Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 331 страниц)

Глава 4
Гусиная верность

Лета 6392 (884)

– Так, други мои, разрослась Русь, забот прибавилось, пора и вам в те заботы впрягаться, – молвил веско Ольг, призвав к себе сына и племянника. – Оттого разделим наши усилия, – я пойду в полюдье к северянам и радимичам, заодно гляну, как обустраиваются рубежи с Хазарией. Ты, Игорь, двинешься в Новгородчину, там тиуны и воеводы мной поставлены, помогут тебе в сём деле непростом. Дружинники новгородские под водительством Дана надёжны. Добрый друг мой, купец Сивер, будет тебе опорой, охоронцы у него ловкие, в случае чего всегда подсобят. Гляди, чтоб ко всем равное отношение было, разве если кто от пожара или наводнения пострадал, то от оплаты освобождается, ему выжить надобно. А ты, Олег, пойдёшь собирать дань с полян, древлян да дреговичей, там тоже тиуны своё дело знают. Глядите, чтоб всё по Прави было, по справедливости, помните, что сила власти княжеской не только в его дружине. Тому, кто от Правды Русской отступится, и дружина не поможет. Суды и споры дозволяю решать от моего имени. Пора вам становиться полновластными князьями в земле нашей. Ну, с Даждьбогом, и храни вас Триглав Великий!

Разделили и воинство, оставив часть в Киеве-граде. Две малые дружины сопровождали Игоря и воеводу Олега. Ещё часть пошла с князем Ольгом в земли северян да радимичей. Оставшиеся воины отправились на замену рубежных полков, дабы свежими силами во время полюдья блюсти кордоны с хазарами да дикой степью, где гуляют кочевники, что смирны, пока силу видят и чувствуют.

Лукавил сам с собою князь, не признаваясь даже, что не только в северянском полюдье дело, а в том особом чувстве, ему дотоле незнакомом, которое он испытал оба раза при встрече с кружевницей Снежаной. Он не мог даже назвать его или объяснить, что значит, когда две души, беседуя, улетают вместе невесть куда, просто чтобы наслаждаться там особым полётом, забыв на время о земной тяжести. Лукавил князь, не признавался сильный телом и духом воин, что заразился жаждой того неведомого напитка, который позволяет испытать необычайное чувство лёгкого и счастливого вневременья и который он может отведать только в безымянной северянской веси.

– Любая, а я ведь виноват перед тобой, – ласково коснулся ланит жены Ольг, – я тебе признаться должен. – Он задумался на миг, соображая, как лепше объяснить.

Снежана замерла в ожидании, стараясь угадать, к чему клонит Ольг.

– Я ведь не боярин, давно то надо было сказать, да всё как-то откладывал, прости.

– Фу, напугал, я аж похолодела, думала, что худое случилось, а всего-то ничего. Главное, кречет мой белоснежный, видишь, как получается, и тут мы с тобой сходимся, ты белый, а я Снежана. – Она выпростала руку из-под перины и взъерошила власы Ольга. – Главное, что ты есть на сём белом свете и чтоб я чаще тебя зреть могла, а кто ты в той жизни, – она махнула рукой, – мне всё равно, боярин или сотник, мне ты мил, а не звание твоё… – молвила она, лучась очами.

– Я не боярин, я князь, – тихо молвил могучий воин.

– Кто? – Женщина от неожиданности привстала на ложе и воззрилась на лежащего рядом Ольга. – Ты сказал князь, не шутишь?

– Так и есть, – подтвердил бывший «боярин».

– Хм, а и в самом деле, похоже на то, больно замороченный ты для боярина, беда, – невесело и несколько растерянно промолвила жена.

– Отчего же это беда, боярин, значит, не беда, а как князем оказался, так беда? – с недоумением и даже некоторой обидой спросил Ольг, тоже садясь на ложе.

– С боярином я как-то уже свыклась, а сейчас вдруг, раз и… «будьте здравы, не хворайте, лихом нас не поминайте».

