Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 331 страниц)

5

Биркхард очень рисковал, осмелившись на столь дерзкий разрыв с рогами без повеления конунга. Но конунг до сей поры не обрел в себе сил и не желал более вникать в какие бы то ни было государственные дела, ссылаясь на недомогание. Гибель единственного, по сути, сына и преемника нанесла ему такой удар, что мысль последовать за Берсиром тем же образом и с теми же мучениями постепенно все более овладевала его вдруг одряхлевшей душой, достигнув такой убедительной силы, что он продолжал жить для того лишь, чтобы отметить сороковой день, отдать последний поклон, а затем поднять кубок с ядом. Его отстраненность от дел и оживила те силы, которые были по тем или иным причинам недовольны дружескими и почти братскими отношениями с русами. Их было немало, Биркхард считался в известной мере повинным в гибели Берсира, и союз с рогами казался почти предрешенным. Но появление в день сороковин самого конунга Олега, да еще неспроста прихватившего с собой вождя наиболее грозной дружины русов Зигбьерна, заставило их покуда помалкивать, выжидая, когда же столь многозначительное посольство удалится восвояси, исполнив последний долг.

В тот день, когда произошло дерзкое изгнание рогов, коснувшееся, как и полагалось в те времена, не только посольства, но и множества ни в чем не повинных торговцев, переселенцев, ремесленников, Биркхард предпочел не появляться и не давал о себе знать вплоть до вечера. А вечером его домоправитель лично доставил Донкарду особо запеченных рябчиков, начиненных черемшой и брусникой, шепнув:

– Завтра конунг Берт примет конунга Олега. Мой господин боярин Биркхард просил напомнить о неожиданности.

Неожиданность была подготовлена, Биркхард умудрился уговорить своего конунга лично встретиться с Олегом, и Донкард вздохнул с облегчением. Альвена пребывала на женской половине, приглядываясь к юной дочери конунга Берта, все шло, как он задумал, почему он и пришел к конунгу Олегу с преподнесенными рябчиками в добром расположении духа.

– Зачем нам что-то обещать, если Биркхард выгнал рогов с этой земли? – с неудовольствием заметил конунг. – Они и так вынуждены теперь исполнять нашу волю.

– Да, мой конунг, нашу волю исполняют многие, – спокойно сказал Донкард. – Но из всех многих только рузы имеют выход на великий торговый путь в Хазарию по реке Волге.

– И ты думаешь, что они вручат нам ключи от этого пути?

– Они вручат нам свою землю, как приданое за этой девочкой. Кстати, ее зовут Бертой.

– Родовое имя. Ну и что из того?

– Берта – значит лучшая.

– Вместо того, Донкард, чтобы объяснять мне значение древнегерманских имен, ты бы подумал, что будет с Нежданой. Я не могу выдать ее за славянского князя, кем бы он ни был, потому что в приданое я отдам самого себя. Ты думал об этом? Мне так не кажется.

– Думал, мой конунг. Рядом с тобой сидит великий воин. Неужели даже ему, своему ровеснику и другу детства, ты не отдашь своей любви вместе с Нежданой?

Зигбьерн невольно встал. Предложение было неожиданным, воспитанница конунга, став его женой, возносила его на уровень самого Олега, но он испытывал сейчас скорее растерянность. Во-первых, он знал Неждану с детства, она превращалась в девушку на его глазах, но он до сей поры не ощущал в ней этой девушки, потому что Олег затратил уйму усилий, чтобы вселить в нее юношу. И дело было не только в том, что она отлично владела мечом и ловко управлялась с лошадьми, но и в том, что ее душе скорее стала свойственна мальчишеская удаль, нежели женское смирение. Кроме того – и в этом заключалось «во-вторых», – Неждана была славянкой, а Зигбьерну с детства внушали, что славянские жены на редкость самостоятельны и непокорны. Было еще и третье, в чем он, правда, не сознавался самому себе, но подспудно чувствовал: гибкий и изощренный ум Нежданы куда сильнее его могучей прямолинейной простоватости. И поэтому он скорее испугался, чем возрадовался, что не ускользнуло от прозорливого Донкарда.

