Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 160 (всего у книги 331 страниц)

Каждый из императоров говорил, крестился и целовал тяжёлый крест, который держал патриарх, облачённый в торжественные ризы.

– Сей святой крест с мощами самого Иоанна Крестителя да будет порукой верности слова твоего! – торжественно и распевно повторял после целования креста Евфимий.

Заиграли снова трубы, и процессия так же торжественно двинулась обратно. Императоры и некоторые из их свиты скрылись во дворце, а большая часть вместе с послами и воеводами русов пересела на коней и двинулась через весь град к Влахернскими воротам; выехав через них, направились к загородному императорскому дворцу, где их ожидал князь Ольг. Сам князь, его послы, и воеводы, и посланники греческие, спешившись с коней, направились к месту, где во дворце Святого Маманта находилось русское капище.

– Именем бога нашего воинского Перуна и бога мудрости и проводника в Навь великого Велеса на мече моём клянусь договор, заключённый с императорами греческими Львом и Александром о взаимной любви и справедливости меж христианами и Русью, соблюдать и в подтверждение той клятвы целую меч мой, что есть символ чести воинской и верности слову изречённому, – громогласно молвил могучий седовласый князь и, воздев к небу свой боевой клинок, поднёс его к устам.

То же повторили его послы и воеводы. Послы императоров, что следили за князем русов и его свитой, удовлетворённо закивали, переговариваясь меж собой, как только грозные клинки могучих россов возвратились в ножны.

– Слава богам русским, Перуну, Велесу и Сварогу, Деду божьему, и всем богам и Триглавам большим и малым, что здесь, на земле ромейской, помогли нам победу одержать. Пусть Правь истинная утвердится в Мире, а ежели пошатнётся, то снова мы придём и за неё клинками нашими встанем. Слава Руси! – заключил седовласый князь и, поклонившись богам, оставил святое место. Вслед за ним, троекратно молвив «Слава», удалились и его соратники, также поклонившись богам и пращурам.

* * *

Князь, озирая своё победное воинство и стены Царьграда, с радостью думал, что боги славянские и кельтские по-прежнему не оставляют его. «Надо бы в благодарность им выбить руну на каком-то из больших камней, чего-чего, а уж их тут вокруг полно. – Ольг огляделся вокруг. – Или прямо на этой городской стене?»

Вдруг новая мысль озарила сознание.

– Стременной! – кликнул он. – А ну-ка, подай мой щит! Надобно в память о нашем походе и покорности града сего русской силе приколотить его на городские врата!

Воеводы и охоронцы, что были подле князя, радостными выкриками поддержали его, и едва стременной появился с княжеским щитом, на котором красовалась одна из подаренных людям кельтским богом Огмой рун – «тине», малая процессия поскакала к Золотым воротам – символу Нового Рима, которые использовались лишь в исключительных случаях для императорских триумфальных шествий. Самые быстрые из воинов уже подогнали к воротам воз с тюками паволок. Богатырь Руяр крепко встал на поклаже, расставив ноги, а княжеский стременной небольшой, но ловкий мысью взобрался ему на плечи. Ольг подал ему щит, кто-то увесистый молоток и три длинных кованых гвоздя. Ещё немного – и под одобрительные возгласы дружинников щит из обожжённого дуба, покрытый толстой воловьей кожей, окантованный позолоченной медью, с железным умбоном посредине, уже накрепко был прибит к вратам древнего града Византия-Константинополя. Большая часть дружины знала, что изображённая на княжеском щите руна означает удачу, так необходимую каждому воину. И только немногие ближники да ещё волхвы ведали, что в кельтской магии «тине», или, иначе, падуб, защищает от отравления и любой прочей враждебной силы.

