Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 323 (всего у книги 331 страниц)
– Ай да красавец! – сказал Святослав, разглядывая вырядившегося в лохмотья Кочкаря. – Никак, с каликами снюхался?..
И впрямь – трудно было узнать княжеского милостника: в драных штанах, в лаптях и в облезлой заячьей шапке с оторванным ухом. Зипун в разноцветных заплатах, рукава болтаются – сразу видно, что с чужого плеча.
– Пристукнули тут мои вои одного странничка – шарил по обозу. Вот старье-то и сгодилось, – сказал Кочкарь.
Путь ему предстоял опасный. Не на шутку встревоженный осторожными действиями Всеволода, Святослав отрядил Кочкаря в Переяславль: своими глазами взглянуть, что делается в городе и разузнать, о чем помышляет владимирский князь – думает за воротами крепости отсиживаться или намеревается выйти в поле.
Потолкавшись с утречка на дороге, Кочкарь дождался ростовских купцов, завел с ними разговоры, наплел кучу баек и скоро сидел уже в возке посередине длинного обоза.
При въезде в Переяславль обоз обшаривали дружинники, щупали тюки, ворошили солому. На странника никто не обратил внимания. Сидя на мешке с овсом, Кочкарь пошучивал:
– Не велик умишком, везу золотишко.
– Ишь, богатой какой, – мрачно огрызались дружинники. – А что, как и впрямь золотишко? Ну-тко, попридержи кобылу-то…
– Мне что, – отвечал Кочкарь, натягивая поводья. – Товар не мой. Хоть все мешки потрошите…
– Не куны ищем.
– Чего ж усердствуете?
– То князев приказ. Давай проезжай! – кричали дружинники и шли к следующему возу.
От ворот Кочкарь сразу направился на торжище. Народ здесь разный, сметливый. На торгу что хочешь узнаешь, дырявому рту тайны не удержать. В уличной толчее Кочкарь чувствовал себя как дома. Тут остановится, там поговорит. Увидел в толпе пьяненького воина.
– Эй, мужичок, не покормишь ли божьего человека?
– Много вас таких, – отвечал, икая, воин. – Нынче отбоя от нищих не стало.
– А я не нищий.
– Так кто же ты?
– Богомолец.
– А пошто в рванье?
– Смиряю дух.
– Эка смиренник. Как думаешь, божий человек, не выпить ли нам бражки? – прищурился воин.
– А обет? – замялся Кочкарь.
Воин сказал:
– После отмолишь. Бог милостив.
Пошел Кочкарь с воином. По дороге выпытал у него, кто он и откуда.
– Клобучник я. А зовут меня Лепилой. Как пролетел по Владимиру слух, что идет на нас Святослав, дали мне меч. Вот он. Нынче, сказывают, не до шапок. А потом и вовсе не для кого будет шапки шить.
– С чего это?
– Эко ж глуп ты, смиренник, – сказал Лепила с хмельной усмешкой. – Ну подумай, на что покойнику шапка?
Делая испуганные глаза, Кочкарь быстро перекрестился:
– Свят-свят…
– Свят, да нам не подмога. Многих голов не досчитаемся мы после похода…
В избе, куда они пришли, народу было тьма. Мужики и воины пили, сидя на лавках и на бочках.
– Однова гуляем, – кричали они. – Завтра идем на Святослава.
Иные хвалились:
– Укоротит наш князь Святославу хвост.
Другие плакали, уткнувшись в столы:
– Пропали наши головушки. Много сирот пустят князья по свету.
Лепилу знали, завидев его, лезли целоваться, подносили в чарах мед. Кочкарь сел к столу. Трезвыми глазами оглядел пирующих. Выпил, повел осторожный разговор. Рассказывал о сладости привольной жизни. Выпытывал нужное. Запоминал слово в слово. Будет, что поведать Святославу. Да не шибко порадует он князя. Войско у Всеволода огромное, силы неисчислимые.
