход свои дьявольские чары, магией вызвала брата-колдуна, и верные сыны церкви были убиты на месте, а некоторые попали в лапы проклятых язычников. Среди этих пленённых была и твоя мать.
– Как же она осталась жива? – в очередной раз изумился сын Велины.
– Сама Дева Мария встала на её защиту и отвела рукой своей божественной смерть от твоей матери. Велика сила Святой Девы, поэтому возблагодарим её за содеянное чудо, сын мой, – проникновенно, так что у Александра едва не покатились слёзы из очей, закончил свою страстную речь-проповедь Энгельштайн и тут же, воздев очи к своду храма, принялся читать молитву на латыни: – Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui Iesus[14].
Прочтя фрагмент молитвы, он остановился и взглянул на юношу.
– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen[15], – закончил молитву Александр, и святой отец удовлетворённо кивнул. – Постой, святой отец, но как же я буду просить благословения на службу у князя Ольга, если он едва не погубил мою мать?
– Сын мой, каждый мужчина из истинно верующих прежде всего – воин Христа, а воин должен служить Господу там, где укажет ему десница Отца нашего, а где она укажет, знает только Святая церковь, а мы лишь смиренные пастыри её. Сейчас Бог говорит, что ты должен поступить на службу к киевскому князю Хельгу, а что делать дальше, тебе будет сказано позже. А сейчас преклони колено, сын мой, я благословляю тебя на деяния во имя веры нашей единой и Святой церкви Христовой!
Закончив короткий обряд благословения стоящего на одном колене Александра, епископ закончил:
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Юноша встал, поблагодарил святого отца и, повернувшись к алтарю, произнёс положенные в таком случае слова:
– Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.
– Отто проводит тебя, сын мой, слушай его советы, как мои, он расскажет, как тебе поступать в дальнейшем, чтобы быть достойным своих славных отца с матерью и служить нашему Господу Иисусу, как подобает воину его.
– А где же Клаус, я думал увидеть земляка? – спросил Отто, скосив очи на охоронцев, когда они с Александром вышли из храма.
– Он приводит в порядок дом, который приобрёл для меня дед Бажан в Киеве. Он же мой наставник, а не телохранитель. Зато я уверен, что в доме всё будет в порядке и на своих местах.
– О, вижу, что любовь к порядку и рациональность твой учитель тебе точно привил, – одобрительно проговорил Отто. – Знаешь, Александр, епископ Энгельштайн поручил мне связываться с тобой, ведь мы, единоверцы, должны поддерживать друг друга, однако мне рискованно появляться в Киеве, ты сам знаешь, как подозрительно там относятся к христианам. Поэтому, если придёт кто-либо от меня и скажет, что он от Отто из Искоростеня, и в подтверждение покажет тебе вот это, – служитель показал юноше небольшой медальон в виде головы воина в шлеме, – прими его, он человек нашей церкви. А если тебе нужно будет срочно передать что-то мне, пошли с письмом кого-то из своих охранников, их я уже видел и знаю, или с тем же Клаусом, его я узнаю по речи. Пиши лучше на латыни. Теперь расскажи, где в Киеве находится твой новый дом.
– Ну, как вышло с многомудрым Энгельштайном? – спросил Ольг, обводя пытливым взором сидящих пред ним за столом изведывателей и сына.
Олег рассказал, как проходила встреча.
– Я-то толком не ведал, что мать моя была в заговоре против князя Рарога и что ты, отец, и тётка Ефанда его спасли, потому удивился по-настоящему и тем добавил к себе доверия епископа и его помощника. Правда, осторожны они очень, не зря так выпытывали, что и где в Изборске находится. Только после этого стали мне доверять, и то не ведаю, полностью ли, – с сомнением ответил сын.
– Княже, мы выяснили, где сей легат в Искоростене обитает. Охорона у него добрая: и внутри за частоколом прочным, и снаружи прохаживаются люди оружные. А ещё заметили, что часто к нему приезжают люди именитые из местной знати. Похоже, они что-то серьёзное задумали, – проговорил Мишата, и остальные изведыватели, побывавшие в Искоростене, подтвердили его слова.
– И мне кажется, что встреча наша с Отто совсем скоро случится, – молвил Олег.
– Клаус твой не проговорится, что ты мой сын и прочее? – спросил князь.
