Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 331 страниц)

– Хватит про рыбу, – тут же оборвал его купец, – реки, сколько бродников, чем вооружены, чего требуют?

– Их пятеро, не то булгары, а может, и хазары, я их по речи не больно различаю. Из оружия – ножи, лук, клинок боевой хазарский и ещё греческий такой, лезвие у него с одной стороны, и он короче нашего…

– Ромфей называется, – подсказал Скоморох.

– Кистень и, кажись, палица, может, и ещё что, да я растерялся со страху…

– Что с кормщиком и Стародымом, где их держат?

– Да там же около кострища, возле шалаша ихнего. Хазар или булгар этих трое, а двое, кажись, из славян, не уразумел впопыхах. Нам руки связали и чуть что не так – сразу нож к глотке, рекут, мол, выкуп давай, не то горло перережем. Я им обещал, что сейчас привезу, и меня отпустили…

– А может, мы остальных кликнем, все вместе подойдём да дадим жару сим бродникам? – возбуждённо проговорил молодой лодейщик крепкого сложения, сжимая большие кулаки.

– Нет, брат, коли увидят разбойники много людей, кормщика вашего и хозяина умертвят, а сами сбегут, – покачал головой Молчан.

Они с Ерофеем-старшим, Скоморохом и Ерофеичем отошли подальше от всех и о чём-то переговорили. Уже по пути к встревоженно ожидавшим их лодейщикам Скоморох придержал Молчана за рукав рубахи:

– Может, всё-таки я в лодке вместо Ерофеича пойду, опасность велика больно…

– Нет, брат, решено, – три взрослых мужа более врага встревожат, нежели два и подлеток.

Скоморох лишь раздосадованно махнул рукой, а Ерофей с сыном поспешили к кочмару.

Молчан со Скоморохом спустились к лодчонке незадачливых «рыбаков».

Скоморох, стоя у воды, принялся молча и сосредоточенно раздеваться. Он тщательно проверил пояс с метательными ножами, окунулся в воду и снова проверил. В это время появились оба Ерофея. Лодейщики с удивлением узрели, что отец и сын облачены в лёгкую хазарскую одежду. Сом и Ерофей-старший сели на вёсла, Ерофеич – на корму, а Скоморох, держась за борт, незаметно поплыл следом, загребая свободной рукой.

– Не пойму я купца, – сердито судачили меж собою оставшиеся на берегу лодейщики, глядя вслед удаляющейся лодье, – отправил одного охоронца да подлетка, а самых здоровых оставил.

– Ещё один недомерок вплавь отправился, да и то, считай, без оружия, что те ножи супротив кистеня да мечей с палицей! – вздыхали другие. – Эх, пропал наш Стародым, как есть пропал: и деньги заберут, и его порешат! Ещё и этих в полон прихватят!

* * *

– Эй, вы, там, на острове, мы привезли выкуп, давайте сюда наших людей! – крикнул лодейщик, выполняя тихий приказ Ерофея-старшего, когда они подплыли к берегу, от которого тянуло дымком.

Прошло некоторое время, прежде чем из камышей и кустов тальника выступили три мрачные фигуры. У одного в руках был натянутый лук, а двое других поигрывали клинками мечей.

– Пливи сюта, а то моя стрелять, и твоя конес! – произнёс лучник с сильным чужим выговором.

– Эге, нашёл дурака, чтобы вы и нас положили на острове, и деньги забрали? Нет, братцы лиходеи, давайте наших людей сюда, тут и поменяемся: мы вам деньги, а вы нам полонённых! – снова прокричал в ответ Сом. – Эти двое – их родственники, они готовы заплатить!

Так они препирались с татями некоторое время, то требуя показать полонников, чтобы удостовериться, что они живы, то настаивая на обмене на воде. Наконец терпение лиходеев лопнуло, и пущенная из лука стрела с глухим стуком вонзилась в борт.

– Теперь стрелять тепя! – прокричал лучник.

– Ладно, ладно, мы подплываем, – успокаивающе замахал воздетыми кверху руками не на шутку испуганный лодейщик, и они начали грести к островку.