А Лепила все подносил ему то мед, то брагу. Не заметил Кочкарь, как опьянел, только почувствовал, что взыграло в нем сердце молодецкое. С озорством подумал: «А что, как и на княжеский двор заглянуть? Может, еще что выведаю?» И тихонько, бочком, выбрался из избы на волю. Хлебнул свежего воздуха, огляделся и пошел в толпе по городу, глазами отыскивая княжеский дворец.
Долго искать не пришлось: Переяславль не Киев, здесь все как на ладони. За частоколом виднелись украшенные резьбой крыши и терема, у входа на княжескую усадьбу стояли, опершись на копья, зоркие вои. Страннику через них дороги нет.
Обошел Кочкарь усадьбу со всех сторон, приглядел местечко, где частокол пониже, пристроился, подпрыгнул, подтянулся на руках и мигом перевалил ловкое тело на другую сторону. Упал в снег, долго лежал, не двигаясь. Оглядевшись, пополз за сруб, сел, сунул в рот ледышку, передохнул. Осторожно выглянул из-за угла. Не заметили.
Пробравшись за коновязью, Кочкарь приблизился к самому всходу, и уж совсем немного ему осталось, чтобы подняться на крыльцо, как дверь распахнулась, и он оказался лицом к лицу с Кузьмой Ратьшичем, который хорошо знал его по Киеву.
У Ратьшича и в голове не было такого, чтобы встретить Кочкаря в Переяславле. Потому-то он и удивился вначале оттого только, что увидел на княжеском дворе оборванца. Но, приглядевшись, сразу понял, кто перед ним.
Румянец сошел у Кузьмы с лица, рука потянулась к мечу, но Кочкарь, находчивый и сильный, опередил его, выхватил у Ратьшича из ножен меч и – кубарем со всхода – прыгнул к коновязи. Вскочил на коня, обрубил поводья.
– Стража! – бросился вслед за ним Ратьшич.
Кочкарь был уже у ворот, на всем скаку опустил меч на запрокинутое бледное лицо копейщика, второго сшиб конем. Лихо!
Промчался сквозь расступившуюся в страхе толпу, вырвался на простор, за городские валы, – ни за что не догнать Кочкаря.
Серебристая дорога уносила его все дальше от Переяславля, а когда он, отъехав на полверсты, оглянулся, погоня только что выезжала из городских ворот.
– Э-ге-гей! – закричал Кочкарь, подняв над головой сверкающий меч. Выдохнув, разрубил пустоту, рванул удила, и конь, послушный его твердой руке, помчался через укутанный снегом лес.
Встав против Святослава на другом берегу Влены, Всеволод не спешил вступать в сражение. Огородившись горами и рытвинами, он притаился, как зверь, готовый к прыжку.
Один только раз позволил Всеволод молодым рязанским князьям попытать боевого счастья. Ворвались рязанцы в обоз Святослава, отбили несколько возов, наделали много шума, а вернулись ни с чем. Налетела на них новгородская конница, возы пришлось бросить. Всеволод подшучивал:
– Ну как, много ли привезли мне серебра и злата?..
Рязанские князья, багровые от смущения, стояли перед ним, потупившись. Никто их за Влену не посылал, сами напросились. Сами заработали синяки и шишки.
– Не удержался за гриву, за хвост не удержишься, – говорил Всеволод. – Это вам не с братцем счеты сводить. Святослав – великий князь. Да и новгородцы с ним. Сила.
– У нас ли, князь, не сила, – вступился за рязанцев Кузьма.
– А ты помолчи, – оборвал его Всеволод. – Тоже ловок. Кочкарь, почитай, в руках был, а ты его выпустил.
– Бес он. Одно слово – половчанин.
– Что половчанин! Ловкий вой Кочкарь, – возразил князь. – Вот от вас, ротозеев, и ушел. Не в том умение, чтобы мечом размахивать, а в том, чтобы врага перехитрить. Нынче Святослав как думает? Пойдет-де Всеволод через Влену, а я его на льду и встречу. Пущу на него лихих черниговцев – не устоит. А новгородцы дело победой завершат. И тогда уж путь во Владимир открыт. Спалят Переяславль, Москву предадут огню.
