Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 94 (всего у книги 331 страниц)
Часть вторая
ПОЛОВЦЫ
Глава перваяКнязь Владимир Мономах любил после обеда спать на земле, подстелив попону и подложив под голову седло. Он засыпал сразу, приучив себя к этому еще с детства по совету своей матушки Византийской принцессы Анны. И просыпался ровнехонько через час полностью отдохнувшим, бодрым и еще более деятельным.
Мономаху редко виделись сны, а тут он вдруг увидел себя на коне, в боевом панцире, с обнаженным мечом в руке. Сквозь звон мечей, лошадиное ржание и стоны умирающих услышал голос отца – великого князя Всеволода:
– Держи мою левую руку!.. Левую!..
Было Мономаху во сне лет двенадцать, не более. Вокруг шло сражение, но он слышал только голос отца и держал левую руку его войска…
Отец… Отважный полководец, всегда широко шагавший впереди всех с не знающим пощады мечом. Он любил воинов, сражения, но более всего – свою супругу, Византийскую принцессу Анну, и их первенца Владимира Мономаха. После рождения третьей дочери Анна внезапно скончалась: купцы занесли на Русь какую-то хворь, которой она и заразилась. Через сорок дней после ее кончины великий князь Всеволод вынужден был снова жениться, ибо в те времена владыка государства не имел права вести холостой образ жизни. Взял он себе в жены половецкую красавицу знатного рода, названную в крещении также Анной, а после рождения сына Ростислава и впрямь привязался к ней, даже полюбил.
Через год Анну отравили. Молодую цветущую мать отправили на тот свет мелкие завистники из дворцовой челяди. Вот и искал великий князь в тоске и печали смерти в боях. Открывал врагу свою грудь, снимал с головы шлем – а стрелы и удары сыпались мимо, мимо…
– Знать, грешил я много, коль смерти в бою не нашел, – сказал он с горечью старшему сыну.
И слег. Надломилось в нем что-то. Не ел ничего, только пил святую воду. А перед смертью позвал сыновей. Попрощался с Ростиславом, отпустил его и остался наедине со старшим – Владимиром.
– Что скажу, то тяжко для тебя будет. Но то, сын, завет. Завет уходящего, так что… Сам понимаешь, – вздохнул тяжко. – Исполни.
– Все, батюшка, исполню.
– Престол Великого Киевского княжения добровольно отдашь князю Святополку из рода Изяславичей. По лествице их род подревнее нашего, да и великих князей было у них поболе. Отдашь. Завещаю.
В последний раз – с трудом уже – возложил руку на голову Владимиру и отошел с миром…
Владимир исполнил его последнее слово…
И тут вдруг затормошили. Мономах открыл глаза и увидел перед собой грубо вытесанное незнакомое лицо. Заморгал, сел, спросил с неудовольствием:
– Кто ты есть и зачем будишь меня?
– Зовут меня Меслимом, – представился незнакомец. – А бужу по двум причинам. Во-первых, с озера ползет холодный туман…
– Мне не страшны ни туманы, ни дожди.
– А во-вторых, спать лучше всего под дубом, – невозмутимо продолжил Меслим. – Дубы дышат настоем силы и мощи, и ты, вдыхая их мощь и силу, наполнишь свою душу и тело их мощью и их силой.
Мономах промолчал, потому что незнакомец говорил о дельных вещах.
– Откуда ты об этом знаешь?
– Когда-то в меня ударила молния, но я выжил. Выжил и обрел способность предостерегать людей от опасности и несчастий.
– Прими мою благодарность, Меслим.
Мономах протянул руку, Меслим пожал ее, а потом легко поднял Мономаха на ноги.
– Под дуб. Под дуб, князь Мономах. Ты – знаменитый воин, а станешь впоследствии и самым знаменитым князем на Руси.
Меслим перенес под дуб седло и попону. Аккуратно расстелил их под дубом и сказал:
– Тебе спать еще полчаса.
– Не уходи, – сказал Мономах. – Ты очень нужен мне, моей жене и моим сыновьям, потому что ты – предсказатель. А за мной началась охота…
– У тебя есть побратим?