– Еркинбей, не опускай руку в воду, там змея! – вдруг прокричал на хазарском муж, обращаясь к отроку.

Тот испуганно вскрикнул, вскочил с места и ринулся к носу лодки, которая тут же зашаталась. Отрок дёрнулся, стараясь сохранить устойчивость, и… взмахнув руками, свалился в воду. Старший бросил весло, стараясь помочь молодому, а тот, вынырнув, беспомощно захлопал руками по воде и стал истошно орать тоже на хазарском, что он не умеет плавать. Судёнышко завертелось на месте, лодочник едва успевал удерживать равновесие. Взрослый хазарин в лодке не смог дотянуться до утопающего и прыгнул в воду сам. Стоявшие на берегу разбойники вначале загалдели, потешаясь над неумелыми пловцами, а потом всерьёз забеспокоились, как бы вместе с суетливыми и бестолковыми людьми не утонул их уже такой близкий «заработок». На берегу появился четвёртый тать – русоволосый здоровенный муж. Он подталкивал впереди себя Стародыма со связанными за спиной руками, держа короткий ромфей у его горла. Сей тать тоже принялся кричать и советовать, как влезть на лодку, чтобы не перевернуть её, но тот, что с хазарским мечом, повелел ему молчать и крепче держать полонённого. На островке трижды прокричала кукушка, помолчала и ещё дважды кукукнула. Наконец после долгого барахтанья и криков о помощи тощий хазарский отрок и его спаситель оказались в лодчонке и поплыли к берегу. Когда до песчаного берега осталось сажени три-четыре, лодка снова остановилась, и теперь заговорил муж в хазарском одеянии.

– Эй, послушай, как тебя, деньги здесь, где второй пленник? – С этими словами он запустил руку за пазуху и вытащил кошель, мокрый, как и он сам. – Пусть твой человек выведет на берег второго, и я брошу деньги тебе. – Сидевший на вёслах лодейщик невольно с удивлением взглянул на Ерофея и не узнал его, и не только потому, что он теперь рёк по-хазарски. В гордой осанке и злых синих очах, в повелительной речи сквозила родовая властная сила настоящего хазарского вельможи, который привык, чтобы его повеления выполняли быстро и беспрекословно.

– Сначала деньги, здесь я решаю, – на том же языке отвечал хазарин с прищуренными от отражаемых водой солнечных бликов очами, но уже не так уверенно и нагло.

Ерофей сразу уловил эту слабинку.

– Я Хаким, брат самого Асхата Хекмена, и не привык, чтобы мне перечили всякие шакалы! – мрачнея от гнева, воскликнул хазарский вельможа. – Все знают в Идели дворец моего брата на правом берегу, недалеко от мечети. А пленённый вами человек – мой двоюродный дядя, не гневи меня, забирай свои паршивые деньги и проваливай, иначе нукеры моего брата, горячие хорезмийцы, найдут тебя не только на этом острове, но и за пазухой самого Ерлик-хана, пёс!

– Что-то твой дядя мало похож на хазарина, – вступил в разговор русоволосый, тоже неплохо владевший хазарской речью.

– Кто на кого похож, это не твоего рабского ума дело, степной шакал! – всё тем же злым тоном процедил хазарин, выпрямился в лодке и прищёлкнул пальцами. – Лови деньги! – крикнул он и швырнул левой рукой кошель лучнику.

Кошель едва не угодил в воду, но лучник изловчился и успел подхватить его. А когда он с довольным видом победителя выпрямился, то в его грудь под сердце вошёл по самую рукоять небольшой метательный нож «хазарского вельможи», а второй, брошенный «юным хазарином», пронзил прямо под кадыком шею русоволосого, держащего ромфей у горла лодейщика. Русоволосый здоровяк был выше ростом своего пленника, и кровь из горла брызнула Стародыму прямо в лик. Два других татя не успели даже понять, что приключилось, как Скоморох и освобождённый им жилистый кормщик навалились на них сзади, подмяли и обезоружили, приложившись по их затылкам своими крепкими кулаками, после чего оба бродника вытянулись без чувств. «Хазарский вельможа» и «Еркинбей», плюхнувшись со всего маху в воду, ринулись к острову.