С того самого мгновения, когда Гроза узнал о предстоящем походе на Царьград, он только тем и жил. Потому что надежда, совсем малая, но надежда, снова возгорелась в его опустошенной душе. Когда они пришли к столице ромеев и обложили её со всех сторон, он исходил все окрестности древнего града, говорил с перепуганными насмерть греками, спрашивал у бывших невольников, освобождённых русами, но ничего так и не узнал. Потом побывал и в самом граде, когда они с Хорем и десятком воинов отправились за схоронившимся на пустыре Берестом. Гроза предусмотрительно прихватил своё пастушеское одеяние. Отыскав и уложив на воз стонущего в бреду Береста, который иногда несвязно что-то бормотал по-гречески, но в сознание не приходил, Гроза, тихо перешепнувшись с Хорем, растворился в колючих кустах за пустырём. Вскоре неприметный пастух с сумой на боку бродил по граду и глядел, слушал и искал, искал, спрашивал на рынке рабов, благо по-гречески рёк достаточно внятно, обходя все места, куда только был доступ человеку его положения. Но град был велик, а дома мало что были за высокими каменными заборами, ограждавшими дворы, но стояли все, повернувшись к улице тылами, и пространство между ними использовалось только для прохода и проезда. Большинство улиц центральной части Константинополя было застроено одно-, двух– и трёхъярусными домами вельмож и купцов, украшенными одноярусными портиками, которые часто использовались в качестве торговых помещений. Чем дальше от центра города, тем улицы становились ýже и неопрятнее, на окраинах они не были вымощены камнем и не обустроены водостоками. Здесь, в многоярусных доходных домах, иногда достигавших и девяти ярусов, обитали ремесленники, мелкие лавочники, моряки, рыбаки, грузчики и прочий рабочий люд.

Через три дня пастух вернулся осунувшийся, исхудавший, опять с пустыми, как у смертельно уставшего человека, глазами. Никто из собратьев даже не стал расспрашивать его ни о результатах поисков, ни о свежих ножевых порезах на руках и груди. Только промыли ему вином и смазали воинской мазью раны. Позже он рассказал любопытному Ерошке-Ерофеичу, что молодые бездельники, по-видимому сыновья купцов или вельмож, решили вечером позабавиться, убив одинокого нищего.

– Ваши со Скоморохом уроки ножевого боя я не забыл, потому и жив остался, а те из молодых греков, кто смог, убежали, но мне ночёвку последнюю в Царьграде испортили, паршивцы, – своим обычным бесстрастным тоном закончил Гроза.

Возы с богатой данью за прошлое и нынешнее лето и откупным за то, что, не оплатив её своевременно, греки принудили князя Руси прийти за данью самому, тянулись из городских ворот Царьграда к лодьям в Суде, уже спущенным на воду залива. Учётчики русов и греков, стоя рядом, проверяли выгрузку каждого воза и записывали в свои хартии, чего и сколько передано, а воины тут же переносили груз на свои лодьи. Сие хлопотное, но приятное для русов действо растягивалось, видно, на несколько дней. Шутка ли – на одни корабли брали по двенадцать гривен на весло, да ещё на конницу, да на грады русские – Киев, Чернигов, Переяслав, Полоцк, Ростов и иные подвластные Ольгу грады. Грузили греческое золото, паволоки, овощи, вино и всякие драгоценности. Дружинники в добром настроении, подначивая друг друга шутками и прибаутками о несостоявшихся сражениях и победе без большой драки, сбирались в дальний обратный путь. Готовили припасы, чинили суда.

– Эх, и паволок у нас ныне, братцы, куда мы столько денем, всю родню оденем и ещё останется! – весело воскликнул молодой десятник, стоя перед вереницей возов, доверху наполненных тюками и свитками.

– Да уж, паволок, хоть паруса шей! – в тон ему ответил седоусый сотник.

– А что, и сошьём, мы нынче победители, пошьём себе паруса шелковые! Как появимся в родной земле, так издали все будут зреть и дивиться! – воскликнул новгородский лодейщик, у которого после того, как он испил вина греческого, душа требовала чего-то широкого и небывалого.

– Точно, – поддакнул седоусый, – сразу уразумеют, что с победой возвращаемся, ай да Вертун, лепо придумал!

– Чтоб визанцы запомнили, говоришь, и свои подивились? – задумчиво переспросил князь, когда воеводы обратились к нему за дозволением сшить из паволок паруса, и очи его задорно блеснули. – Добро, сейчас казначеи посчитают, сколько на каждого гребца тех паволок приходится, и со своей частью делать можете что хотите.