– Есть.
– Вызови его.
– Вызову. Он – начальник разведки у великого князя Киевского Святополка.
– Запомнил.
– Расскажи теперь о себе, пока я буду дремать. Откуда ты, какого племени, куда идешь.
– Я – из племени торков, третий сын вождя. По нашим законам первый сын является наследником власти, второй – начальником всех войск, а третий сам должен найти свою дорогу. Я был третьим и пошел работать на днепровские пороги, вокруг которых перетаскивают суда, потому что пороги непроходимы. Я трудился изо всех сил, стал сперва десятником, потом – помощником начальника, потом и начальником. На этом трудном пути я выучил греческий, половецкий, польский, латинский и иные языки. Моим другом стал престарелый травник и костоправ, который лечил людей настоями. Я помогал ему, как мог, и он успел передать мне свои знания до того, как умереть. Я похоронил его на кургане со всеми почестями, воздал ему последнюю молитву. И в меня вдруг ударила молния. Сухая, без дождя. По обычаю меня закопали в землю как опасного носителя огня, способного сжечь луга и поля, но я выбрался и пошел через степи и леса. И восчувствовал, что ты нуждаешься в моем даре исцелять людей и предостерегать их от напастей. Я готов служить тебе, князь Мономах, пока ты не станешь самым знаменитым князем всей Святой Киевской Руси. Или не прогонишь меня сам.
Мономах открыл глаза и улыбнулся. Протянул Меслиму руку, и Меслим легко поднял его на ноги.
– Будь моим другом и советником, Меслим. Пройдем в дом, и я познакомлю тебя с женой, Английской королевой Гитой.
Меслим улыбнулся:
– Английской королевой?
– Да…
– И в доме ждет тебя верный друг, когда-то давший тебе славянскую роту на верность?
Мономах ахнул:
– Боже правый, ты все знаешь!..
– Я не знаю, мой князь, как его зовут, но чувствую, что он стал большим начальником.
– Его зовут боярин Ратибор, – сказал окончательно растерявшийся Мономах. – Прошу в мой дом, кудесник и вещун.
Они подошли к дому, и Мономах вежливо пропустил первым гостя.
Войдя в дом, Меслим низко поклонился Гите, опустился на одно колено и почтительно поцеловал подол ее платья.
– Приветствую ваше величество.
– Кто ты, странник? – спросила Гита.
– Это мой новый друг и покровитель, вещун и кудесник, – ответил за Меслима Мономах.
– Друзьям всегда рады, – крутым басом пророкотал Ратибор, выходя на голоса из соседней столовой залы. – Я – наместник великого князя Киевского Святополка Изяславича. А ты кто, странник?
– Я иду от днепровских порогов по зову снов князя Мономаха, господин наместник. Зовут меня Меслимом, я из племени торков.
– Новых друзей встречают пиром, – Ратибор склонил голову. – Так не накрыть ли нам столы?!
– Пир!.. – подтвердил Мономах. – Эй, кто там?..
Столы были накрыты со всей возможной быстротой. Руководил этим, как всегда, личный слуга Мономаха Павка, который за время службы у князя стал и верным его другом, и даже советником.
– Прошу, ваше величество! – Павка склонился в поклоне пред Английской королевой. – Прошу, князья и бояре, гости и странники!..
На второй день этого торжества наместник великого князя Киевского боярин Ратибор поднялся с места не для хвалы, не для славы, а чтобы, как он сам признался, поведать бытующую в этих краях легенду. Рассказывал он ее весьма обстоятельно, поскольку и сам был человеком обстоятельным, то есть так длинно, что придется передать ее в некотором сокращении. Итак:
Это случилось в те времена, когда еще не было любви, а если порою и случалась, то доставалась она считаным избранникам судьбы. Мужчина относился к женщине, как пахарь к ниве, а женщина ждала от него еды и защиты.
На краю степи стояло селение, жители которого в поте лица взращивали хлеб свой. Из степи плыло настоянное полынью марево, и девушки вечерами выходили за околицу и подолгу, пьянея и ужасаясь, вдыхали степной ветерок.