– Так ведь он же того… плавать не умеет! – вконец растерянно проговорил Сом, начиная нерешительно подгребать вёслами к берегу.

На что довольный Ерофей-старший крикнул, делая сильный гребок:

– А ты поди поплавай с ним наперегонки! – и довольно рассмеялся.

На острове они радостно обнялись со спасёнными собратьями. Ещё не пришедший в себя Стародым первым делом побежал к воде смывать с лика вражескую кровь. Юный Ерофеич старался не глядеть на поражённого его клинком татя, и отец, почувствовав это, сам извлёк метательный нож из выи поверженного и, омыв его в речной воде, передал сыну, которому было явно не по себе после уничтожения первого врага.

– Скоморох, а где пятый бродник? – спросил Ерофей-старший.

– А нет его уже. Кормщик наш освободиться хотел, а тать кистенём махать стал, я только из воды вышел, слышу ругань и возня, гляжу, бродник может покалечить нашего кормщика, у него-то руки связаны, пришлось татя клинком успокоить.

Меж тем лодейщики уже оттолкнули свою небольшую лодчонку от злополучного островка и с великой радостью налегли на вёсла, за которые уселись Сом и кормщик, а порядком перепуганный Стародым время от времени нервно зачёрпывал пригоршнями тёплую воду из реки и в который раз омывал свой лик.

– Что с этими-то будем делать? – кивнул на связанных лиходеев Ерофей.

– Нам они без надобности, пусть теперь о них их разбойничьи боги заботятся, оставим им один нож на двоих, чтоб рыбу было чем разделывать, а дальше сами, – ухмыльнулся Скоморох.

Загрузив в лодку бродников их оружие, изведыватели столкнули её в воду и поплыли вслед за собратьями.

– Отец, ты меня удивил видом хазарского вельможи, я сам шкурой почуял, будто передо мной настоящий высокородный хазарин! Вон ты, оказывается, лицедей-то какой, я и не ведал! – с восхищением в голосе молвил юный Ерофеич, когда остров с разбойниками остался далеко позади.

– Оружие изведывателя, сыне, – это не только клинок. Чужой язык, веданье уклада и привычек другого народа порой важнее бывают. Потому учи греческий, хазарский да и другие языки, коль решил добрым изведывателем стать. А лицедеить нам и вовсе нельзя, коль назвался хазарином или греком, будь им на самом деле, иначе лицедейство враги сразу почуют. Я-то ведь когда-то у знатного хазарина в рабах был. Сегодня и влез в его шкуру для дела.

– У изведывателей, брат Ерофеич, такая поговорка есть, – серьёзно молвил Скоморох, – «на руса хазарское платье не надевают», теперь ты уразумел, о чём это?

Молодой изведыватель только молча кивнул, по-прежнему стараясь отогнать от внутреннего взора вид распростёртого на берегу убитого им татя.

– Не сомневайся, сыне, – молвил Ерофей-старший, понимавший переживания юного изведывателя, – коли бы на миг краткий замешкался ты с клинком метательным, то лежал бы сейчас на песке не тот здоровенный тать, а Стародым с разрезанным горлом.

– То я и сам разумею, да всё одно не легче, ведь человека убил…

– Да, брат Ерофеич, – вступил в разговор низкорослый изведыватель, сидящий на корме лодки, – коли бы все люди силушку свою да разум для доброго дела применяли, цвела бы вся земля, будто сад чудесный, и жёны никогда не плакали бы, разве что от любви крепкой. Да ведь не все хотят для рода единого стараться, многим кажется – украсть, обмануть или убить тех, кто трудится, скорее и легче. Для таких и предназначены клинки и вся наука наша изведывательская. Отец тебе верно речёт, ты сегодня человека спас, о том думай, а не о тате загубленном.

– Всё верно, только всё одно убивать тошно, аж до рвоты, – тихо ответил юноша и отвернулся к набегавшей речной волне, а взрослые изведыватели понимающе переглянулись, ведь каждый из них в своё время прошёл через это.