Воеводы радостно переглянулись.

Однако первыми более всех подивились греки. Они думали, что толмач чего-то напутал, – им, торговым людям, привыкшим считать каждую мелкую монету, была просто непонятна подобная расточительность. Паволоки на паруса? Дорогую ткань, которую можно выгодно продать там, в полуночных краях, и обогатиться, просто так пустить на паруса? Когда наконец хозяева парусных мастерских уразумели, что толмач ничего не перепутал и вовсе не пьян, то стали опасаться непонятных и безрассудных россов ещё более.

– Эге, подумаешь, паволочатые паруса, а мы крапивенные пошьём, узорчатые да лёгкие! – азартно воскликнул словенский воевода.

И новгородцы тоже понесли свою материю парусным мастерам. И в самом деле, паруса их были тонки да цветисты, что луг заливной в начале лета. Ко всему, эти странные завоеватели ещё и щедро заплатили мастерам из только что полученной дани! Последнее поразило практичных византийцев не менее, чем сами паруса из дорогих тканей.

Поглядеть на невиданное зрелище собралась тьма народу.

Наверное, никогда, ни до, ни после, так не провожали варваров горожане. Мало того что град и флот оставались целы, да под конец уходящие грозные и непонятные грекам россы ещё и подарили невиданное зрелище: многие сотни судов под яркими цветными парусами превратили изумрудную воду Босфора, Золотого Рога и Пропонтиды в огромный великолепный цветник.

Потрясение жителей было столь сильным и глубоким, что со временем события тех дней стали передаваться из поколения в поколение, как некая легенда. Ещё много лет спустя можно было услышать в разговоре местного торгового люда: «Это было через три года после того, как россы шили паруса из шёлка». А в рассказываемых детям сказках герои непременно надевали на мачты своих волшебных кораблей цветные паруса из самых дорогих паволок.

Однако недолго красовались те пёстрые да узорчатые паруса на лодьях словенских, когда суда вышли в Русское море. Как только с захода подули резкие и сильные стрибожьи ветра, стали разрываться тонкие ветрила один за другим. Пришлось обескураженным словенам под весёлые насмешки остальных воев снова ладить на мачты свои грубые да прочные, злыми северными ветрами испытанные, конопляные и льняные паруса.

– Воевода, – обратился к хмурому словену Скоморох, пряча улыбку, – а кто тебе рёк, что сии полотна крапивенные?

– Так ведь видно же, какие они тонкие да мягкие, понятно, что крапивенные, – отвечал непривычно растерянный воевода Гудим.

– Так греки тебе не говорили о том, это ты сам решил? – мягко «дожал» собеседника Скоморох.

– Не говорили, так и что с того? – не понял воевода.

– А то, что крапивную ткань никто на Востоке не станет делать, больно хлопотно, – пояснил опытный изведыватель. – У них тонкие ткани проще и быстрее выделывать из растущей там древесной шерсти – бавовны, хотя по прочности сие волокно ни в какое сравнение с шёлком, коноплёй, льном и той же крапивой не идёт, зато тонкое да мягкое и красится добре.

– Да, похоже, обмишулился я, братья, – с глубокой досадой почесал голову воевода словен, – откуда ж знать-то было?

Снова качает зелёная волна родного Русского моря лодью князя Ольга, теперь несёт она её, как и другие лодьи киян, обратно к Непре. Снова мысли-раздумья под плеск волны о носовой брус сами собой охватывают разум и чувства.

Ощущение победы и вместе с тем ответственности – всё это поднимало и заставляло двигаться в душе, сознании и даже в теле новые образы, новые мысли и новые ощущения. Они вздымались из ниоткуда, сплетались, рождали новые, проясняли вдруг то, что было туманным и неведомым, и тут же открывали новые дали, возбуждали новые вопросы. Ольг с детства более всего любил это состояние, и сейчас с невероятным удовольствием отдался сложному его плетению, и в сей раз как никогда понимал свою возлюбленную кружевницу, которая где-то вдали стучит своими коклюшками чудную мелодию, выплетая созвучные узоры мыслей и чувств.