– Однако мне думается, конунг, – помолчав, продолжал он, – что вопрос о судьбе Нежданы нам не решить без совета с Перемыслом, поскольку воевода Перемысл – старший рода ее. А Зигбьерна я привел только как пример. Женихов много, мой конунг, а выход на Волгу – один.

Олег промолчал, и Донкард тотчас же перевел разговор в иное русло. Главное удалось: конунг дал согласие на завтрашнюю встречу, а женская судьба Нежданы казалась старому советнику такой второстепенной по сравнению с возможностью беспрепятственного выхода на великий волжский торговый путь…

Однако на этой встрече накануне дня сороковин ничего особенного вроде бы и не произошло. Конунги вежливо и неторопливо вели спокойную беседу, Биркхард измаялся в ожидании неожиданности, которой так и не дождался, к глубокому своему огорчению, а Донкард терпеливо ждал, понимая, что до той поры, пока Олег не увидит дочь конунга Берту, он просто не может о ней говорить. Такой случай мог представиться только завтра, если на прошальном пиру сам Берт поднимет кубок во здравие Олега, о чем Донкард и не преминул шепнуть Биркхарду по окончании этой встречи.

Следующий день был сороковым со дня гибели Берсира. День последнего прощания, насыпки кургана, состязания воинов и торжественной тризны. Считалось, что душа усопшего уже достигла мест доброй охоты, но еще слышит и видит земное, ожидая последнего привета, а потому день этот не был столь мрачно-торжественным, как день погребального костра, и даже голову отравительницы отделили от туловища в самой Рузе, а не на священном месте останков, еще не скрытых курганом.

После того как седобородый старец величественно и неторопливо совершил краткое священное служение и окропление полусгоревших останков, конунг Берт, послы, бояре и люди именитые выстроились в длинную очередь, которую замыкала дружина. Все держали в руках шлемы и, подойдя к погребальному кострищу, наполняли их землей из заранее заготовленной кучи и высыпали ее на кострище. Все происходило в благоговейной тишине, люди торжественно шли друг за другом, и курган постепенно рос. Когда последний воин высыпал свою долю земли, первая часть обряда завершилась. Пока дружинники выстраивались, челядь раскинула ковры у подножия насыпанного холма, на которые согласно чину и порядку расселись все присутствующие. Седобородый жрец поднял кубок и торжественно пожелал Берсиру доброй охоты. И тотчас же все хором подхватили:

– Доброй охоты, Берсир!

Дружинники, потрясая мечами, с воинственными кличами закружились в неистовом хороводе вокруг холма, и тризна началась. От каждого ковра слышались песни, воспевающие подвиги Берсира, воины, закончив пляску, отбивали ритм, стуча мечами о щиты, и дружинники начали состязаться в своем воинском умении, стараясь изо всех сил, ибо победитель в награду получал меч Берсира. Затем вышел Зигбьерн, вызвавший на поединок сразу троих, и ловко управился с ними, вызвав бурю восторга. Дружинники выпили ритуальные кубки, хором пропели боевую песню, и тризна была завершена. Знатные люди рузов и послы, как и положено, удалились в бани, челядь убирала ковры и посуду, дружина ушла, и остались только рабочие, чтобы досыпать курган до должной высоты.

После бани и отдыха послы и знать потянулись на прощальный пир. На первой, торжественной части пира обязаны были присутствовать и женщины – жены знатных особ, жрицы, а также те, кто по каким-либо причинам был включен в состав посольств, и Альвена тотчас же нашла Олега.

– Сигурду выпало редкое счастье, конунг, – шепнула она. – Девочка чудо как хороша, умна и достойна. Эти три дня я провела в ее окружении.

– Она – подросток.

– Через год подросток превратится в женщину, конунг. Девочки расцветают быстро. Она знает, что должна поднести тебе почетный кубок и ты имеешь право на поцелуй. Не поленись, откинь покрывало и увидишь сам, какие красивые дети будут у Сигурда.