– Да чем тебе князь-то не по нраву? – ещё более изумился муж.

– Я же тебе говорила, что было у меня хозяйство, и поле, и коровы с прочей животиной, и муж с детьми – ни сна, ни отдыха, некогда, как говорят, в гору глянуть. А тут не двор и не дети, а вся Русь Киевская да Новгородская. Чем выше звание, тем меньше воли, а князь-то и вовсе невольник!

– Ну что ты так встревожилась, ладушка, – нежно обнял её за плечи Ольг, – я вот тебя княгиней сделаю, поженимся, вместе будем жить, всё время рядом, коли я не в полюдье и не в походе воинском.

– Нет, родной, – замотала головой Снежана, – в терем я не пойду, не всякая птица в клетке жить способна. Прости, не смогу, мне Мокошей иное назначено, и гнездо здесь родное по сердцу.

– Но ведь всё от нас зависит, милая, – прошептал, обнимая жену, Ольг, – как мы захотим, так всё и будет, ибо Ладо-бог даровал нам высшее блаженство – Любовь.

– Оттого и боязно мне, – отвечала жена, и очи её подёрнулись поволокой. – Никому не сказывала, а тебе расскажу про случай один из моего детства. – Снежана удобнее пристроилась под левым «крылом» Ольга и начала повествование: – Годков семь-восемь мне тогда было, ещё только шить-вышивать училась. У отца с матерью хозяйство большое и нас, деток, шестеро. Каждый своим занимался на общее благо семейное, кто младших глядел, кто козлят пас, а я, кроме помощи матери и старшим сёстрам, должна была кормить и поить птицу нашу утром и вечером, когда она возвращалась домой. Гусей серых в то лето у нас около трёх десятков вывелось. Мне они очень нравились, гуси – птицы разумные, не то что куры, которых, чуть зазеваешься, лиса-плутовка тут же утащит. Гуси друг дружки держатся, вожак зорко следит за всей стаей, чуть опасность – сразу крик тревожный, они в кучу сбиваются, крыльями хлопают, гогот поднимают такой, что собаки наши сразу тут как тут и лису гонят прочь, едва успевает рыжая ускользнуть от их клыков, а бывало так, что и не успевала.

Так вот, заметила я как-то, что гусак наш, красавец по имени Гордей, только к одной гусыне привязан, я её Белокрылицей назвала. Всё вокруг ходит, лучший корм ей оставляет, ждет, пока она не насытится, другим не даёт подходить. И всё время рядом быть старается, а других гусынь будто и не замечает вовсе. Так мне сие любопытно стало, что я возьми да расскажи о том за обедом. Отец неожиданно нахмурился, складка особая меж бровей появилась, значит, весьма озаботился.

– Не дело сия верность лебединая в хозяйстве, – молвил он строго. – Значит, под нож сего гуся-лебедя надлежит отправить.

– Как под нож? Ведь Белокрылица без Гордея помрёт! – воскликнула я. – Ты же сам сказывал нам про верность лебединую, про то, что коли один загинул, так и другой себя убивает, а тут как же?! – зарыдала я.

– То лебеди и в вольной жизни, где они сами себе пищу находят, а гусей во дворе мы кормим. Гусь должен всех гусынь одинаково топтать, иначе потомства у них не будет, понятно? – ещё твёрже молвил отец.

Запечалилась я, загоревала. Гляжу на пару неразлучную, Гордея и Белокрылицу, и слёзы мне их застят, и всё вокруг через те слёзы горькие расплывается. Вечером услышала я, как отец матери речёт:

– Завтра к празднику Купальскому приготовишь чего из гусятины, я сию парочку рано утром зарежу, не дело это, что гусыни бесплодные яйца несут, надо будет другого гусака у соседей выменять.