Из Дикой Степи приходили дикие орды. С гиком и конским топотом врывались они в селения и первым делом вырезали всех мужчин, добивали раненых, убивали стариков и старух, сгоняли в кучу детей. И только женщин до поры не трогали: им предстояло утолить неистовую ярость победителей.
И они утоляли ее…
Их распинали на супружеских ложах, в дорожной пыли, у семейных очагов. Распинали на глазах матерей, подруг, детей под гогот победителей и стоны умирающих. Их рвали за волосы, их били о землю, их топтали, мяли, кусали, кромсали, и белые обнаженные тела напрасно молили небо о пощаде.
Только тогда победители уходили. Насытившиеся, усталые, опьяненные. Уходили, приторочив к седлам головы побежденных мужчин и гоня перед собою полоненных детей: поверженный народ подлежал полному уничтожению. Уходили в степь, и, когда переставала вздрагивать земля от топота копыт, в селении раздавались стоны, от груды мертвых ползли те, кто еще мог ползти. Ползли девочки с окровавленными бедрами, ползли женщины с рассеченными грудями, ползли старухи с обломками стрел в костлявых спинах. Ползли онемевшие в четырнадцать и поседевшие в десять. И надо было жить дальше. Надо было жить, позабыв о собственном позоре и собственной боли. Но прежде чем начать жить, надо было забыть прошлое.
И они – забывали. Кто – сразу, вонзив в искусанную шею обломок клинка. Кто – постепенно, залечивая раны и заглушая память. Кто – навеки утратив в воспаленном мозгу свое имя, память о своих детях и своем позоре.
А через положенный природой срок они начинали рожать. Рожать в муках, и радоваться каждой новой жизни, и хранить ее, и воспитывать. И так было издревле, и так по сей день, потому что все мы, все без исключения – дети женщин. Только дети женщин.
Только Ратибор закончил свой рассказ, как верховой, раненный в битве с кочевниками, принес тревожное известие о налете орды из Степи Половецкой на поселения русов. Князь Мономах как хозяин дома лично встретил гонца, подал ему еду и питье, усадил на лучшее место. Посланец, подкрепив силы и малость поостыв, рвался рассказать все, что знал, что видел своими глазами.
– Дозволишь, князь?..
– Может, до завтра подождем?
– Нет, нет!..
– Тогда рассказывай, чем душа переполнена.
– Это – степняки… – Говорил гонец путано, сбиваясь, повторяясь то и дело. Речь его была настолько пересыпана ненужными подробностями, что слушатели зачастую не понимали, о чем, собственно, рассказ. Князю Мономаху впоследствии пришлось с помощью друзей его восстанавливать. И вот что из этого сложилось.
Кочевники появились не так давно и из Дикой Степи до сей поры не выходили. Высылали только свою разведку, но она всегда скрывалась раньше, чем наши конники подбирались к ней. Себя эти кочевники куманами называют, а мы их половцами зовем, поскольку в поле они. Все на конях, которые быстры, злы и послушны. Нападают издалека, осыпая сплошной стеной стрел. Отличные лучники, но рубки избегают, предпочитая стрелы и легкие дротики, арканы и боевые дубинки. Все время стремятся разрезать наш строй, окружить отрезанные части и засыпать их стрелами и дротиками.
– И чего они из Степи в наши земли лезут… – вздохнул Мономах.
– Известно: за добычей. А добыча – дети и девушки, скот и имущество. При этом убивают всех, кроме детей и совсем молоденьких девушек. Селища наши жгут беспощадно, одно ровное место остается.
– Я еще отроком был, когда отец говорил мне о них как о главной опасности для Руси, – нахмурился Мономах.
– А злы! – воскликнул гонец. – Не в одиночку злы – купно, обществом.
– Купно, – повторил князь Владимир и опять вздохнул. – Ладно. Иди отдыхать, добрый человек. А мы тебе пока баньку истопим и лекаря с костоправом найдем.