– Нет, отец, Клаус исполнительный и меня любит, как сына своего, у него-то более и нет никого. Я ему пояснил, что если кто узнает, что я сын князя, то быть большой беде, могут меня и убить.
– Мы с Кулпеем, как охоронцы, которых сей Отто видел, будем всегда подле находиться, – горячо уверил Ерофей.
– Ну а мы со Скоморохом по хозяйству там, чего Клаус скажет, управляться будем, – улыбнулся Айер.
– Вот, сыне, пришлось и тебе с Тайной службой накоротке познакомиться, – немного грустно улыбнулся князь.
Когда уже шли по Ратному стану, Ольг спросил у сына, не беспокоит ли его, что он вынужден выступать против единоверцев.
– Отец, Клаус мне много порассказал, как единоверцы идут войной друг на друга. Я ведь не в них верую, а в Бога Всевышнего. А то, что моя мать приняла когда-то их сторону, у неё был интерес стать княгиней, вот она и стремилась убрать князя Рарога, я знаю свою мать. Оттого я её вину должен искупить, что сейчас и делаю, и делать буду всю жизнь, – горячо закончил юноша.
И растроганный Ольг приобнял сына за плечи.
Руяр, начальник княжеской охороны, кликнул к себе Божедара.
– Беда какая-то с Вилоколом случилась, занемог нежданно после вчерашней охоты, так что перевожу тебя во внутреннюю стражу. А сие, ведаешь, какая ответственность? Князь Ольг на днях возвращается в Киев. Сейчас пошли со мной, расположение внутри терема ты должен знать назубок: где какие покои, куда входить можно, а куда только коли позовут.
Несколько дней спустя Божедар возвращался со службы. Едва отошёл от терема, а мысли уже унеслись вперёд, к прекрасной Дивооке, что уже ждёт его и, споро управляясь с домашней работой, которой нет конца, то и дело бросает нетерпеливые взгляды в сторону ворот.
– Здрав будь, брат Божедар! – вырвал из теплоты грёз знакомый голос, словно резанув по обнажённому сердцу, отчего оно сразу сжалось, и противный холод стал растекаться по всему телу.
Вот уж кого он больше всего не желал увидеть сейчас, так это обладателя сего насмешливого полуженского голоса. От неожиданности воин приостановился, но затем, справившись с собой, пошёл дальше, лик его приобрёл каменное выражение.
– Что тебе нужно? – не оборачиваясь, спросил стражник.
– Как дела, брат? Ты, говорят, теперь у самого князя в охоронцах ходишь. А в изведыватели тебя ещё не приглашали, со всякими трапезитами ромейскими бороться, слыхал, наверное, про таких?
– Ты балагурить явился или по делу что скажешь? – стал раздражаться воин.
– Божедар, какой ты стал важный и сердитый, сотоварищей своих, что о тебе пекутся, видеть не желаешь. Ах да, как я позабыл, тебя же молодая жена дожидается, та самая Артемида, с которой ты по углям ходил. Видишь, как хорошо сладилось, язычники друг дружку нашли! – с обычной издевкой хихикнул полнотелый, идя сзади по пустынной улочке.
– Хорошо, – останавливаясь, проговорил Божедар, оглядевшись по сторонам. – Давай зайдём куда и поговорим.
– Ну да, в гости ты меня не позовёшь, это верно, зайдём хотя бы вон туда, – примирительно проговорил полнотелый торговец, указывая на заброшенный двор, явно пострадавший несколько лет тому от наводнения.
Они уселись на каких-то обломках скарба и брёвен, принесённых весенним половодьем, и разросшиеся кусты шиповника скрыли их от посторонних взглядов. Сняв с плеча широкую лямку, Устойчивый осторожно умостил на брёвнах лоток со сладкой ароматной выпечкой.
– Бери вот крендельков с черносливом, превкуснейшая вещь, я с тебя дешевле возьму, хотя ты теперь человек состоятельный, всё ж таки у самого князя служишь, – снова начал балагурить Устойчивый, но, натолкнувшись на холодный взгляд Божедара, погасил улыбку. – Ладно, тогда о деле, вижу, что большой радости от нашей встречи ты не испытываешь.
– Твои охоронцы, коли не заметили, как мы сюда свернули, с ног собьются, тебя разыскивая, – проронил воин.