– Так что же предлагаешь ты, князь? – удивился Кузьма. – Не возьму я что-то в толк, по-мудреному говоришь. Зачем тогда собирали войско, зачем шли под Переяславль, зачем я с мужиков три шкуры спустил, чтобы поставили новую городню [629]?
– А затем и поставили, – сказал Всеволод. – Пусть думает Святослав, что в гости ждем его не с пустыми руками.
Он помолчал и добавил:
– Не пойдет старый князь на Переяславль. Постоит, а на Переяславль не пойдет. Помяни мое слово, Кузьма.
– Да что же держит-то его?
– Страх. Того и гляди, повернет. А нам спешить некуда. Он-то на чужой земле, а мы на родимой. Мужики ему ни хлеба, ни овса не дадут. А все, что можно было, он уже пограбил…
Падал снег, метели сдували его в белые горы, заносили вырытые наспех землянки. На той и на другой стороне берега курились дымки костров. Осмелясь, воины выходили из укрытий, долбили во льду проруби, носили воду. Со скуки ловили рыбу, тосковали по дому, ворчали.
На реке встречались владимирцы и новгородцы, переяславцы и черниговцы, суздальцы и киевляне. Черпали воду, заводили знакомых. Сидя на глыбах выколотого льда, вели мирные беседы, словно ввечеру на лавочке перед своей избой.
– Нынче уродились у нас большие овсы, – хвастались владимирцы.
– А у нас грибов было видимо-невидимо, – говорили новгородцы.
– Бабы-то, поди, уж выставляют на три утренние зори семена на мороз, – поддерживали разговор черниговцы.
Вспоминая баб, тоскливо вздыхали, смолкнув, глядели в окутанные утренней дымкой дали.
Зоря встретил на реке сотника Калину из Чернигова, ходившего с Андреем Боголюбским на булгар.
– Много пленных увел тогда князь Андрей, – рассказывал сотник. – А меня посекли нечестивцы. Едва мамка выходила.
– Рубиться они могут, – кивал, соглашаясь с ним, Зоря. – А то живем мирно, ходим в Булгар с товарами.
– Половцы тоже мирные, – усмехался Калина. – Покуда князья наши дружны, сидят в своих становищах, пьют кобылье молоко. А чуть только смута пошла, они тут как тут. Нынче вон Кончак уши держит востро.
– Богато живет Русь, – говорил Зоря. – Вот и высматривают из-за застав, где что плохо положено.
– Сами тому виной, – отвечал Калина. – Навались мы всей-то силушкой, навек отбили бы охоту из степи нос казать.
– Эвона какое войско собрали на Влене. Сговориться бы князьям да вместе-то – на Кончака. Чего делим?
– У меня баба в Чернигове осталась. На сносях она…
– И у меня…
Время шло. Морозы сменялись оттепелями. Падал снег с дождем. На реке распахивались темные полыньи.
Слушая уставших от безделья тысяцких, звавших перейти за Влену и ударить по Святославу, Всеволод молчал.
Кузьма тоже намекал, что пора, мол, действовать. Всеволод улыбался: ишь, как расходились, петухи. Значит, и Святославу не сладко. На что терпелив, но и его терпению скоро придет конец.
Не обманулся Всеволод. К концу второй недели прислал Святослав к владимирскому князю двух попов. Велел передать из уст в уста:
– Брат и сын! Много я тебе добра сделал и не чаял получить от тебя такой благодарности; а ежели ты задумал на меня зло, захватил сына моего, то недалеко тебе меня искать: отступи подальше от этой речки, дай мне дорогу, чтобы можно было к тебе переехать, и тогда нас бог рассудит; а не захочешь ты мне дать дороги, то я тебе дам, переезжай ты на эту сторону, и пусть нас бог рассудит.
Всеволод, выслушав послов, кликнул Ратьшича и велел ему связать их и отправить во Владимир. Сам же он, как стоял, так и не двинулся с места. И ответа Святославу не дал.
Холодно в княжеском шатре, ветер задувает под полог дождевые брызги, свистит в вышине, гонит по небу низкие серые тучи.