«Вот волхвы наши, Велесдар и Могун. Здесь, в мире явском, они просто шли с дружиной, рассказывали, что и как устроено, помогали в трудную минуту. Но это только внешнее, что видит глаз и слышит ухо, а о том, какую борьбу вели они, взаимодействуя постоянно с мирами иными, то от глаз людских сокрыто. И потому проявление сего сокрытого люди чудом считают, как те же греки появление наше. Не только корабли их испугали, но и сила незримая, кою они святому Димитрию приписали. А что сила та незримая, но ощущаемая, шла перед дружиной и подчиняла себе и воды, и ветры, и людей, то каждый из воинов прочувствовал – и наших, и греческих».

Глава 12
После победы

Уже скоро и Киев. Ольг предвкушал, как обрадуются победе кияне: купцы новым и твёрдым правилам в торговле с греками, волхвы тому, что коварная Визанщина, что хотела своей чужинской верой сломать устои Руси, сама оказалась поверженной. А более всего, конечно, жёны, дети и родичи тех воинов, которые возвращаются живыми и здравыми из опасного похода да везут щедрые подарки заморские. Не все, конечно, возвратятся живыми, – в нутре лодий в греческих кувшинах плывёт домой скорбный прах погибших в чужой земле. Да не бывает победы без жертв, и то рады были кияне да их союзники-толковины, что всё обошлось малой кровью. То на одной, то на другой лодье возникали песни, будто загорались невидимые огни, согревающие души счастливых победителей, нет-нет да взрывалась тишина водной глади дружным хохотом, когда вспоминали что-то потешное. В каждой лодье всегда находился свой скоморох, которому запросто было любое слово или чьё-то неловкое движение обратить в весёлую шутку. Вот и киевские берега с высокими холмами и строениями на них. Лодьи растеклись по широкой реке, будто кто-то с самых небес вытряхнул на Непру шелуху от огромных орехов, снабдив их листочками-парусами. Одна из лодий, с изображением утицы на носу и на парусе, стала нагонять княжескую, это была лодья северянского воеводы Негоды.

– Попридержи судно, – молвил Ольг своему старшему лодейщику.

Суда сравнялись.

– Княже, – обратился, приложив десницу к широкой груди, суровый Негода, – дозволь нам в Киев не заходить, мы подналяжем на вёсла, чтоб скорее в Чернигове быть, скоро одесную наша Десна в Непру вольётся, мы прямиком домой пойдём.

– Хотел вас, братцы, в гости пригласить, да ведаю, как в дальних краях по домам родным да лесам соскучились. Привет князю Жлуду, крепкому старому дубу, здравия ему и согласия в княжестве, здравия и тебе, воевода!

– Дреговичи и радимичи тоже без захода в Киев хотят идти, – доложил северянский воевода.

– Добро, они своё дело сделали, а по дани мы с князьями решим позже! – согласился Ольг, понимая, что чувствуют воины у порога своих земель.

Белохорваты, дулебы и тиверцы ранее других повернули в свои земли. Остались только киевляне с древлянами да новгородцы с кривичами, чудью и мерей.

Как прознали кияне о приближении своих воинов, неведомо, но по обоим берегам Непры, Почайны, Глубочицы и Лыбеди народу было премножество. Радостные крики и возгласы хором и порознь звучали с обоих берегов, не говоря уже о главной пристани в Почайне.

Остававшиеся в Киеве охоронцы Руяра и вспомогательные полки точно исполнили порядок встречи князя и его воевод, которому обучил их начальник теремной стражи ещё задолго до похода на Царьград. В начищенных до блеска доспехах выстроились они у въезда в детинец. Сам богатырь, восседая на крепком коне, строго глядел на своих подчинённых, проезжая чуть сзади и левее князя. Ольг ехал на белом жеребце, могучая стать и седые, выбивающиеся из-под шелома власы князя впечатляли не менее чем стать Руянца. По незаметному для других, но понятному охоронцам знаку Руяра, воины трижды прокричали, а точнее, прорыкали приветствие Ольгу:

– Слава! Слава! Слава!