Павка проводил нежданного гостя в опочивальню, а Мономах, оглядев присутствующих, сокрушенно прихлопнул ладонью по столу:
– Вот что творится…
– Врет, – спокойно сказал на это Меслим. – Завтра опомнится, расскажет правду.
К утру вчерашний гость проспался и сам спустился в столовую к началу трапезы.
– Виноват, – сказал он, потупив взор.
– В чем? – спросил Мономах.
– Прости меня, князь…
– За что?
Гость молчал, опустив голову.
– Что же молчишь? – спросил Меслим.
– Молчу потому, что совестно стало…
– Говори, – велел Мономах.
– Я дружинником был когда-то. В боях участвовал, рану получил, и меня мой боярин послал за этим участком границы приглядывать. А я труса спраздновал. – И опять замолчал.
– Ну? – поторопил Мономах.
– Совесть заговорила? – усмехнулся Меслим.
Бывший воин горестно вздохнул.
– На коне усидишь? – спросил Мономах.
– Лучше, чем на ногах устою.
– Бери коня, скачи назад и передай помощнику боярина Ратибора, что стоит на границе дозором, чтоб немедля ко мне выезжал.
Воин встал, и его чуть качнуло.
– Готов, – усмехнулся Меслим.
– Сначала поешь, – улыбнулся Мономах.
– Время потеряем.
– Гостя голодным не отпускают. Павке моему скажи, чтоб накормил от пуза.
– Благодарю, князь.
– А потом – прямо к помощнику. Чтоб тут же выехал. Немедля.
– Будет исполнено. – Гонец поклонился и вышел.
Часа через два приехал помощник Ратибора. Ладный молодой парень, уже заработавший шрам на щеке.
Норовил упасть на колени, да Мономах строго остановил его:
– Ты что?
– Виноват, великий князь.
– Я не великий!
– Да я…
– Докладывай. Скольких там женщин половцы обесчестили?
– Да ни одной. Парнишки половецкие за барантой набежали. Ну, я догнал их, отобрал скот и лошадей, вожаку, который хлев запалил, голову снес, чтоб все запомнили. Вот и всё.
– За барантой? – Мономах усмехнулся. – Значит, потешиться кочевою пляскою пламени в горьком дыму русского дерева наезжали?
– Головой заплатили за это.
Мономах задумался.
Спросил неожиданно:
– А знаком ты с вождем ближнего улуса половцев?
– Встречались раза три, – ответил помощник, – но в гостях у него не был. Зовут его Иляс, лет ему еле-еле после двадцати. И не выборный он вождь, как обычно бывает, а законный: его дед и отец тоже орду водили.
– Пригласи его ко мне. Скажи, мол, соседи, поближе познакомиться надо.
– На когда пригласить-то?
– Число позже определим. Я Свирида жду, он и посоветует.
– Так он же другой власти служит, – усомнился помощник Ратибора.
– Он сначала мне послужит, а потом – другим. Мы побратимы.
Помощник нахмурился:
– Убьют его, боюсь. Сегодняшний великий князь Киевский тоже когда-то верно Свириду служил. А теперь, во-на, великий князь!
Мономах усмехнулся:
– Поэтому и не убьет. За спиной побратима – вся его разведка. И у нас, и за границами Руси. И кто на него руку поднимет, тот и часа не проживет.
Свирида ждали долго. Знали, что непременно приедет. Вздремнули даже. Но – дождались.
– Здравствуй, брат!
Обнялись, крепко хлопая друг друга ладонями по спинам. Отстранясь, вглядывались один в другого, и снова обнимались, и опять…
– Не женился еще?
– Нет.
– Что ж так?
Свирид усмехнулся невесело.
– Семья – дыра в кольчуге и ровнехонько против сердца. Это куда собственной смерти похуже. Это, брат, боль за других. Самое слабое место.
Пока побратимы обнимались да вглядывались друг в друга, Павка поджарил на огне куски мяса и сала, разлил в кружки привезенную Свиридом бражку.
– Ну, князья, пора и к столу.
– Признаться, проголодался я, – смущенно улыбнулся Свирид.