Мне кровь-руда в чело ударила, затрясло всю от озноба непонятного, еле дождалась, пока в доме заснули все. Вышла я под звёздное небо тихонько, и к гусям в сарай. Дверь настежь отворила, а ночь лунная, только облака порой набегают. Гордей вначале шум начал поднимать, как учуял, что кто-то приближается, да я голос подала, уговаривать его принялась не шуметь. Узнал он меня, затих. Я же Мати-Мокошу просить стала, чтоб выглянула она из-за туч и посветила мне. Услышала, видно, Мокошь, раздвинула на время облака и узрела я, что посреди гусиного стада стоит Гордей, а к нему, как всегда, Белокрылица прильнула. Я к ним, плачу и рассказываю всё, как есть, утираю слёзы кулаком, а они всё катятся. Потом, чую, поняли меня птицы, присмирели и пуще друг к другу прижались, будто перед смертью хотели вместе побыть ещё немного. И такая от них мне печаль и тоска смертная передалась, такая жалость накатила, что схватила я Белокрылицу на руки, она-то полегче Гордея будет, и понесла её вон, хоть мне и тяжко было большую птицу нести. Гордей, конечно, следом засеменил, а я по дороге их прошу только об одном, чтоб не шумели. А они словно понимают, и гусыня не вырывается даже, притаилась, и только через руку свою чую, как сердце её тревожно бьётся. Не помню даже как, но пробежала я в темноте к ручью нашему, который потом в Десну впадает, и отпустила гусей, пусть плывут, куда захотят. Но они то ли испугались, то ли с непривычки, ведь дальше ручья и не ходили никогда, – не уплывают.

Взяла я тогда прутик тонкий и давай их гнать да приговаривать, чтобы они плыли подальше и людям более в руки не попадались. С трудом отогнала их, войдя в воду почти по пояс, пока не пропали они в темноте. Постояла, послушала и пошла домой, дрожа не то от холода, не то от страха: что же теперь будет?

А поутру услышала я сквозь сон переполох: отец ругал собак, что проворонили они гусей, что он их, лодырей и бездельников, не будет больше кормить, а отходит палкой. Вскочила я, за собак вступилась и рассказала сгоряча всё, как было, что это я Гордея с Белокрылицей на волю отпустила. Разгневался отец и побил меня. Не сильно побил, а отшлёпал, и рыдала я более от обиды, чем от боли. А к вечеру стало худо мне, свалилась с ног от нежданной слабости, и ни есть, ни пить не хотела и тряслась от озноба-лихоманки. Меня укутали, мёдом через силу напоили, думали, к утру лепше станет, ан нет, ещё хуже. Позвали Ведающую Матерь, что всю нашу весь лечила, она оком зорким поглядела на всех, растерянных и печальных, меня оглядела, пощупала и молвила строго:

– Хвори телесной в ней нет никакой, токмо душевная.

– За что же боги Великие нас наказали? – изумился отец.

– Ты на Великих богов свои мелкие огрехи не вешай! – ещё строже молвила ведунья, нахмурив брови. – Им в Ирии более делать нечего, как ваши неправые деянья считать. Пойдёмте-ка побеседуем, – обратилась она к родителям.

– Прости, мать, – провожая ведунью, неожиданно покорно проговорил мой обычно гордый и уверенный в себе отец. – Понял я свою провину, прости.

– Меня просить нечего, проси прощения у той, кого обидел неразумно, тогда и немощь отступит. – И ведунья ушла, напоив меня каким-то горьким снадобьем.

Отец потом присел ко мне на ложе и впервые за всю мою короткую жизнь попросил прощения.

– Нарушил я, дочка, древний обычай, который многие уже позабыли. Издавна превыше всего почитали пращуры святость Любви, из которой Мир родился, и все люди в том числе. Вот видишь, и я забыл о мудрости предков, прости меня, и пусть те птицы священные Гордей и Белокрылица меня тоже простят, – рёк отец, и очи его отчего-то сияли чудным блеском.

– Они не держат на тебя зла, они счастливы вдвоём, – прошептала я.

Отец погладил меня по голове, а потом крепко обнял.

– Пусть будут счастливы и они, и мы, и ты, моя чудная Снежанка!