– Мне нужны его внуки, – буркнул Олег, отходя.

Он был в скверном настроении, потому что стоял перед выбором. С одной стороны, выбор этот как бы уже был сделан Биркхардом, решительно изгнавшим рогов, но с другой… тут следовало подумать, посоветоваться, взвесить все «за» и «против», потому что отъезд его посольства, в котором красноречиво присутствовал Зигбьерн, давал возможность для возрождения пророговских чаяний, и здесь Олег чувствовал себя бессильным. Зажатые с трех сторон рузы жаждали освобождения любой ценой, а все силы конунга русов были нацелены на юг и сейчас не могли служить противовесом. Да, женитьба разрубала этот узел, но если конунг и способен был кого-то любить, так только Неждану. Он и сам был достаточно наблюдателен, и челядь доносила кое-что, и конунг давно уже сообразил, кому отдано сердце его воспитанницы, и тихо радовался этому выбору. А тут приходилось рубить, и замах его меча невольно бил по Неждане.

Наконец пропели трубы, и в залу вошел конунг рузов Берт, заботливо поддерживаемый Биркхардом. Все молча склонили головы, и конунг, тяжело шаркая, медленно прошел к своему месту.

– Дух моего отважного сына отлетел в места вечной и доброй охоты, – печально начал он. – Оттуда он всегда будет радоваться нашим радостям и горевать от нашего горя. Вы с великой честью почтили его память, и я с благодарностью склоняю пред вами свою седую голову. И с особым отцовским чувством я благодарю великого конунга русов Олега, сына моего друга конунга Ольбарда Синеуса. Честь и слава могучему воину Олегу!

– Честь и слава! – хором откликнулись гости. – Честь и слава конунгу Олегу!

Распахнулись двери внутренних покоев, и оттуда вышла юная девушка, полуженщина-полуребенок Двумя руками она осторожно несла перед собою наполненный до краев золотой кубок чести. Голова и лицо ее были покрыты тончайшим шелковым покрывалом, из-под которого на плечи ниспадали густые русые волосы. Она шла столь легко, что, казалось, плыла по воздуху, не касаясь навощенного пола, и по залу прошелестел вздох восхищения. Приблизившись к Олегу, она гибко присела, одновременно протянув ему кубок.

– Как зовут тебя, красавица? – тихо спросил Олег, принимая кубок из ее рук.

– Берта. Дочь конунга.

– Благодарю тебя, Берта, дочь конунга.

Олег неторопливо до дна осушил кубок, протянул его стоявшему за спиной Донкарду и двумя руками бережно поднял невесомое покрывало. И замер, не решаясь прикоснуться к доверчивым пухлым губам: он никогда доселе не видел такой нежности, таких огромных серых глаз, такого соединения детства и женственности одновременно. Неждана тоже была красива, но красота ее носила оттенок мужественности, силы и вседозволенности, а в этих глазах он прочитал иное, нечто совершенно противоположное: за нежным девичьим обликом таилась несокрушимая твердость духа.

– Будь счастлива, дочь конунга, – прошептал он и приник к ее устам чуть дольше, чем того требовали приличия.

Берта удалилась, ее отец продолжал поименно благодарить послов, но Олег почти ничего не слышал. Он пребывал в смятении, которого не мог объяснить, но смятение это не пугало, а почему-то радовало его. И он как-то даже не особенно отметил, что конунг Берт подарил Зигбьерну меч Берсира как победителю в состязаниях на тризне.

Он пришел в себя только тогда, когда гости стали прощаться, покидая зал приемов. Олега и Донкарда это не касалось, потому что советники конунгов договорились о последней беседе с глазу на глаз.

– Тебя ждут неотложные и многотрудные дела, конунг Олег, – сказал Берт, когда они остались вчетвером. – Мне тяжко с тобою прощаться, осиротели семья моя и земля моя, и я жду твоего мудрого совета, как жить нам дальше.