– Вы того, братцы, старшему купцу Стемиру не сказывайте, что с моей рыбалкой такая оплошность получилась, иначе вдругорядь он меня не возьмёт в караван, а поодиночке в такую даль ходить опасно, – просительно молвил Стародым, уже почти оправившийся от недавнего великого страха за свою жизнь, когда они ступили на песок островка, где их ждали остальные охоронцы и лодейщики кочмара.

– Ну как, брат Стародым, снимаешь вину за порчу мачты с моего работника? – хитро улыбнулся лодейщику Молчан.

Лодейщик в ответ только махнул рукой.

Поутру старшие судов собрались вместе и, как обычно, распределившись, кто за кем идёт и где будет следующая стоянка, цепочкой повели свои лодьи в море, заскользив уже по бирюзовой морской волне. Берега справа растаяли в голубой дали, а слева суша то приближалась, то тоже пропадала, и тогда казалось, что крепкий северный кочмар бывшего новгородца, а теперь киевлянина Стародыма, затерялся меж двух вечных стихий – небом и водою и что нет в мире более никакой земли, а только бездонные небеса и бескрайнее море. Теперь лодейщик часто сверял движение своего кораблика по старым записям, что хранил в своей крохотной каморке в поднастильном кормовом помещении.

Молчан, как и большинство ладожан, был с детства приучен к лодейному ремеслу. Когда-то в ранней юности ему пришлось поплавать не только по родным приладожским рекам да озёрам, но и походить по Студёному морю. И потому, выбирая лодью для своего купеческого похода в Хорсунь, он, узрев у киевского причала необычное для сих мест судно, невольно остановился: вот чудеса, так это же настоящий кочмар со Студёного моря, как он сюда попал? Построенный на далёкой полуночи кораблик был сравнительно невелик, но необычайно прочен и приспособлен для плавания в северных морях. Двойная обшивка сохраняла судно от сквозных пробоин, а малая осадка не давала коварным льдам раздавить его, они просто выдавливали коч наверх. А ещё он был удобен для переволока, так как прочное днище имело усиление в виде двух брёвен, под которые можно было подкладывать круглые колоды и катить его, будто на небольших колёсах, перенося освободившиеся брёвна сзади вперёд. Но что сей обитатель полуночных вод делает тут, в Киеве? Когда же Молчан увидел хозяина коча, то понял, что тот тоже, скорее всего, из новгородцев. Невысокого роста, кряжист, круглолиц, с уже крепко означенной лысиной. Договариваясь о доставке груза в Хорсунь, опытный изведыватель по речи бывшего новгородца понял, что тот уже никак не менее десятка лет обитает в Киеве.

– А что, брат Стародым, давно ходишь в море Русское? – спросил он после знакомства.

– Да уж, почитай, лет двадцать, а может, и все двадцать пять, – отвечал лодейщик. – Я-то ведь, когда рискнул пойти с товаром из Студёного моря в Русское, конечно, молод был, упрям, твёрдо верил, что все мели и переволоки кочем своим одолею и вернусь с победой да барышом великим, куплю себе поболее лодью…

При эти словах Стародымовы очи подёрнулись пеленой воспоминаний, он глядел куда-то далече, только, видать, не в море, а в самое прошлое своей жизни.

– Так чего же не вернулся, иль беда какая стряслась в пути долгом? – спросил купец.

– Эх, стряслась, можно и так сказать! – крякнул лодейщик и загадочно улыбнулся. – Одну таки мель я не смог преодолеть, так-то, брат Молчан.

– Что ж за мель такая непроходимая тебе попалась, что заставила остаться в Киеве?

– Дочь того самого лодейщика, по чьим записям мы нынче идём. Сам он тут, и его дед, и прадед каждый островок и течение в разную пору лета ведали.

Меж тем ветер покрепчал. Лодья, довольно широкобокая для небольшой длины своей, принялась, как говорят морские люди, «рыскать». Однако благодаря более длинному, чем у других, перу кормила стойко держала заданное направление. Стародым о чём-то поговорил с кормщиком, и они решили схорониться от ветра на ночь под надёжной защитой круто изогнутого полудугой берега. Вошли в залив, и главный лодейщик велел кормчему править на сушу.