А потом отдельно воеводам Фарлафу и Олегу, и отличившимся темникам, и князю Игорю, который оставался блюсти мир и покой княжества. Всё было торжественно и радостно.

Однако когда Ольг оказался внутри терема, неясное беспокойство коснулось его чуткого сердца. За праздничной трапезой все радостно улыбались, но возникшее мимолётом ощущение не исчезало. Князь занял привычное место во главе стола, рядом слева сидел Игорь с молодой женой Ольгой-Прекрасой, обычно сидевшая подле Ефанда переместилась далее, а её место, по приглашению Игоря, занял воевода Олег.

– Правду рекут, что вам даже не пришлось град приступом брать? – спросила Ольга, бросив быстрый взгляд на воеводу.

– Не пришлось, – ответил Олег-младший, опуская очи на чашу с душистым мёдом, вроде как собираясь с ответом. – Град Византий хоть и велик весьма, да живёт с колёс, вернее, с лодий, хотя в граде запасы само собой имеются, но страх их обуял великий.

– Особенно, – добавил Ольг к немногословному пояснению сына, – когда мы свои лодьи на колёса поставили и, как на волоках обычно делаем, по суше двинулись к их Суду, который они цепью заперли и надеялись отсидеться. А в Суде весь их флот военный и купеческий.

– Скажи, братец, а верно, что ромеи хотели тебя отравить? – В голосе Ефанды звучала тревога.

– Хотели, да боги наши уберегли.

– Это же не по-воински, так подло деять, при этом улыбаясь и красно славословя, вместо того чтобы в честной битве решить, кто сильнее! – воскликнул возмущённый Игорь. – За то рубить их безо всякой пощады надлежит!

– Они торговцы вперворядь, на том и держится Империя Ромейская, потому мыслят и поступают как торгаши, а у торгашей обмануть да с угодливой улыбкой и лестью залежалый товар всучить – первое дело, – отвечал племяннику Ольг. Ему даже показалось, что горячность и некая возбуждённость племянника исходят не только от коварства греков. – Мы с Руяром тоже вначале, как ты, думали, да Велесдар нас вовремя с небес на землю опустил. Тогда и вспомнили мы, где слабое место у торгашей. По нему и ударили.

– А коли бы не вспомнили? – снова спросила Ольга.

– Тогда бы много народу полегло, очень много, – задумчиво молвил Олег-младший, вспоминая тройные стены Царьграда, против которых стояли его конники.

– Связь с богами у нас крепка, мы их слышим и они нас, и пока сия связь есть, никто нас не одолеет, за то и сдвинем чары, пока боги с нами, то и победа тоже! – Ольг встал во весь свой богатырский рост и воздел серебряный сосуд с хмельным душистым мёдом. – За светлых богов наших, дарующих нам победы!!

За ним встали все и дружно сдвинули золотые, серебряные, а то и медные чары. От внимательного взгляда князя не ускользнуло, что чары Ольги и Ефанды так и не встретились друг с другом, хотя с другими звонко столкнулись.

Ольг исподволь приглядывался к домашним, замечая нечаянно обронённые слова или сказанные в запале. Ему не понадобилось спрашивать ни теремных девиц, ни охоронцев, понукая докладывать на других. Кто-кто, а старый изведыватель знал – всё, что люди пытаются скрыть, всегда само наружу выходит.

Уже на другой день после возвращения из похода к Ольгу подошёл сын.

– Знаешь, отец, я не хотел сказывать, но ты Младшему помочь должен, он мне рассказал, что меж Ольгой и тёткой Ефандой разладилось как-то в последнее время.

– Так у них и с самого начала не шибко ладилось, – невесело заметил Ольг.

– Ну да, а сейчас Игорь жалуется на мать, что она за мелочи сердится на Ольгу, а та, в свою очередь, по натуре гордой не слишком покорна свекрови… Игорь-то меж двух огней оказался.