Закутавшись в шубу, сидел Святослав на лежанке, остановившимися глазами смотрел во тьму. Все тело его будто одеревенело, ни кровинушки в лице, пальцы рук судорожно сжаты.
Что ждет его там, за рекой? Победа или позор? Неужто снова уготовано ему на старости лет влачить жалкую участь изгоя?… Ежели переборет его Всеволод, ежели побегут, не выстоят черниговские конники, отступят новгородские пешцы, с кем он останется, кто поверит в него, некогда могучего и хитрого князя?!
Беспокоен и вероломен род чернигово-северских Ольговичей. Немало крови на их руках, гусляры пронесли о них по Руси худую славу. Коварен был дед Святославов Олег, еще коварнее был отец. Обходили люди стороной двор его на Почайне, пугали именем его ребятишек. Приводил Всеволод Ольгович на Русь половцев, продавал им в рабство русских людей – за мелкую услугу, за помощь против родного дяди. Воевал он и с Юрием Долгоруким, и с братом его Ярополком, предавал огню белокаменный Киев, конницей своей топтал крестьянские поля, насиловал в деревнях девушек, в реках топил мужиков.
Помнил, хорошо помнил Святослав, как двинулось на Чернигов огромное войско с киевскими, переяславскими, смоленскими, суздальскими полками, с берендейской конницей и с отрядом венгров; как разгневанный народ кричал его отцу: «Ты надеешься убежать к половцам, погубить свое княжество? Зачем же ты снова изворачиваешься? Лучше оставь свое высокоумие и проси мира!»
Не смыть с прошлого каиновой печати, не избыть горя, причиненного отцом его Русской земле. Не одолеть Святославу Всеволода, не смыть ни дедова, ни отцова позора…
Шуршит за шатром весенний дождь, начавшийся не ко времени, вздыхает подо льдом беспокойная река. Еще есть время сохранить остатки веры, уйти хоть и с позором, но с войском, которое понадобится ему, чтобы вернуть себе Киев. А начнется распутица, рассеется войско, не собрать его сызнова, не склонить на свою сторону ни Новгорода, ни земли Северской, ни Черниговской – все разом рухнет. Все, о чем впервые возмечтал, когда посадил его отец князем во Владимир-Волынский. Не было ему в ту пору и восемнадцати лет, а уж вкусил он сладость привольного житья и княжеской власти. Ехал он впереди своей дружины на белом коне, ловил восхищенные взгляды молодых боярышень, пил хмельные меды, стрелял в лесах зверя, казнил и миловал.
Но, радуясь, познал он в ту пору и шаткость мимолетного счастья. Когда двинулись против него дружины Владимира Володаревича Галицкого; когда смешались на поле брани половцы, русские, поляки и венгры; когда запылала земля у него под ногами, – вкусил он и горечь утрат и великий позор.
Так отдаст ли он еще раз судьбу свою в руки неверному счастью?
Горячей волной подымалась в сердце Святослава слепящая ярость. Думал ли он еще пять лет назад, когда приютил у себя изгнанных Андреем Боголюбским Михалку и Всеволода, что вырастут из них матерые волкодавы? Думал ли?
Думал ли он об этом, помогая Всеволоду против Мстислава и Ярополка Ростиславичей в их жестокой войне за владимирский стол?.. Кого взрастил на своих хлебах?..
Полог шатра откинулся, в проеме показалась могучая фигура Кочкаря.
Кочкарь вошел; подложив под себя ноги по половецкому обычаю, сел против князя. В темноте лица его не было видно, но Святослав слышал его дыхание и чувствовал на его губах безмолвный вопрос.
Что сказать Кочкарю? Что скажет Кочкарь войску?
И, словно вспышка белой молнии, вдруг промелькнуло перед ним давнишнее воспоминание: горящие избы, мечущиеся в огне обезумевшие люди, крики и проклятия, и он – в исподнем, дрожащий от холода и от леденящего страха, прижавшийся к потной гриве коня, бьющий голыми пятками по его бокам, летящий в ночь – в лесную глушь, в поля, в отчаяние и безвестность.
Повторить пройденное? А годы, которых уже не вернуть?!