– Погоди, брат Стародым, – подошёл к нему, мягко ступая по верхнему настилу, Молчан. – Давай для спокойствия пару моих охоронцев на берег отправим, а сами пока тут в заливе на якоре постоим.

Лодейщик поглядел на купца, потом на его троих работников и, хмыкнув, согласился, приказав кормщику подать сигнал о временной остановке остальным лодьям купеческого каравана.

Снова лодчонка с коча с Ерофеем, Скоморохом и Ерофеичем устремилась к берегу, который уже был готов к вечерней дрёме, созерцая, как червоноликий, уставший за день Хорс медленно опускается в мягкие объятия морских волн.

Когда вернулись подручные купца, было уже темно, они о чём-то негромко поговорили у кормила, и Молчан подошёл к лодейщику:

– Хорош залив, да лепше мористее в другом месте на ночёвку стать. Охоронцы мои людей на берегу видели оружных, скорей всего разбойники, что грабежом купцов занимаются.

– Добре, испытывать удачу в таком деле негоже, – согласно кивнул мореход. – Мягкая дрёма, да жесткая побудка, и так бывает. Чутьё у тебя, Молчан, что у матёрого волка на капкан.

– Так купец-то я уже немолодой, жизнь такая, – где товар, там и те, кто сим товаром поживиться желает, – рассудительно отвечал торговец.

А кормщик зажжённым факелом несколько раз замысловато махнул у борта, давая знак остальным лодьям не приставать к берегу, а следовать за ними.

Глава 7
Полидорус

Град стал вырастать из моря чудным белым кораллом, – отражая полуденное солнце, блистали роскошные беломраморные строения и дома попроще, сложенные из известняка. Но чем ближе подходил караван, тем выше поднимался и берег, скрывая город за бесконечно длинной стеной.

– Где ж тут у них пристань? – спросил Ерофеич у жилистого кормщика.

– Вот град сейчас останется от нас одесную, а мы войдём в залив, там место удобное и от любого ветра укрытие надёжное.

Все сгрудились на верхнем настиле коча, провожая взорами проплывающий мимо чудный, а самое непривычное, весь построенный из камня град и крепостную стену, которая с понижением берега становилась всё выше.

– А зачем такой высоченной стеной град от торговой пристани отгородили? – подивился любопытный Ерофеич.

– Так сей залив не только для торговцев удобен. А как войдут чужие воинские суда? Вишь, берег тут пологий совсем, – степенно отвечал кормщик, внимательно следя, чтобы не задеть какую чужестранную посудину. В заливе было тесно от разных судов, в основном греческих, тут и небольшие грузовые селандии, что в переводе с греческого означало «черепахи», и маленькие тариды – вспомогательные суда, и усиеры – небольшие грузовые суда, использующиеся для перевозки лошадей; были и арабские карабы с треугольными парусами, и прочие торговые посудины. Даже два больших греческих военных дромона почему-то оказались в торговой гавани, занимая изрядно места. С трудом небольшой коч нашёл место у пристани, а остальные пошли по заливу далее, искать свободные места. Двум из их каравана это не удалось, и они стали на якоря посреди залива.

Едва коч приблизился к берегу и втиснулся меж двух греческих селандий, как тут же к нему подошли три мужа важного вида.

– Вот и сборщики подати пожаловали, – сокрушённо молвил Стародым, – хоть бы раз мимо проскочили…

Трое поднялись на борт. Один из сборщиков поздоровался со старшим лодейщиком как с давним знакомцем, улыбнулся, даже похлопал его по плечу. В ответ Стародым сунул ему какой-то свёрток, и на вопрос грека, доброй ли была дорога, лодейщик вдруг молвил:

– Слава Исусу Христу, уберёг от разбойников и злых ветров! – и тут же размашисто перекрестился.

Оторопевшие изведыватели в растерянности раскрыли рты. Вот так Стародым, вот так свой новгородский помор! Когда же лодейщик повёл сборщиков показывать товар, то узрели они на его распахнутой груди серебряный крест на цепочке.

– Вот те на! – пробормотал изумлённый Скоморох. – А лодейщик-то наш – христианин!