– Значит, впредь им наука будет, пускай поищут, – скривился в полуулыбке-полуоскале Устойчивый. – А у тебя, значит, всё прекрасно – добрая служба, ладная жена, – я рад, очень рад! Ты хорошо пристроился. – Полнотелый глянул по сторонам. – Только, надеюсь, ты не так наивен, чтобы думать, что всё это само собой, как спелый плод, упало тебе в руки? – Увидев, что собеседник недоверчиво сузил свои голубые очи, полнотелый издевательски хмыкнул и продолжил: – Да, брат, знаешь, сколько золотых монет пришлось через того купца-христианина отвалить начальнику теремной стражи, чтобы тебя взяли в охоронцы? То-то же! А теперь пришёл черёд выполнить задание Святой церкви. Ты лучший воин из всей нашей группы, к тому же один вхож в покои княжеские. Так что думай, как всё это лепше сотворить, а мы уже все тебе поможем…
– Какое задание? – стараясь казаться равнодушным, выдавил Божедар. – Опять охотиться на легатов Римской церкви?
– Ну, мы теперь с ними союзники, ничто так не объединяет, как общий враг. Как, разве я не сказал при отплытии из Золотого Рога, зачем ты здесь? – делано удивился Устойчивый. И, глядя прямо в глаза Божедара, молвил: – Ты должен отправить в Аид князя россов… Нам известно, что он вчера вернулся в Киев, а скоро опять уедет, так что времени мало.
Холод уже не просто разлился по телу воина, а ледяной коркой начал сковывать разум, и Божедар неимоверным усилием воли старался не проявить внешне того, что творилось внутри. Дивоока, свадьба, семья, мирная жизнь, к которой он ещё толком и не привык, – всё вмиг исчезло, как сон поутру. Он опешил от поставленной задачи, – предполагал всякое, но что его, трапезита, будут использовать не как изведывателя, а как обычного убийцу, хотя, конечно, не совсем обычного… С великим трудом он разомкнул непослушные уста и молвил одно лишь слово:
– Когда?
– Подробности завтра утром, придёшь сюда же, – донёсся как бы издалека ответ Устойчивого.
Потом надолго установилась тишина, только воробьи затеяли шумную возню в кустах шиповника. Тон полнотелого сменился, он заговорил мечтательно:
– Я завидую тебе, брат мой, ох как завидую! Ведь ты после выполнения сего дела такой куш огребёшь, что сможешь запросто купить хороший дом с садом где-нибудь в Херсонесе или на одном из бесчисленных островов Эгейского моря. Заберёшь свою язычницу, окрестишь её, и будете вы жить как голубки… Эх, только представь себе, Дорасеос, – полнотелый незаметно перешёл на греческий, – виннопенная волна набегает на жёлтый песок, на котором возятся твои дети, а ты в тени виноградной беседки сидишь со своей Артемидой и раздаёшь рабам указания по хозяйству, ни тебе чужих личин, ни постоянной опасности… Ради этого можно кого угодно отправить в Аид.
Божедар встал, не глядя на Устойчивого, и снова молвил кратко:
– Тогда до завтра, – и направился к выходу со двора.
– Погоди, брат Божедар, – остановил его полнотелый: его речь звучала теперь зловеще. – Я знаю, ты настоящий воин и не боишься смерти, но хочу, чтобы ты знал: если что-то пойдёт не так, то за оплошность заплатишь не только ты сам, но и твоя Дивоока, её девятилетний брат, шестилетняя сестра… возможно, и их отец с матерью… – медленно, словно смакуя каждое имя, перечислял полнотелый. – Да, говорят, твоя жена ждёт ребёнка?..
– Вы всё-таки проследили за мной, как же я этого не заметил? – проговорил атлет, прервав красноречие полнотелого.
– Брат мой, ты опытный трапезит, поэтому никто за тобой не следил. Дивооку и её семью мои люди взяли под наблюдение ещё с тех пор, когда они тебя лечили. Я знал, что ты к ней вернёшься. Так что помни об этом, брат Божедар, и пусть Христос укрепит твой дух. Прости, но в этот раз слишком большие ставки в игре, потому неожиданности исключаются. Переночевать сегодня рекомендую у горшечника, а к жене твоей мы гонца пошлём, мол, на службе, просил не беспокоиться, а то жёны, они сердцем чуют.
Более ничего не говоря и не оборачиваясь, атлет твёрдым шагом вышел со двора, боковым взором отметив, как Мутный и ещё один из их бывших учеников прохаживаются вдоль переулка. Воин завернул за угол, дошёл до того места, где овраг близко подходил к заброшенному переулку, и, постояв несколько мгновений в раздумье, направился к жилищу горшечника.