И, с трудом разжав сведенные судорогой челюсти, Святослав сказал молчаливо сидящему Кочкарю:
– Кончено. Не одолеть нам Всеволода. А пока не пришла распутица, надо спасать войско.
– Неужто так и уйдем, князь? – подался вперед Кочкарь.
Святослав промолчал. И тогда снова сказал Кочкарь:
– В Киев дороги нам нет.
– Знаю, – выдавил старый князь. Он сглотнул соленую слюну, встал, выпрямился. Кочкарь тоже встал.
– Заутра отпущу брата Всеволода, а с ним и сына Олега, – сказал Святослав.
– А Владимира?
– Уйду с ним в Новгород.
Кочкарь попросил:
– А со мной как же, князь? Возьми и меня с собою в Новгород.
«Не от него ли все и беды пошли?» – мелькнуло в голове Святослава. Но он очень устал, ноги не слушались его. Клонило ко сну.
– Быть по сему, – сказал старый князь, и Кочкарь, поклонившись, вышел из шатра.
Проснувшись поутру и, как всегда, собравшись по воду, Зоря вышел к проруби и вдруг увидел, что противоположный берег пуст. Догорали на холмах брошенные костры, сиротливо торчали шесты от шатров, раскачивались на ветру.
Зоря испуганно попятился, перекрестился и опрометью бросился назад.
– Ушли! Ушли-и! – завопил он не своим голосом.
Воины высыпали из укрытий, не веря глазам, таращились во мглу.
Вышел из шатра Всеволод. Посмотрел на противоположный берег, легко вскочил в седло.
В тот же день через Переяславль к Владимиру умчались биричи, возвещая на всех дорогах об одержанной победе.
В птичьем гомоне, в дыхании теплого ветра шла по земле ранняя весна.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯМария будто знала день и час, когда конь Ратьшича прогремит под сводами Золотых ворот и, вступив на часто уставленный постройками княжий двор, уткнется распаленной от быстрой дороги мордой в ступени просторного теремного крыльца.
Княгиня стояла наверху в накинутой на плечи подбитой лисьим мехом шубейке, дверь позади нее была отворена, из проема клубился пар и высовывались лица дворовых девок.
Ратьшич вообразил себе вдруг, что и Досада, склонившись, смотрит на него в выходящее на двор оконце (об эту пору она как раз и гостевала у княгини), и потому сошел с коня степенно, неторопливо размял ноги, прежде чем взбежать на крыльцо.
Мария перекрестила его низко опущенную простоволосую голову, переспросила несколько раз быстрым шепотом: «Как он?.. Как он?..» – и, услышав в ответ: «Жив-здоров, матушка!», улыбнулась Ратьшичу и, плавно плывя впереди, повела его в покои, где все были в сборе и на том же месте, что и всегда, сидела Досада.
– Так сказывай же нам, Кузьма, – устраиваясь поудобнее на лавке, застланной толстым красным полавошником [630], говорила Мария, – сказывай, как бились со Святославом, и много ли наших полегло, и скоро ли увидим мы во Владимире князя со дружиной.
– Смешно и молвить, княгиня, – смущенно ответствовал Ратьшич, – но со Святославом мы не бились вовсе, а ушел он подобру-поздорову в Новугород. Князь же наш, дай бог ему здоровья, отправив меня с радостной вестью к тебе, княгинюшка, сам перешел Влену и двинул рать свою к Торжку… То-то нынче неймется Святославу, – улыбнулся Ратьшич, – прогонят, вот те крест, прогонят новугородцы и его, и сынка Владимира.
– Экий ты веселый нынче, – сказала Мария, улыбаясь и покачивая головой.
– Да как же не веселиться?! – удивился Ратьшич ее словам. – Седни всяк пей за здоровье князя. Повелел Всеволод Юрьевич выставить ремесленному люду бочки с медом и брагой.
– Не скупись. Добавь и от меня, Кузьма, – сказала Мария. – И радость я твою разумею. Не серчай за сказанное. Померещилось мне, что хоть и радуешься ты, а будто терзает тебя тяжкая дума.