– Ты уморился, побратим, – Мономах вздохнул. – Может, поспишь?
– Некогда, мой князь.
Помощник Ратибора тоже расстарался, тоже что-то то ли грел, то ли жарил на угольях, но более всего подливал в чаши что-то белое, пенное…
– Кумыс, – пояснил он, когда спросили. – Половцы Илясова улуса привезли.
– Кстати, о половцах, – Мономах даже поднял руку, чтобы все примолкли и слушали. – Я тебя, побратим, ради этих половцев и позвал. Мне подружиться с ними необходимо, а коли так, то их надо на кого-то навести, чтобы душу отвели, пограбили вволю и мою услугу не забыли. Чтобы знать Дикую Степь, с нею надо дружить.
– Это ты верно решил, брат, – Свирид тем не менее вздохнул. – Детей жалко, поубивают ведь. Детей, женщин, стариков со старухами.
– Попробую хана Иляса уговорить грабежом обойтись. Чтоб никого не убивали и в полон не вели. Степь слово держит.
– Степь держит, – согласился Свирид. – А воины удержатся?
– Иляс родовой хан, не избранный.
– Да, родовой, и воина казнить имеет право, – подтвердил Свирид. – Для него согласия войска не требуется, и воины это знают.
– Так куда лучше мне его нацелить, побратим?
Свирид усмехнулся.
– Не знаю, кому больше повезло: тебе или Иляс-хану. Перед ним – осколки торкской Орды, когда-то убившей его отца и деда.
– Удача!..
– Пока везет.
Через три дня приехал половецкий хан Иляс в сопровождении личного телохранителя. Был он молод и весьма приятен и лицом, и открытой улыбкой. Поклонился с порога:
– Здравы будьте, князья и бояре!
– Здрав буди и ты, хан Иляс! – пророкотал Ратибор. – Место нашему гостю.
За столом потеснились, и Свирид сделал так, что свободное место оказалось рядом с ним.
А хан Иляс тем временем представлял хозяину своего спутника:
– Позволь представить тебе, князь Мономах, моего двоюродного брата Бельдюза.
Бельдюз, прижав руку к сердцу, низко поклонился князю Владимиру.
Мономах встретил Иляса и Бельдюза с особым почетом, во многом скопированным им с обычаев Дикой Степи. Познакомил их с Меслимом и Свиридом, пригласил к столу, сам за ними ухаживал, накладывая лучшие куски мяса косули, и сам наполнил чаши греческим вином. Ни о каких делах не толковали – это тоже полагалось по строгим традициям Степи.
– Гости дорогие… – начал было Мономах, подняв чашу с вином, да вовремя поймал насмешливый взгляд хана и вовремя вспомнил, что в Степи хорошо знали о русской привычке травить неугодных хозяину дорогих гостей.
Поставил чашу с вином на стол и сам, беря руками, откушал по доброму ломтю от каждого блюда.
И тут вошел помощник Ратибора. Низко поклонился всем от порога:
– Здоровья вам, князья и бояре, – и торжественно поставил на стол чашу, до краев наполненную пенистым кумысом.
– Знаю, что Степь греческие вина не очень-то жалует, – пояснил он. – А вот добрый кумыс сейчас к самому, как говорится, месту.
И черпачком наполнил все пустые чаши. В том числе и чашу князя Мономаха, решительно выплеснув из нее вино.
Гости весело рассмеялись и тоже выплеснули из своих чаш греческое вино.
А Владимир Всеволодович Мономах на всю жизнь сделал в памяти зарубку: «Сначала узнай о вкусах гостя, а уж потом приглашай его к столу».
Хорошо пировали, с размахом. Пили кумыс, закусывали косулей, куски которой поджаривали на палочках, навешанных над угольями, и Бельдюз то и дело посыпал куски мяса какими-то высушенными и растолченными в прах кореньями. Позднее это стало называться шашлыком (по-татарски – кусочками мяса), а тогда никак еще не называлось. Сидели плечом к плечу, негромко переговариваясь. Потом Свирид сказал сидевшему рядом с ним хану Илясу:
– Дозволишь спросить тебя, хан?