Они с Молчаном переглянулись.

В самом деле, пришедшие с пристани сборщики податей коротко поговорили со Стародымом, тихо о чём-то спросили, кидая взгляды на купца Молчана и его ватагу. Стародым что-то отвечал, улыбаясь и угодливо кивая. Изведыватели внутренне напряглись: неизвестно чего ожидать от столь быстро поменявшего веру лодейщика.

– Стародым-то после случая с татями, кажись, заподозрил, что не простые мы купцы, – прошептал Молчану Скоморох, глядя на снующие по заливу лодчонки и лодьи.

– Что же, – как всегда кратко, ответил сотоварищ, – надо всем быть готовыми в случае чего.

Но в этот раз, кажется, пронесло, сборщики, пересчитав бочонки и тюки, получив свою десятину, выдали Стародыму медный жетон с крестом и покинули коч, спеша к большому арабскому кораблю с двумя мачтами.

Уже выгружая товар на хорсуньской торговой пристани, Скоморох, хитровато прищурившись, спросил:

– Скажи, брат Стародым, а ты вроде как не упоминал по дороге сюда имени Христа, а всё больше Перуна да Велеса со Стрибогом?

Лодейщик в волнении потёр привычным движением вспотевшую лысину и, бегая взглядом по сторонам, тихо, почти шёпотом, молвил:

– Вы, братцы, про то никому не сказывайте, я вам во всём помогу и в ксенодохион вас устрою по хорошей цене, да я тут всё знаю. Здесь ведь греки сплошь христиане, с язычников пошлину бóльшую берут, чем со своих единоверцев, да и вообще к христианам отношение совсем другое, – краснея, оправдывался хозяин кочмара.

– Неужто одного креста на шее достаточно, чтоб за своего сойти? – усомнился Ерофей.

– Нет, конечно, у меня и лики их богов на такой случай есть, и молитву их главную на греческом выучить пришлось, – со вздохом ответил лодейщик. – Жалко просто так им лишние деньги отдавать… Да и вам со мной спокойнее будет, – уже больше по-деловому молвил Стародым. – Я поручился за вас, как своих помощников, коих добре знаю… Сказал, что весь товар мой, оттого нам скидка хорошая. А вот они, – лодейщик указал в сторону других шедших с ними суден, – заплатят по полной цене.

– Благодарствуем за то красно, – отвечал Молчан, и было непонятно, всерьёз сие сказано или с подковыркой.

Улучив момент, когда они были одни в «чреве» коча, Ерофей-старший тревожно спросил:

– Как думаешь, уразумел Стародым, кто мы на самом-то деле?

– Может, и уразумел, да не сдал, а прикрыл нас. Добре, что он тут не в первый раз, примелькался местным изведывателям, – ответил Молчан.

– Да к тому же так ловко научился за христианина себя выдавать, наш человек, лодейщик! – уже весело хохотнул Скоморох.

Они наняли возчиков и повезли товар к складам, которые, как пояснил Стародым, находились совсем недалеко от пристани, за стеной с широкими воротами, но стена эта была во много раз ниже основной городской стены, которая начиналась за торговой площадью. В воротах малой стены стражники проверили наличие жетона об уплате пошлины и беспрепятственно пропустили гостей. По каменистой набережной, испещрённой желобками от следов колёс, подъехали к длинному каменному помещению с одним большим входом, по обе стороны которого находились ряды торговых лавок, от каждой из которых вниз вели ступени, упирающиеся в широкие прочные двери. Везде царила обычная торговая суета, как и всегда на торжище, только иногда прохаживались оружные воины городского гарнизона, что располагался тут же в цитадели у высокой крепостной стены.

– Вот, – кивнул на двери внизу Стародым, – склады для товара, апофик по-ихнему. Если в один подвал не поместится, за дополнительную плату можно снять ещё из тех, что свободны. Сверху лавки, где товар продают. А над самой лавкой этот самый ксенодохион и находится, или, по-русски, гостевой дом для ночёвки купца и его работников. Вон там, под навесом, ручные мельницы и очаг для приготовления пищи, а вон в том каменном невысоком помещении афедрон, ну, отхожее место по-нашему. Всё под рукой, только знай плати. А поселяться лепше вместе, так спокойнее и дешевле будет, – закончил «просвещать» сотоварищей лодейщик.