Ратьшич не ответил ей, зато так посмотрел на Досаду, что у нее запылали уши. Мария выручила свою любимицу.
– Устал ты небось с дороги-то, Кузьма, – посочувствовала она дружиннику. – Ступай выспись. А заутра кликну чуть свет… Жди.
Не хотелось Кузьме уходить из уютного и теплого терема, но ослушаться княгини и докучать ей он не посмел.
Поклонившись и еще раз взглянув на Досаду, вышел. Прямо с крыльца прыгнул в седло попятившегося от неожиданности коня. И только сжав руками поводья, только почувствовав на щеках удары северного, похолодавшего к вечеру ветра, он вдруг вспомнил, что изба, в которой он жил, наверное, не топлена и пуста и что ехать ему некуда.
Поежившись от проникшего за шиворот полушубка скользкого холода, Кузьма непроизвольно похлопал коня по холке и, прижимаясь к тыну, направился в боковую улочку, к Медным воротам. Здесь давно уже лепилась на косогоре вросшая в землю изба старого Мотяя, в которой собирались бражники, изгнанные из домов кто лихой бедой, кто лютой женкой.
Уже во дворе наносило в ноздри стойкий хмельной дух. Под крылечком кто-то кряхтел и лениво пошевеливался. В отворенные окна и дверь вырывался гул голосов и пьяные выкрики.
Придерживая рукой шапку, чтобы не свалилась, Кузьма пригнулся, ступил через порог и очутился в комнате, забитой праздным людом.
– Честь да место, – угодливо улыбаясь, приветствовал Кузьму хозяин, скособоченный и лысый, как пузырь. – Господь над нами – садись под святые.
Глядя на именитого гостя с уважением и опаской, мужики за столом приутихли, сопя носами и покряхтывая, подвинулись, настороженно отставили недопитые кружки с медом и брагой. Кузьма истово перекрестился и сел, как велел Мотяй, под ярко малеванные образа. Юркий паренек с косящим красным глазом робко поставил перед ним ведерную ендову. Кузьма повелел:
– Наливай всем!
Мужики за столом одобрительно выдохнули:
– Ай да Кузьма!
– Дай бог тебе счастья!
– Пейте-гуляйте, – подзадорил их гость. – А заутра ставит вам князь на площади бочки с медом…
– Славен будь, Кузьма!
– Пей, чтоб в ендове не стало – к ретиву сердцу пристало.
– Гуляй, мужики!
Загудела, заходила изба. Отколь ни возьмись – на пороге дудочники. Скоро все позабыли про Ратьшича…
Посидел, посидел Кузьма, подперев кулаком голову, повздыхал, а в чару так и не заглянул. Сгреб шапку со стола, встал, раздвинув мужиков плечом, и вышел.
Совсем стемнело. Звезды проклюнулись над охлупами [631] крыш. Сдуло с улиц толкущийся без дела народ.
Приехал Кузьма к родной избе: стоит новенькая, вся в резном узорочье, а будто чужая, ни огонька, ни человечьего голоса, ни собачьего рыка. Распахнул ворота во двор, привязал к перилам крыльца коня:
– Эй, есть кто?
Нет, не совсем пуста изба: закудахтал, заскрипел по осевшему снегу деревяшкой вместо ноги выскочивший из подклета [632] Варуха – и слуга, и друг, и отец, и на дуде игрец (когда-то вместе ходили в простых пешцах, да одному выпало счастье, а другой остался калекой).
– Батюшки-светы! Да, никак, сам хозяин!.. С приездом тебя, – упал он Ратьшичу в ноги.
– Будя тебе, Варуха, – сказал Кузьма просто и поднял его сильными руками. – Еду, гляжу – в избе пусто. Тоска обуяла. А не сыщется ли у тебя чего повечерять?
– Как же не сыщется! – обрадовался Варуха. – Да для такого разу и капустки, и грибков, и медку на чабере…
– Вот и ладно, – нетерпеливо оборвал его Кузьма. – Неси все разом в горницу: радость нынче у меня – будем пировать.
В горнице с низкими потолками было не прибрано и темно. На полу – мусор, в углах, словно рыбацкие сети на просушке, висела двухгодичная паутина.