Эти слова были осторожно подсказаны Биркхардом, который видел в них удобный переход к тесному союзу двух родственных племен через сватовство единственной дочери конунга. И поэтому все молчали, с удивлением глядя на вдруг посуровевшее лицо Олега.

– Конунг Берт, семья, в которой есть такая дочь, не может осиротеть, – сказал он, чувствуя, как заколотилось сердце. – Она принесет тебе внуков, и старость твоя станет вечным праздником.

– Берта еще дитя, – грустно улыбнулся конунг.

– Через год дитя расцветет в прекрасную женщину. – Олег вдруг сорвался с места и крупно зашагал по залу, что выглядело несколько неприлично. – А ровно через год настанет срок, когда я буду должен избрать себе жену. Я отпраздную великую свадьбу, когда сокрушу Аскольда и возьму Киев, но жену изберу сегодня. – Он резко остановился напротив конунга. – Я прошу тебя, конунг Берт, отдать мне, конунгу русов, твою дочь Берту в жены. И у тебя будет сын, который всегда защитит тебя и твою землю, останется дочь, чтобы утешать тебя, и появятся внуки, чтобы скрасить твою старость.

И, став на одно колено, смиренно склонил голову, ожидая ответа растерявшегося конунга рузов.

Глава четырнадцатая

1

Два слова, еле слышно брошенные князем Воиславом во мрак перехода, которым Ахард вел его в темницу, обрели жизнь в тот же вечер и, передаваясь из уст в уста, обрастая слухами и домыслами, вырвались не только за пределы княжеской усадьбы, но и за границы земли кривичей. Эти два слова («Найди Урменя») шептали родным, соседям, добрым знакомым. Они расползались во все стороны неведомыми путями и в конце концов достигли ушей двух юных бортников, дороги которых зависели скорее от пчел, нежели от конных разъездов русов, тем более что всадники держались троп, а бортники – глухомани. Они передавали эту весть далее, и, хотя никто не знал, где искать Урменя, все знали, что его необходимо найти. И – нашли.

– Твоего отца, княжич, Хальвард упрятал в темницу. Говорят, так захотел Олег. Князь Воислав повелел найти тебя.

Урмень молча выслушал сообщение, отстегнул от пояса меч. Подумав, пристегнул его на место и сказал Одинцу:

– Ступай в Старую Русу и скажи Сигурду, что отныне я никому не служу. Я защищаю своего отца и до конца дней буду мстить русам за оскорбление его княжеского достоинства. Сигурда и Нежданы это не касается.

К тому времени положение его отряда стало неопределенным. Старого повеления – найти Инегельду – никто не отменял, новых распоряжений не поступало. Инегельда как сквозь землю провалилась, поисковики возвращались ни с чем, и в конце концов все как бы замерло. Но тут пришло известие о заточении отца, Урмень, разгневавшись, собрал последних разведчиков, отправил Одинца к Сигурду – единственному, кого посчитал нужным поставить в известность, – и ушел в родные смоленские леса, чувствуя себя свободным от всех обязательств.

Сигурд и Неждана, простояв на памятном месте четыре дня, вернулись в Старую Русу с дружинниками, но – без Первуши. Его Ратимил с разрешения Нежданы отправил к матери:

– На тебе все заботы, сын. Береги мать, научи братьев тому, чему я тебя учил, выдай сестер замуж. Ты – старший в роде своем, так и передашь матери вместе с последним поклоном.

Горечь прощания отца с сыном прошла как-то мимо и чувств, и сознания Нежданы и Сигурда. Они были во власти своей любви, которую открыли только для себя, ради которой нашли в себе силы преступить вековые законы и обычаи. Они выделились из всего окружающего, оставаясь в нем лишь какой-то внешней своей сущностью, строго не допуская в мир внутренний ничего постороннего. Они ощущали себя как некое отдельное целое в общем целом, как яйцо в курице, свято оберегая свою любовь от всех окружающих. Их любовь была повязана прочными узами тайны, разглашение которой в самом лучшем случае завершилось бы позором и изгнанием, и это увеличивало цену их личного выбора.