На душе у меня стало так легко и светло, что я почувствовала и запомнила это на всю жизнь. Я уснула уже здоровым сном, и всю ночь мне снились волшебные птицы, не только Гордей с Белокрылицей, но и лебеди, и ещё какие-то чудные птахи из небесного Ирия, где они все вместе летали и пели, перемежаясь с цветами и звёздами.

Я была счастлива, на следующий день поднялась как ни в чём не бывало. И мне казалось, что всё вокруг тоже светилось радостью.

На празднике Купалы Ведающая Мать подошла ко мне, погладила по голове и тихо молвила:

– Знаешь ли, детка, что на тебе печать Мокоши? Сердце у тебя доброе да чуткое, таким Матерь не каждого одаривает, знать, рано иль поздно, да быть тебе в услужении самой Великой Богине Доли…

Только гораздо позже, через много лет, я случайно услышала разговор отца с матерью, из которого поняла, что, пока я лежала в горячке, влюблённая гусиная пара вернулась домой, они ведь были домашними птицами, и отец втайне от всех зарезал их в балке и отнёс соседям, выменяв за них две меры зерна.

Мне стало горько, но я была уже взрослой и поняла, что они поступили мудро, сохранив для меня в детстве веру в счастливую сказку.

С тех пор во мне и живёт страх за тех, кто любит по-настоящему.

– Так сама ты не любила разве, у тебя же муж был и дочки есть? – тихо спросил Ольг.

– Муж мой был человеком добрым и весёлым, все девицы на него заглядывались, а он меня выбрал, мне перед подругами это было важно тогда, глупая была, наверное, молодая. Потом семья, детки, заботы, хозяйство, жили как все. Потом он калекой вернулся, сердце от жалости разрывалось, а у него от жалости ко мне, что я с ним вожусь, и от своей беспомощности. Мыслю, оттого он и умер, а не от ран. Теперь вот тебя встретила, поняла, почувствовала, каково оно – любить всем сердцем и всей душой. Однако страх мой детский никуда не делся, ведь мы с тобой теперь как те гуси влюблённые. Оттого и боюсь, особенно за тебя. Я то что, простая кружевница, а ты князь, на тебе вся Русь великая держится, что будет, коль ты прилипнешь к одной гусыне?

– Люба моя, перестань тревожиться, не гуси мы, а люди. Не так-то просто меня извести, ведаешь, сколько раз вороги сие пытались сделать, я в таких переделках выживал, что коли рассказать, так и не поверишь! Гляди, какой у меня сотник личной охраны, бывший воин храма Свентовида, что на священном острове Руян в граде Арконе, слыхивала, наверное? Выбрось из головы давнее. Сама уже бабушкой стала, а всё детских страхов боишься.

– Всё верно речёшь, милый, только ничего с собой поделать не могу, боюсь, и всё.

Ольг некоторое время молчал. Уже открыл было уста, чтобы возразить и уговорить любимую женщину быть с ним рядом, но отчего-то вспомнился вдруг греческий охоронец, который крепко полюбил киянку с Подола, а потом погиб от рук своих же воинов. Вспомнил, как мается без Рарога Ефанда. Ещё подумалось Ольгу, что сам он порой тяготится княжеским положением и всё чаще грезит о стезе волховской. А ведь кружева, что творит Снежана, – это и есть настоящее волхвование, незримым чином связанное со всем окружающим миром. Здесь она плетёт судьбу и свою, и его, и северянскую, и часть общего кружева Руси выплетает. В тереме же станет делить с ним все заботы и трудности княжеской жизни, тогда уж в самом деле будет не до чудесного плетения кружев Мокоши.

– Ты моя Берегиня, – успокаивающе молвил он, целуя пальцы любимой. – Раньше меня только сестра берегла в боях да походах, а теперь и ты нити судьбы моей плетёшь, так сплети так, чтоб мы с тобою были вместе и жили долго и счастливо…

– Счастье – оно, кречет мой, рука об руку с горем и потерями ходит, неразлучны они. Замысловато переплетает нити Мокошь, порой благодаря горю счастье появляется, а порой наоборот, мудрое у неё плетение.