Скоморох и оба Ерофея владели греческим не хуже Стародыма, но до поры, как заведено у изведывателей, того не показывали.

– А вон что за храм такой, чего это он без куполов, как другие? – указал Ерофеич на огромное белокаменное – в три яруса – строение, отделанное мрамором и украшенное резьбой по камню.

– Сей, как ты назвал, храм без куполов и крестов как раз самый главный! – хитровато прищурившись, молвил новоиспечённый христианин. – Без него и других храмов, да и града самого не было бы. Это, брат Ерофеич, Крытое Торжище, ведь Хорсунь торговлей живёт. Всё устроено, как и в ксенодохионе, где мы остановились, только с большим размахом, и стоит, конечно, дороже, да нам лишние траты ни к чему.

В это время растворились широкие ворота в полуподвальном ярусе великолепного «храма», и несколько возов скатились в его прохладное нутро с жары, что уже стояла над торговой пристанью и самим торжищем.

– Значит, первый полуподвальный, подклеть по-нашему, – это для хранения товаров, средний ярус – для торговли, а в верхнем тоже купцы обитают? – всё не унимался любопытный Ерошка-Ерофеич.

– Точно, ещё харчевни там, где поесть можно, чтобы самому готовкой пищи не заниматься. Удачную продажу отметить, с другим купцом о важном торге сговориться, да мало ли какие купеческие дела вершить за чарой греческого вина, там же и чиновники торговые находятся, – отвечал Стародым, явно довольный тем, что смог пригодиться купцам. – Отсюда же часть товара местные купцы перекупают и везут на внутригородскую агору, их торжище, чтобы уже дороже продавать там. Мы тоже можем на агоре торговать, однако опять же расходы на возницу и оплата за место, вот и считай, что выгодней! – поскрёб лысину Стародым.

Вскоре они уже носили свой товар через широкие двери в апофик.

Несколько раз подходили разного вида перекупщики, предлагавшие за полцены сразу забрать весь товар, но опытный в сём деле Стародым тут же налаживал их обратно.

– Видал, хитрецы какие, за полцены им товар продай, да ещё и большая часть из них сущие тати, норовят товар получить, а заплатить менее договорённого, а то и вовсе без оплаты оставить. Тут ухо востро держать надо.

«Купцы» были полностью согласны с лодейщиком – им надо было подольше задержаться в граде.

Расплатившись за жильё, лавки и кладовые с худощавым, болезненного вида греком, который записывал при этом что-то костяным стилом на дощечку, покрытую воском, кияне отправились в сам град поглядеть, что там и как, да прицениться, сколько их товар может стоить на городском торжище-агоре. Они прошли по мощённой камнем дороге к следующей, самой мощной городской стене, где Стародым показал стражнику у ворот всё тот же медный жетон, полученный от сборщиков налогов. Свернув ошую и пройдя через узкую улочку, вышли к большому прямоугольному сооружению, сложенному, как и стены, и башня главных ворот, из больших и тщательно отёсанных каменных глыб. Судя по обожжённым красноватым трубам, некогда это было городское водохранилище, однако сейчас оно оказалось пустым, а его огромная чаша наполовину забросана всяким мусором. Примыкающие к нему помещения с колоннами, лепниной и мозаиками, видимо, были термами.

– Вода из прежних источников перестала поступать, вот и захирело всё, – пояснил Стародым.

– Теперь в бассейне мусор, а в термах – богадельня, – расстроенно махнул рукой херсонесит, у которого они спросили, где можно помыться. И посоветовал общественную баню близ северной базилики.

Чуть раньше, чем обычно, закончив торг, киевские купцы отправились на каменистый берег, всей грудью вдыхая вольный морской воздух, струящийся вместе с волнами на разгорячённую солнечными лучами землю.

– Что делать будем, купцы-товарищи, – озабоченно рёк Молчан соратникам, – торговля наша к концу подходит, скоро пора в обратный путь сбираться, а улов новостей собранных совсем невелик…

– Ну, кое-чего мы узнали, – не очень решительно подал голос Скоморох.