– Мы уходим, варяг, – сказал Одинец, решив вернуться к прежнему обращению. – Покушение на свободу князя Воислава сделало нас свободными от всех обещаний, хотя тебя это не касается. Нам не по силам защитить землю кривичей, но мы будем защищать ее народ. Прощай, варяг, и постарайся никогда не встречаться с нами. Урмень не обнажит меч против тебя и Нежданы, но все же не пересекайте нашей дороги.

С этим он и ушел. Он был убежден, что Сигурд никому не скажет о его посещении, но все-таки избегал не только троп, но и открытых мест, держась глухомани, болот и чащоб. Для него не существовало ни своих, ни чужих лесов, любой лес всегда был только лесом, который он знал, понимал и считал самым надежным из всех убежищ.

А вот для Инегельды тот же лес оказался чужим, пугающим и обладающим загадочным свойством не выпускать ее из своих объятий, кружа и кружа все по тем же кругам. Она ничего не боялась на открытых пространствах, где умела чувствовать опасность, привычно подавляя страх, но здесь, не зная точного направления, не видя ничего, кроме бесконечных трясин, речек, бурелома да густого, непроницаемого для глаз подлеска, она внезапно испугалась. А вскоре небо занавесилось тучами, мелкий дождь зашуршал по листьям, да и сами листья утратили веселый летний перезвон вместе с гомоном птиц: лес стал молчаливым и зловещим. Припасы таяли, она подкармливалась переспелой малиной да недозрелой рябиной, ощущая, что слабеет, что вот-вот ударится в панику, и понимая, что сдержать эту панику, этот однообразный, не оставляющий ее ни днем ни ночью ужас одиночества ей уже не удастся.

Пробираясь чащобами, Одинец наткнулся на меч. Он торчал среди корней упавшей березы на краю мшистого болота, и Одинец, замерев, долго присматривался и прислушивался, прежде чем приблизиться к нему. Но вокруг однообразно шумел лес, ничего нигде не виделось, и он, подойдя, взялся за рукоять и потянул. Однако меч не поддался, и Одинцу пришлось приложить силу, чтобы вырвать его из спутанных березовых корней. И тогда же вдруг подумалось, что на меч опирались всей тяжестью, вогнав его настолько глубоко, что уже не осталось сил выдернуть. Присмотрелся, заметил следы на мшистых кочках и бесшумно двинулся в глубь болота, все время внимательно всматриваясь и вслушиваясь. И вскоре увидел маленькую фигурку, завернувшуюся в длинный балахон и припавшую к чахлой болотной сосне.

– Живой? – Он откинул капюшон, и мокрые спутанные волосы волной рассыпались по балахону. – Эге, а не тебя ли мы искали, красавица?

Инегельда разрыдалась. Вероятно, впервые в жизни она рыдала так искренне, с таким облегчением, с такой детской радостью. Рыдала и цеплялась за чужого, бородатого, вооруженного мужчину, не в силах вымолвить ни слова.

– Эх, горемыка, – вздохнул Одинец.

Он легко поднял ее на руки, вынес на сухое место, уложил, развел бездымный костер, распарил в котелке мелко наструганные кусочки вяленого мяса, добавил меду и начал с ложечки кормить девушку. А она, давясь и всхлипывая, все еще цеплялась за него, боясь отпустить хотя бы на мгновение.

– Помалу ешь, – строго говорил Одинец. – И не заглатывай, не щука. Жуй сначала. Долго жуй, а то худо будет.

Он нес ее на плечах, часто поил отваром, заставляя тщательно жевать крохотные кусочки мяса. Ни о чем не расспрашивал, но считал своим долгом все время что-то бубнить, хотя был на редкость немногословным. И через несколько дней вышел к Урменю.

– Подарок тебе, княжич, – сказал он. – Считай, что от Хальварда. Это и есть Инегельда.

А девушка во все глаза, распахнутые на полную синеву, смотрела на Урменя. Она уже пришла в себя, отдохнув на плечах Одинца, в огромных ее глазищах уже не было тусклой усталости, но не появилось ни хитрости, ни лукавства, а было такое восхищенное удивление, что Урмень первым отвел взгляд.