Рано утром Божедар уже сидел во дворе заброшенного дома. Устойчивый появился почти сразу в сопровождении их бывшего ученика Мухи – маленького, вёрткого трапезита, который, очевидно, прибыл в Киев вместе с полнотелым. Они вошли в дом, свежесмазанная дверь не скрипнула. Часть крыши отсутствовала, и в домишке было не так темно, как ожидалось.
– Ты сейчас идёшь на свою службу, мы все будем находиться поблизости, можем через конюшни и прочие хозяйственные постройки проникнуть в терем, там меньше охраны, а самые опытные в тереме, у ворот и во дворе, так? – деловито начал Устойчивый.
– Верно, – кивнул Божедар, – но кроме хозяйственного двора мне понадобятся несколько человек в переулке, куда выходит галерея второго яруса. Сюда же выходят покои князя, но я туда пока не вхож, поэтому мне нужна ваша помощь и обязательно люди в переулке. Они должны по моему сигналу устроить хорошую свару с криками, дракой и опрокинутым возом. Охоронцы во дворе отвлекутся. Вторая часть наших, пользуясь суматохой, просочится в хозяйственный двор, уберёт охорону первого яруса и поднимется по лестнице на второй, там тоже есть охоронец. В это время я смогу влезть на галерею и по ней проникнуть в княжеские покои. Когда сделаем дело, уходить будем опять через хозяйственный двор, я прослежу, чтобы кони там были наготове. Сколько человек сейчас здесь с тобой? – сосредоточенно размышляя, спросил «охоронец».
– Трое на улице, как положено, следят за подходами, – ответил полнотелый.
– Зови, времени у меня мало, а никто из вас не знает расположения внутренних помещений терема, – всё тем же ровным тоном проговорил Божедар.
Устойчивый на мгновение задумался, вспоминая, что вчера Божедар никуда от горшечника не отлучался и к нему никто не приходил, значит, передать никому ничего не мог, а помощь действительно ему не помешает.
– Муха, позови остальных, – кивнул молодому трапезиту полнотелый, с удовлетворением отмечая, что вчерашнее упоминание о Дивооке и её родственниках оказало отрезвляющее действие: его напарник снова собран и сосредоточен. «Всё-таки нельзя трапезиту любить, иначе он уязвим, как краб без панциря».
Беззвучно отворилась дверь, вошли ещё трое.
– Там всё спокойно, – ответил негромко Муха на вопросительный взгляд Устойчивого.
– Вот, держи. – Полнотелый протянул атлету небольшой, красиво изукрашенный кинжал в дорогих ножнах.
– Зачем, у меня достаточно оружия, – молвил княжеский охоронец.
– Такого нет, его лезвие отравлено, достаточно сделать царапину, и человек уходит в Навь, так что будь осторожен, – предупредил полнотелый.
– А где Мутный? – спросил атлет.
– Он следит за княжеским теремом, – ответил Устойчивый. – Говори.
– Ну, за сей кинжал благодарствую, как россы рекут, «дорога ложка к обеду». А помощь нужна такая. Вот, смотрите… – Божедар подошёл к побелённому боку полуразвалившейся печи и, не вынимая вручённого ему кинжала из ножен, стал чертить ими на ровной поверхности очертания княжеского терема.
Трапезиты приблизились, чтобы поглядеть.
– …Вот главный вход, у ворот дежурят трое охоронцев… Здесь, на втором ярусе, открытая галерея, отсюда ближе всего до переулка. Я выйду сюда, кто-то из вас, скажем, ты, Муха, – Божедар обернулся к молодому трапезиту, – и ещё кто-то, должны к обеду стоять здесь. Я выйду на галерею и сделаю вот так…
Мгновенно сорванные с ядовитого клинка ножны полетели в лик Устойчивого, который стоял дальше всех от атлета, а сам клинок живой молнией прошёлся по горлу Мухи и в конце полёта вонзился в бок стоявшего рядом с ним крепкого трапезита. Поднырнув под него, княжеский охоронец вмиг согнулся и легко, как мешок зерна, бросил стонущего раненого на Устойчивого, который уже извлёк свой нож, но был сбит с ног брошенным на него телом. Божедар тут же схватился с двумя оставшимися трапезитами, работая двумя клинками – отравленным и своим кинжалом, и вскоре уложил их одного за другим. Сражался он неимоверно быстро и легко, даже с каким-то подъёмом, словно в жилах его текла та божественная сурья, которой поил его отец Дивооки, или ярая сила, о которой рассказывал волхв перед свадьбой.