– Для этого даже из Киева выезжать не потребовалось бы, – мрачно отозвался Ерофей. – Потолковать добре с приезжими купцами, и все дела.

– А времени мало, сдаётся мне, уже изведыватели византийские нами интересоваться стали, – снова продолжил Молчан, – видать, учуяли что-то. Убираться нам пора подобру-поздорову, пока не взялись крепко.

– Совсем как тогда у нас с тобой, брат Молчан, в Итиле. Может, мне и с византийскими изведывателями поскоморошничать, как тогда с хазарскими? Ведь тот хазарин в лисьем малахае упредил нас про грядущую резню наших купцов, – окунулся в воспоминания Скоморох.

– Ага, теперь снова у меня денег просить станешь, чтобы раба купить? – припомнил ему Молчан.

Все дружно поглядели на Ерофеича.

– Мы лучше его за какую матрону местную выдадим: и нам прибыль, и для изведывательского дела выгода будет! – хохотнул Скоморох и снова стал серьёзным. – Вот бы нашего с тобой, Молчан, знакомца проведать…

– Какого такого знакомца? – спросил Ерофей-старший, переводя взгляд на быстрого изведывателя.

– Был такой греческий воин, которого воевода Ольг по моей просьбе после побоища с хазарами пощадил.

– Полидорус, – припомнил Молчан. – Только он тогда в безысходности был от смерти своего стратигоса, а теперь, дома, кто знает, как себя поведёт.

– Верно Молчан речёт, – поддержал Ерофей, – выдаст тебя тот грек, да на этом ещё и заработает, не хватало нам к обычной слежке ещё и прямого доноса.

– Опасение есть, – тряхнул упрямо головой Скоморох, – да только вся наша служба риск сплошной. Грек дал обещание помочь мне, как я ему помог, только как и где его найти?

– А может, и нет его давно, помер или уехал куда, – с сомнением протянул Молчан, – ведь столько лет прошло.

– Идёт кто-то! – тихо предупредил «купец».

Незнакомый человек лет пятидесяти с кнутом в руке, схожий видом с пастухом, неспешно подходил к расположившимся на морском берегу русам. Он был одет в рубаху греческого вида и холщовые порты. Сшитая из козьей кожи и грубого холста сума висела через плечо у левого бедра.

– Будьте здравы, люди добрые! – молвил незнакомец на словенском с особенным выговором. Он остановился перед сидевшими на округлых морских голышах русами и внимательным, но, как показалось изведывателям, равнодушным взором окинул их всех, отчего-то остановившись на Скоморохе.

– И тебе здравия, чего хотел? – на правах старшего ответил подошедшему Молчан, отметив про себя, что такие пустые очи чаще всего бывают у людей после великой беды либо у наёмных убийц, которые выжгли в себе всё человеческое и осталась только крепкая снаружи, но пустая внутри кожура.

Незнакомец меж тем принялся расстёгивать свою потрёпанную пастушью суму. Ерофей, быстро поднявшись, как-то враз очутился ошую от незнакомца, делая вид, что любуется морским простором, Молчан нащупал рукоять ножа на поясе, Ерофеич сделал то же. Море всё так же размеренно лизало округлые голыши, вечернее солнце укрощало свою дневную ярь и смягчало тени, но этого никто из русов уже не замечал: все взгляды были прикованы к незнакомцу. Вот его загорелая жилистая и мозолистая рука опустилась в суму и извлекла нечто завёрнутое в кусок пёстрой восточной ткани. Незнакомец, так же молча, начал было разворачивать принесённое, но, видимо ощутив напряжение окружавших его людей, просто положил свёрток перед Скоморохом.

Шустрый изведыватель ловко развернул тряпицу и от изумления замер. Перед ним лежал знакомый греческий кинжал. Скоморох перевёл взгляд на свой пояс, извлёк из висевших на нём ножен клинок и вложил в них красивый кинжал. Оружие село как влитое, и все увидели, что узор на ножнах и рукояти кинжала один и тот же.