– Завтра же отвезешь матушке.

2

Перемысл был человеком на редкость исполнительным и, получив от Олега повеление подготовить к Совету Князей его участников, старался изо всех сил, не считаясь ни со временем, ни с расходами. Он правильно понял своего конунга, заботясь не о порядке проведения Совета, а о настроении его участников, но особыми успехами похвастаться не мог. Славянские вожди видели в нем прежде всего пособника русов-грабителей, а потому сторонились, отделывались вежливыми словами и под любыми предлогами избегали бесед с глазу на глаз. Но Перемысла это нимало не смущало: он был упрям, упорен, в меру настойчив, и Олег верно поступил, послав на эти первые, разведывательные встречи именно его.

– Поначалу придется туго, – сказал он, давая последние наставления. – Держи обиды при себе и начинай заново. В конце концов, все решит кровь.

– Какая кровь? – насторожился Перемысл.

– Общая. Ты – славянин, они – славяне. Привыкнут, и столкуетесь. Потому и посылаю тебя заранее.

Перемысл никогда не обижался и никогда не горячился, порою пропуская мимо ушей такие насмешки, намеки, а то и прямые выпады, за которые полагалось хвататься за меч. Его внушительная невозмутимость ни разу не поколебалась, что в конце концов свело на нет все попытки вывести его из равновесия. Не потому, что терпел, а потому, что не замечал. Он сразу поставил себя выше любых насмешек, чего невозможно было не оценить, а оценив, не почувствовать уважения. И уважение стало его первой победой, хотя – он понимал это – и само по себе уважение имеет множество оттенков, и в нем пока еще уважали не союзника, которому можно верить хотя бы наполовину. Но воевода не унывал – он вообще никогда не унывал, хотя веселостью отнюдь не отличался, – и подумывал, как бы растопить тонкий ледок недоверия, который явно чувствовался в этом отчужденном уважении.

На охоте он принял на рогатину рассвирепевшего раненого вепря. Это было неразумно, хотя Перемыслу нашлось на что опереться, по счастью, сзади росла могучая береза. Но вепрь оставался вепрем, и ничего зазорного в том, чтобы уступить ему дорогу, и быть не могло. Все и расступились, укрывшись где кто мог, а Перемысл встретил зверя рогатиной. Не потому, что бежать было некуда, – да юркни он за ствол той же березы, и вепрь промчался бы мимо. И мысль такая шевельнулась, но только шевельнулась, потому что не мог он, воевода конунга Олега, прятаться на глазах прохладно уважавших его хозяев. И выставил рогатину, боясь только, что хрустнет эта рогатина под напором разъяренного зверя. Однако рогатина выдержала, зверь вдавил Перемысла в корявую кору матерой березы так, что воевода едва не испустил дух, но остановил вепря, и подоспевшие охотники копьями добили его. А потом сами, не прибегая к помощи челяди, отнесли обессилевшего Перемысла к костру, и слава о нем загремела по всей округе. Он стал своим, и любой почитал за честь и попировать, и побеседовать с ним, и Ставко приехал на хорошо подготовленную почву.

Участников предстоящих переговоров, громко названных Советом Князей, было не так-то много. Правобережные славяне своих представителей не прислали, вятичи отделались каким-то третьестепенным старшиной, но из Северской земли прибыл сам князь, из Смоленска пожаловал Воислав, а радимичи были хозяевами. Все уже давно переговорили друг с другом, не посвящая в эти разговоры славянских представителей Олега, и, в общем, сошлись в едином мнении, что, как бы ни был тяжек поход Олеговых сил к Киеву, отказ в помощи им наверняка обернется большей бедой, поскольку русы просто-напросто захватят все Левобережье силой. Таким образом, речь на Совете могла идти только о мере предполагаемой помощи. Об этом решении неоднократно и довольно прозрачно намекали Перемыслу после истории с вепрем, однако воевода привычно делал вид, что ничего не понимает и вообще понимать не способен. Но как только появился Ставко, тут же все ему и пересказал.