Кузьма стянул с могучих плеч кафтан, бросил на лавку, скинул сапоги, прошелся к столу.
«Бился, колотился, мясоед прошел, а все не женился», – горько подумал он.
А ведь вроде бы – до того ли?..
С малого начинал Кузьма. Был он человеком не знатным – это нынче приблизил его к себе светлый князь. А ране никто про Ратьшича и не слыхивал, никто и головы встречь ему не поворачивал: рвань, голь перекатная, а то что бесята в глазах – гляди, как бы чего не набедокурил.
Пошел он к Всеволоду самым последним ратником.
Когда это было?
Сидя у стола в ожидании грибков и браги, Ратьшич вспоминал.
Тяжкая то была година. Спалив Боголюбово, стучалась в ворота белокаменного Суздаля половецкая конница. Привели ее издалека рязанский князь Глеб и молодые Мстислав с Ярополком. Не хотели уступить владимирского княжения Всеволоду и того ради даже великие святыни отдали на посрамление поганым. Скорбный плач стоял над Нерлью и Клязьмой, угоняли хищные степняки в полон русских баб, мужиков и детей…
Пуще всех выхвалялся Ярополк: не одолели мы дядьку своего Всеволода на Юрьевом поле – нынче ему с нами не совладать. Да чем было хвалиться? Сошлись два войска на реке Колокше, простояли месяц, а как второй пошел, велел Всеволод, благословясь, переходить своей коннице на другую сторону.
Славная была сеча! Дрогнули половцы, смяли стоявшую позади Ярополкову дружину. Побежали все.
Была в этот день рядом с Кузьмою удача. Заприметил его князь. Видел он с горки, как прыгнул Ратьшич на половецкого коня, как пустился в погоню за Ярополком. Видел, как сошлись лицом к лицу, как блеснули мечи; видел, как упал Ярополк в траву, раскинув руки… Порадовался Всеволод за молодого пешца. А когда привел он пышущего гневом молодого князя к шатру, наградил гривной и велел оставаться при себе…
Вот откуда привалило Кузьме счастье, и нынче он за князя – хоть на страшную пытку.
Текут воспоминания то ручейком, то широкой рекой. Любил Кузьма Всеволода за смелость, про себя судил за излишнюю доброту. Ни к чему было ему отпускать молодых князей, хоть и клялись они в верности.
Помнит, хорошо помнит Кузьма, как навязывал Мстиславу и Ярополку на глаза кровавые тряпицы, чтобы успокоить владимирцев, требовавших их ослепления. Помнит, как вывозил их за пределы княжества на телеге, как подались они со страшными ругательствами в Новгород. Не вняли дядькиной доброте, упорствуя в злобе.
Слава тебе господи, кажись, понял Всеволод, что княжества не укрепишь одними молитвами: вона как все обернулось. Пожег Ярополк деревни вокруг Переяславля, сел в Торжке и лает пощадившего его дядьку всякими хулительными словами.
Проняло! Видел Ратьшич гневные глаза Всеволода, когда принесли ему бежавшие от беды мужики страшные вести о бесчинствах Ярополка. Видел, как напряглось его лицо, как сжали пальцы рукоять короткого меча…
В тот же вечер отослал Всеволод Ратьшича во Владимир, а сам с войском двинулся к Торжку…
– Свой уголок – свой простор, – сказал, входя в горницу со свечой, Варуха. – А без бабы все равно что без крыши…
«А и верно, – подумал Кузьма. – Пора жениться…»
В ту ночь, напившись домашнего меду, наговорившись с Варухой, он спал до самого утра спокойно. Не снились ему ни оскаленные лица, ни враждебные леса, таящие внезапную засаду, – снились хорошие, добрые сны, и от этих добрых снов сладкая истома растекалась по всему его телу, в голове было тихо и ясно, и Варуха, заглядывая в ложницу, облегченно вздыхал, улыбался и, тихо постукивая деревяшкой, уходил к себе на лавку – под теплую, пахнущую кислой кожей, квасом и полузабытым детством овчину…