– Я уже успел сие заметить, – с горечью отвечал сыну Ольг.

– Отец, может, поговоришь с ними обеими, Ольгой и тёткой Ефандой?

– Подумать надобно, – молвил князь, глядя перед собой. – Жёны – народ непростой, тут с плеча махать только горше делать, одного разума мало, надобно ещё и сердцем чуять, так что не торопись.

Зайдя к сестре, Ольг молча уселся напротив неё в кресло с конскими головами, вырезанными в виде подлокотников.

– Что случилось, братец, озабочен чем-то? – осведомилась Ефанда, бросив на него короткий взгляд, на мгновение оторвавшись от вышивания.

– Наверное, без помощи твоей, сестрица, не обойтись, – всё так же задумчиво молвил Ольг. – Весть мне с новгородскими купцами передали, что плоха мать наша, да не могу я сейчас поехать, с данью греческой разобраться надо, да и тут дел накопилось. Может, тебе к матери наведаться, по-женски помочь. С тебя толку больше будет, чем с меня.

Ефанда ещё раз взглянула на брата уже долгим, несколько угасшим взором.

– Хорошо, Ольг, я поеду, – неожиданно покорно согласилась она, – в самом деле, негоже мать одну оставлять, лет-то ей уж немало, а нанятые помощники – они и есть нанятые, не родные ведь. Поеду, не заботься об этом, вот соберусь и отправлюсь с ближайшим караваном купеческим.

– Зачем же с купеческим, не все новгородские лодьи ещё ушли, я как раз кое-какие распоряжения передать должен вместе с частью от добычи греческой, специальной лодьей с охороной надёжной и поедешь, – ответил явно обрадованный быстрым согласием сестры Ольг.

Когда, ещё немного поговорив, брат ушёл, торопясь по делам княжеским, Ефанда, вздохнув, промолвила сама себе негромко:

– Мало Ольгу дел с Русью, так ещё и наша с Ольгой свара на его плечи. Прав братец, поеду я, всё ж ему легче будет. Да обидно ведь, четыре года живут, а детей нет. Предлагала поглядеть её да полечить, если надобно, да вишь, какая гордая невестушка, не желает или не доверяет мне. Да и в теремных делах верх хочет взять, чтоб всё по её нраву было – то не такую снедь приготовили, то не так подали. Игорь никогда ранее о таких вещах не заботился, и откуда в ней, простой девице, сии ухватки берутся. Вроде и не грубит, да на замечания всегда свои словеса находит. А уступить ей – и вовсе на голову сядет, вот и искрим между собой, как два кремня. Может, и я в чём-то виновата, привыкла опекать двух родных людей, а теперь у сына жена есть, а у брата кружевница сия северянская, небось завтра же к ней полетит на крыльях, столько не виделись… Ладно, уеду пока, пусть богини Бригид и Макошь управят всё как надобно, – опять горько вздохнула Ефанда, смахивая невольную слезу.

Верно предчувствовала Ефанда: едва проводил её Ольг на северную их родину, как сам засобирался, только не на север, а к северянам. К ненаглядной своей Снежане, что волхвует по ночам над быстрыми коклюшками и плетет тонкие кружева не то плата очередного, не то самой жизни. Своей ли, чужой или, может, жизни вообще, со странами и народами, с горестями и радостями, с бесконечными никому не нужными войнами, с любовью неземной или, вернее, земной и небесной одновременно, которая ставит человека рядом с богами. Решать все вопросы он будет потом, после того как у реки Десны, в безымянной веси встретится со своей ненаглядной волшебницей. Всю дорогу Ольг представлял, как перешагнёт порог её крохотного теремка, дышащего покоем, светом и любовью. Как обрадует ненаглядную Снежану, что вопреки страхам её он жив и здрав и вернулся из дальнего похода с победой да с дарами диковинными для неё, ненаглядной и единственной!