– И то ладно, – сказал Ставко. – А перстенек с пальца я все же сниму.

– Зачем?

– Привычным не удивишь. Удивишь неожиданностью.

А за день до Совета из Господина Великого Новгорода неожиданно пожаловал посадник Воята.

Естественно, и Новгород, и князь Рюрик знали о готовящемся соглашении со славянскими князьями, но Господина Великого Новгорода это не касалось. Городская дружина в походе не участвовала, Вернхира с его варягами Рюрик отдал Олегу, и все полагали, что Новгород отмолчится, приняв сообщение к сведению. И вдруг накануне столь необходимого Олегу Совета приехал не кто-нибудь, а лично посадник, при этом так точно рассчитав время, что затевать с ним тайные беседы было уже невозможно. Как славянские князья, так и воеводы Олега могли только гадать, с чем именно, зачем и почему на Совет решил прибыть сам Воята. Первое лицо Господина Великого Новгорода.

– Мы собрались не для охот, хотя в них отличился могучий воевода Перемысл, – начал князь Воислав, открывая Совет. – Все мы обеспокоены звоном оружия и топотом многочисленных ратей конунга Олега. Они не могут миновать наши земли, князья и бояре, и уже не миновали моей земли. Это – тяжкое бремя, и чем скорее мы избавимся от него, тем нам и людям нашим будет легче. Весной по спаду воды Олег двинет свои силы на Аскольда. Сил этих множество, Правобережье закрыто, и множество это обрушится на все земли Левобережья. Конунг Олег просит нашего дозволения пройти не только по Днепру, но и по Десне, и мне сдается, что нам лучше уважить его просьбу, потому что чем больше будет у него дорог, тем скорее его войска уберутся от нас. Подумаем над этим, князья и бояре.

– Русы – грабители, – хмуро сказал Северский князь. – От них уже стонет все Черное море, на которое, как рассказывали деды, они пришли с Донца во главе с конунгом Бравлином.

– Значит, нас просят открыть в курятнике не только дверь, но и ворота, чтобы лиса быстрее его пробежала? – насмешливо спросил вятич. – А если она там и останется?

Эти замечания нисколько не настораживали воевод Олега. И Перемысл, и Ставко знали, что вопрос решен, а все выпады призваны лишь затемнить уже оговоренное в частных беседах, чтобы создать хотя бы видимость принятия самостоятельного решения. Всем давно было известно, что предложение о помощи Олегу должно быть высказано князем Воиславом, а прочие, в меру поспорив, с тяжким вздохом с ним согласятся. К тому все и шло, но вдруг застопорилось, потому что посадник Воята взял слово в самом неподходящем для конунга Олега месте.

– Князья и бояре, вы не выразили удивления, когда я приехал на ваш высокий Совету, но я читаю это удивление в ваших делах. Причина, которая заставила меня бросить все дела в Новгороде, в том, что князь Рюрик потерял княжеское лицо. Он устранился от всех судебных и военных дел, не появляется более на Совете Господ и даже не покидает Городища. Это нарушает договоренности между князем и Господином Великим Новгородом, и я в конце концов посетил его сам. И понял, что у Рюрика осталась одна забота, которая заполняет все его дни и ночи. Он забыл о своих княжеских обязанностях, забыл о конунге Олеге и думает только о том, чтобы любыми путями и средствами вернуть своего сына княжича Игоря.

– Он не найдет княжича, – решительно перебил Перемысл. – Дорогу туда знает только конунг Олег.

– Я говорил ему об этом, воевода, но Рюрик ничего не желает слышать. Мы спорили весь вечер. В конце концов князь признался, что намерен отозвать Вернхира, взять его варягами Старую Русу и тем принудить Олега вернуть ему младенца Игоря.

Воята чуть помедлил, и сразу же все глухо заговорили. Никто не повышал голоса, обращаясь к соседу или высказывая свои соображения, и отдельные слова тонули в общем гуле. Воята поднял руку, и все смолкли.