Иляс прекрасно знал, кто сидит с ним рядом: Степь знала все. А потому вежливо ответил:
– Спрашивай, мой кунак. – И улыбнулся.
Кунак в Дикой Степи был равнозначен побратиму, о чем начальник тайной разведки знал. И тепло сказал, положив руку на сердце:
– Благодарю, высокий кунак-хан. Знаю, что в боях с торками погибли твой отец и твой дед. Мой побратим князь Владимир Мономах пропустит твою карающую саблю сквозь свое ограждение, я дам тебе четырех своих разведчиков, и ты, высокий хан Иляс, отомстишь им по старинным законам родовой мести.
– Ты, великий вождь разведчиков Киевского Великого княжения, снял с моих плеч тяжкий груз родовой мести, – негромко, но искренне, с огромным внутренним накалом сказал Иляс-хан. – Ты поступил благородно, и я обещаю тебе, мой высокий кунак, не трогать ни женщин, ни детей, ни стариков со старухами.
И все сидевшие за столом гости встали и низко склонили головы.
– Я отберу самых лучших воинов из тех, чьи отцы или деды погибли от рук торков, – продолжал вождь половцев Иляс-хан. – Но сначала я расскажу всему племени о чести, которой сегодня удостоили меня. Великой чести сидеть за одним столом рядом с самыми известными и благородными людьми. – После чего он поклонился, прижав руку к сердцу, и вышел.
Следом за ним тотчас вышел и его двоюродный брат Бельдюз.
Глава втораяЯд копился в душе великого князя Киевского Святополка Изяславича. И потому, что долгое время ему пришлось быть Безымянным, и потому, что прежде он преданно любил Свирида, быстро и точно исполняя его повеления, а теперь Свирид, кажется, не очень-то жаловал его самого, был по-прежнему дружен с князем Владимиром, а князь Владимир, добровольно уступивший верховную власть Святополку, не утратил своего былого влияния среди бояр и даже среди дворцовой челяди, что Святополка бесило до яростного задыхания, до потемнения в глазах…
С детства в памяти Святополка хранились обиды. Обычные детские обиды, о которых он никогда не забывал. И это зловонное скопище обид постепенно переросло в ледяное хранилище ненависти.
А все потому, что с самого раннего детства ощущал себя Святополк посторонним. Нет, его кормили, как всех, с ним разговаривали, его порою, мимоходом, трепали по голове, целовали в лоб, а он могучим детским чутьем угадывал свое одиночество.
Малыши внимательно слушают все, что говорят взрослые, потому что стараются начать говорить сами. Они учатся неистово и жадно, порою напрочь забывая все, что слышали вчера. Но маленький Святополк умудрялся никогда не забывать того, о чем говорили старшие. А из их разговоров все больше вылавливал намеки на то, что он – чужак, что нет у него, по сути, ни отца, ни матери, что один он в этом суровом мире.
Так и рос. И замыкалась его душа. Не со зла, а от тоски и одиночества.
Вот и жила в нем мечта, поначалу робкая, убрать, задвинуть куда-нибудь князя Мономаха и восстановить таким образом справедливость.
Только устранить Владимира Мономаха великому князю и доселе не удалось. Боярская дума при малейших намеках на это горой вставала за Мономаха с шумом и криком. И так дружно, что Святополк не рискнул даже вывести из состава думы Добрыню, правую руку Мономаха.
Не тронул великий князь Киевский Святополк Изяславич и Ратибора, считая его тупым, по-детски наивным, а потому и безопасным. Мало того, он даже возвысил великана, назначив его наместником на границе Черниговского княжества, родовой вотчины Мономаха, куда князь Владимир отъехал вместе со своей английской женой, детьми и домочадцами.
Думал великий князь Киевский Святополк Изяславич, думал…
Чернигов… До него и не дотянешься: Боярская дума всегда прикрывает именно этих Рюриковичей. Разве что степные гончие псы половцы… Стоп. Половцы. Половцы… Ну, берегись, главный Рюрикович!..