После той встречи, когда он признался любимой, что не боярин, а князь, когда они стали близки душой и телом, и поведала ему Снежана про гусиную верность, с тех пор всякий раз, когда шёл в полюдье, а иногда и помимо того, выкраивал время и встречался обретший счастие Ольг с любимой женщиной в её уютном светлом теремке. Сей особенный теремок Снежана возвела, получив его щедрый расчёт за плат для сестры. Убрали добрые мастера северянские крышу с дома-землянки, накатали бревенчатый потолок, надстроили второй ярус, чистый, с берёзовой отделкой внутри, без чёрной печи да со слюдяными и волоковыми окнами, чтоб от весны до осени было там светло и вольный воздух гулял. А печной мастер слепил да обжёг в своей мастерской, где обжигал горшки и крынки, округлые гончарные кольца с воротничком, которые уложил друг на друга, перемазывая глиной, и вывел от печи через верхний ярус аж на крышу новой горницы.

Сколько чудных ночей да задушевных разговоров, когда чувство времени и местопребывания таяло, как снежинка на горячей длани, даровала им сия светлая горница с широким резным берёзовым ложем и столом из липы! Всё злое и печальное – кровь сражений и утрата верных людей, ненависть врагов и княжеские заботы – всё оставалось за стенами этого волшебного крохотного – в одну светлицу – теремка.

Лето хоть и катилось уже к своему завершению, но травы ещё были зелены, цветы на лугах радостно кивали под дланью лёгкого ветерка и подставляли венчики щедрому солнцу.

Вот и теремок с коричневой, как крынка для молока, горловиной печи, выведенной на крышу. На протянутой верви висят стираные женские одеяния, верный признак того, что хозяйка дома или совсем недалече. Радостный князь спешился, прихватив для начала небольшой ларец с заморскими украшениями. Взлетев на небольшое крылечко, он не успел взяться за резную дверную ручку, как дверь отворилась и из неё вышла… незнакомая молодая жена. Очи её сияли, она что-то рекла тому, кто находился внутри горницы, весёлым, даже радостно-игривым голосом. Увидев пред собой могучего воина в добротной одежде, дева осеклась и растерянно воззрилась на него. Ольг растерялся не менее молодицы и некоторое время молчал, соображая, кто бы это мог быть.

– Ты, верно, девица, дочь Снежаны? – спросил он наконец.

– Нет, я не её дочь. Хозяйка уехала, – напирая на «о», как говорят вятичи, ответила девица, перестав улыбаться, а вслед за ней из двери вышел ладный юноша.

– Куда же она уехала? И надолго ли? – совершенно потерявшись от нежданного поворота дела, спросил воин.

– Она того не сказывала, но предупредила, что коли приедет боярин Вольг, то передать ему… я сейчас… – Девица сокрылась в горнице, а когда выпорхнула пташкой на крылечко, то передала «боярину», вконец оглушённому неожиданным холодом и пустотой, возникшей в душе, небольшой свёрток.

– Да что мы на крылечке-то топчемся? – опомнился молодец. – В дом пошли, негоже гостей на пороге держать.

На непослушных ногах вошёл Ольг в дорогую ему светёлку. Тяжко опустился на знакомую светлую лаву, застеленную рядном, поставил ларец на резной липовый стол. Рассказ молодых, которые говорили, одинаково «окая», иногда перебивая один другого, он слушал как-то отстранённо, в голове немного шумело.

– Мы сюда попали ночью, хозяйка сидела тут и плела свои кружева. Мы со Светобором убежали из своего селения, оттого что нам пожениться не разрешили. Меня отец хотел за богатого хазарина выдать, а я на него и смотреть не могла! – горячась, рассказывала девица.

– Понял я, что по добру не выйдет, мои родичи тоже супротив были, потому что хазарина боялись, короче, сбежали мы на лошадях, – заговорил юноша со светло-русыми вьющимися волосами, которого девица назвала Светобором. – Этой весной, вскоре после Масленицы. Коней потом на лодку и припасы поменяли и по Десне долго плыли. Потом дождь с ветром начался, шкуру, которой мы накрывались, унесло, пришлось пристать к берегу.