– Но спросил моего совета, и я приехал к вам, высокие князья и бояре, за этим советом. Надо хорошо подумать, надо все взвесить, надо все рассчитать, но мне думается, что у всех нас, братья-славяне, появилась, может быть, единственная возможность не дать грабителям-русам истоптать наши нивы, угнать наш скот, продать наших девушек на невольничьих рынках.

Вновь поднялся шум, но иной, громкий, когда все говорили для всех, заглушая друг друга. И никто не обратил внимания, как Ставко что-то шепнул Перемыслу, после чего воевода сразу же вышел.

– Пусть варяги и русы перегрызутся между собой! – кричали северяне. – Пусть Вернхир спалит Старую Русу, а Олег бросится тушить пожар!

– Возьмемся за топоры! – вторил им воинственный вятич.

Радимичи тихо совещались. Князь Воислав встал, и все замолчали.

– Посадник просил нас подумать, но я не слышу ваших дум. Я слышу только крики. На Совете не стоит кричать.

Все молчали…

– Прости нас, князь Воислав, – сказал наконец Северский князь. – Ты сказал мудрые слова, что на Совете не кричат. Но ведь Олег и вправду бросится тушить пожар.

– Но для начала спалит дотла Господин Великий Новгород, – как бы про себя, но достаточно громко сказал Ставко. – Посадник Воята должен был бы об этом хорошо подумать.

– Какой-то воевода смеет выступать впереди князей! – выкрикнул вятич. – Ему следует сперва послушать, что скажут старшие!

Ставко резко поднялся. Медленно обвел глазами присутствующих, неторопливо достал из-за пазухи перстень и показал. Не всем вообще, а каждому в отдельности.

– Я – наместник конунга Олега на этом Совете. Ты не знал об этом, посадник Воята, иначе поостерегся бы ссорить славянские земли с конунгом русов, ища выгоды для Господина Великого Новгорода. Я сказал свое первое слово, князья и бояре. Теперь я буду слушать, что скажете вы, и только потом скажу последнее. Князь Воислав, попроси высоких князей выступать по очереди и говорить только от своих земель.

Он неторопливо опустился на место. Тихо вошел Перемысл, сел рядом, что-то шепнул. И все угрюмо молчали, понимая, что гонец, нахлестывая коня, уже мчится к конунгу Олегу.

– Высокие князья и бояре, – начал Воислав, – воевода Ставко именем конунга Олега остановил дикие отряды у верхних волоков. Они уйдут зимовать в иные места, и посаднику Вояте надо хорошо подумать, как обезопасить от их набегов земли Великого Новгорода. Я думаю, что это и есть тот совет, за которым он к нам прискакал.

– У вас помутился разум, славяне! – гневно выкрикнул с места посадник.

И опять все зашумели, заговорили разом, не слушая друг друга, но ни Ставко, ни Перемысл более не вмешивались. Дело было сделано: Перемысл отправил гонца о двуконь к конунгу Олегу, а Ставко уже сказал свое первое слово.

Князю Воиславу не удалось в тот день угомонить собравшихся. Не имея опыта в подобных совещаниях равных особ, он и сам вскоре ввязался в никчемный спор, и заседание Совета пришлось отложить. Благо подоспело время застолья.

– Напрасно ты не вмешался, – недовольно сказал Перемысл Ставко, когда они вернулись в отведенные для них покои после затяжного застолья. – Они столкуются за нашей спиной.

– Не знаю, – вздохнул молодой воевода. – Ты и старше, и мудрее меня, Перемысл. Посоветуй. Перстня конунга им мало, хотя я ткнул его в глаза каждому.

– Им нужно ткнуть в глаза силу Олега, а не его перстень, – проворчал Перемысл. – А сила Олега – в его дружинниках… – Он вдруг оборвал самого себя. Подумал, сказал растерянно: – А дружинники – это ведь мы с тобой, Ставко. Мы с тобой!..

И сорвался с места.

– Ты куда?

– К Воиславу! – крикнул Перемысл. – Только бы он согласился!