– Что, брат Евстафий, – на греческом заговорил могучий трапезит, обращаясь к Устойчивому, – ты думал, что страх за жизнь моей любимой и её семьи сделает из меня послушного раба, ты правильно рассудил для грека, но я теперь более Божедар, чем Дорасеос, я решил по-другому… Помнишь, как нас учил Панфилос: «Из самого безвыходного положения один выход у трапезита есть всегда, причём такой, который ему никто перекрыть не может, – это смерть». – Он шагнул к лежащему у стены и наполовину придавленному телом молодого трапезита Евстафию. И в сей миг ощутил какое-то движение сзади… Нежданно горячо и остро ударило в спину, перехватило дыхание, ещё успев обернуться, заметил мелькнувший в дверном проёме стан Мутного. – Таки подстраховался ты, Евстафий… – проговорил, задыхаясь, Божедар. Изо рта у него пошла кровь. Из последних сил он бросил отравленный кинжал в полнотелого, и красные сумерки поглотили сознание.
Мутный, умело метнувший клинок в спину Божедара, увидев, что тот упал, в два прыжка оказался подле Евстафия.
– Жив? – спросил он, освобождая старшего и бегло его осматривая.
– Кажется, – стирая сочащуюся из чела кровь, обессиленно проговорил полнотелый. – Ты подоспел как нельзя кстати, ещё миг – и отравленный кинжал торчал бы не в его плече, – полнотелый кивнул на труп, – а в моём сердце или глотке.
– А ты просчитался, Устойчивый, – ехидно ухмыльнулся, по своему обыкновению, Мутный, поднимая Евстафия, – если бы не начал пугать Дорасеоса, то он бы спокойно сделал своё дело, я уверен. А теперь что? – кивнул на тело могучего воина молодой трапезит, явно наслаждаясь неблаговидным положением своего наставника.
– Выбираться надо отсюда, и поскорее, – прокряхтел Устойчивый, – каждый миг дорог, скоро все пути перекроют. Да, моя промашка, не просчитал я его, не просчитал…
Они уже двинулись было к двери, когда, что-то решив про себя, Устойчивый подобрал дорогие ножны отравленного кинжала и, самолично вытащив клинок из плеча трупа, осторожно вложил его в ножны.
– Теперь пошли.
Перед тем как покинуть двор, он повелел Мутному проверить переулок.
– Тихо, как в некрополе, – доложил тайный воин.
– Пошли, вон туда, за угол, – указал полнотелый.
Они свернули туда, где к самому переулку подбирался овраг. Старший, заглянув вниз, приказал:
– Спускайся, я тебя поддержу, а потом ты меня подхватишь, чтобы я не улетел на самое дно и не пропорол мои пышные бока о сучки и коряги.
Когда они, тяжело дыша, наконец оказались на дне оврага, отряхиваясь и оглядываясь по сторонам, Устойчивый вдруг внимательно посмотрел наверх, будто заметил нечто в вершинах почти сомкнувшихся над их головой деревьев.
– Что это? Не может быть! – округлив очи и отступая на шаг, проговорил он по-гречески.
– Где? Там, где мы спускались? Да я ничего не…
Отравленный клинок вошёл в запрокинутую шею молодого трапезита почти по самую рукоять, которую крепко сжимал Евстафий.
– Не было никакого моего просчёта, брат, просто все героически погибли в схватке с коварными колдунами и язычниками, чуток не хватило нам Христовой помощи, самую малость… – по своему обыкновению, криво усмехнулся Устойчивый. Кинжал из шеи Мутного он вынимать не стал, ножны, размахнувшись, забросил в густые кусты, а сам начал продираться в другую сторону, подальше от этого места и, судя по склону дна оврага, поближе к реке. – Похоже, легат Энгельштайн, тебе сегодня тоже не повезёт, – хрипло проговорил вслух церковный трапезит. – Встреча с живым князем россов не так безопасна, как с мёртвым. И мне отчего-то не жаль тебя. Господь Всевышний, видимо, не благословил наш временный союз. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen[16], – прошептал Устойчивый на латыни и ускорил своё продвижение вниз по дну оврага.