– Идём уже сами не ведаем куда, с пути сбились, застыли крепко, одно в уме, лишь бы до жилья какого добраться, – перебила суженого девица. – А тут глядим – теремок, будто в сказке, и огонёк в окне виднеется. Постелила нам хозяйка на печи своей чудной, потому как после выпечки хлеба печь ещё тёплая была…

Ольг слушал молодых, а сам зрел тот день, когда он заплутал с воинами своими, и как впервые увидел Снежану, даже забыв спросить, как её зовут…

– Рассказали мы ей всё как есть, а она вдруг заплакала, – продолжил рассказ Светобор, – и глядит так, будто боится за нас или что-то своё вспоминает.

– Она нас после, как обсохли и отоспались, у себя оставила и одежду дала, – подхватила девица. – Помогали мы ей, а она нас отчего-то иногда Гордеем и Белокрылицей называла. Прожили мы у неё весну, а в начале лета вдруг она говорит, что уезжает, а сей теремок оставляет нам со всем скарбом.

– Перед ликом Макоши и соседями слово взяла с нас крепкое, что будем мы любить друг дружку всю жизнь и никогда ничего худого не скажем и не сделаем. Выходит, повенчала нас, – восторженно глянул на суженую юноша. – А сама собрала подушки да приспособы разные для вязания кружев и уехала.

– Прялку свою мне оставила, – добавила девица, – ну и всё для подготовки пряжи: все мялки, трепалки, мыкалки. Она умела прясть из всего – из кипрея, репейника, лопухов, лебеды, крапивы, не говоря ужё про лён, меня тоже многому научила…

– Может, соседям сказала, куда едет? – немного придя в себя и превозмогая душевную боль, спросил, тяжко вздохнув, Ольг.

– Того не ведаем, это у них спросить надобно, – ответили молодые, переглянувшись и дружно пожав плечами.

Ольг развернул знакомый кусок грубого полотна, окрашенного мареной, и узрел кружевной плат.

Первое, что обозначилось в сложном переплетении узоров, были гусь с гусыней и гнездо с яйцами. Печальные очи князя скользнули по молодым хозяевам теремка, девица гибким станом устремилась к полкам с глиняными кружками, чтобы напоить гостя, и чрево её обозначилось округлостью. «Добро, знать не пустоцвет девица», – мелькнула теплотой в сознании то ли его мысль, то ли Снежаны. «Плетение дело долгое, мало ли какие мысли за то время в голову приходят, может, что-то и запуталось в кружеве, с нитью Макоши переплетясь…» – всплыли слова, обронённые при их второй встрече. Ольг ещё поглядел на кружевное послание, а потом прошептал:

– Нет, соседи тоже ничего не ведают, спрашивать их нет надобности. – Он бережно завернул последнюю весточку от Снежаны, спрятал её на груди и тяжело встал.

– Боярин, а ларь-то забыл, – окликнула его звонким голосом девица, когда он дошёл до двери.

– Нет, дочка, не забыл, это подарок, который мы со Снежаной вашей Любви посвящаем, Гордей и Белокрылица, – едва заметно, грустно усмехнулся «боярин». – Живите, как вам хозяйка повелела, и знайте, она вас не оставила. Сейчас мои охоронцы ещё поднесут вам кое-что. – Сойдя с крылечка, он обернулся на основательного молодца и прильнувшую к нему сияющую молодицу: – Любви вам, Светобор и Повилика, – молвил нежданный гость и направился к своим охоронцам, что дожидались его на луговине. – Отнесите в дом остальное, – тусклым голосом велел он Руяру.

Сотник сделал знак, и молодой воин, молча взяв приготовленные свёртки с цветными паволоками, понёс их к теремку.

– Откуда сему боярину ведомо, что меня Повиликой зовут? – удивлённо молвила девица, ещё теснее прильнув к мужу. Тот только пожал плечами.

– Непростой сей боярин, любая, и тётка Снежана непростая, вот и всё, что я разумею, – наконец ответил Светобор.

Когда охоронец вернулся, князь взглянул на последнее пристанище своей любви, на соседние стоящие дальше дома и полуземлянки, что-то хотел сказать, но потом раздумал.