– Ну и добро, что мудрое, так жить веселее, знать, и от нас чего-то в том плетении зависит, чего же печалиться и бояться, давай лепше вместе плести будем, коль Мокошь твоя нас узелком связала. Я вот как-то к сестре зашёл в её горенку, она страсть любит повыше в тереме забраться, а она сидит за столом, глядит на твой плат и плачет.

– Она там своё узрела – радостное ли, печальное, но своё, вот и всплакнула. Мы, жёны, так устроены, что и в радости, и в горе плачем, – не отрываясь от любимого, отвечала Снежана, блестя влажными и глубокими, как родники, очами.

Глава 5
Ольга

Лета 6411 (903)

Опять всю осень и зиму провёл Игорь в Северной Словении. Кроме сбора дани поручил ему дядька Ольг вникать во все новгородско-словенские дела, чтобы доложить ему потом, что на его, Игоря, свежий взгляд, там надобно сделать, кого из тиунов поменять или приструнить, чтоб ещё надёжнее стал самый северный кордон княжества.

– Те места ведь не только наша родина, но и корни крепкие всей Руси, – напутствовал на прощание дядька.

В Нов-граде все начальники – тиун, воевода, казначей и прочие уже привычно отчитались перед молодым князем по всем вопросам, как того требовало указание Ольга.

Новгородский купец Сивер, добрый друг дядьки Ольга и первый помощник по сбору дани, был человеком лёгкого нрава, всегда находил о чём поговорить в дальней дороге.

– Давай, княже, отправимся, как всегда, сначала на заход, в Плесков, Изборск, у чуди и води дань соберём, свезём в Новую Ладогу. От Ладоги пойдём на восход, до Бел-озера, пока реки не стали. А зимой, как прочно схватятся льдом все реки и болота, станем брать дань с тех мест, куда до морозов никак не добраться, – от мери и муромы. И тогда уже воротимся в Нов-град. А как реки по весне вскроются, так со всей богатой данью водным путём в Киев и предстоит тебе воротиться. По пути в Полоцк зайти, там к сему часу дань уже готова должна быть, и в Смоленск, а потом Днепром уже можно прямо домой, – предложил Сивер, как бы советуясь, и Игорь согласился с ним.

Они с Сивером и воинами дружины двигались в Изборск. Могучие дубравы, сменившие не менее величественные древние сосны, настраивали на природную мощь и силу Земли-матери. Воздух был полон криками всполошённых конниками птиц, рыжехвостыми молниями то и дело проносились с ветви на ветвь любопытные мыси-выверицы. Обильная осенняя влага наполняла предвечерний воздух.

По заведённому князем Олегом правилу, в пути без особой надобности спутники и охоронцы не называли Игоря князем, особенно при посторонних, но все его повеления выполняли быстро и точно.

– Скоро будем у моего знакомца, там и переночуем, квас у него знатный, мёд-то особенный, наш, северный, такого нигде нет более, – молвил Сивер, глядя на порядком уставших от долгого движения по сырому лесу всадников.

Уже почти смеркалось, когда усталые путники наконец достигли малой веси, стоящей на берегу реки. Река Великая тут спокойно перекатывала по голышам свои прозрачные воды, но уже где-то совсем недалеко с шумом низвергалась с каменных обрывов на тех самых Выбутовских порогах, где днём и ночью шла непрекращающаяся битва воды с многочисленными валунами и скалами, которые неожиданно выныривали, или, по-словенски, выдыбали, на её пути.

– Переправляться будем завтра вон там, – указал рукой новгородский купец чуть выше по течению, – место самое удобное, потому и весь тут стоит и тоже Выбутовской зовётся.

Игорь с Сивером и ещё несколькими княжескими ближниками по приглашению хозяина обширного подворья, по всему видно привычного к многочисленным гостям, расположились в просторном доме, рубленном из толстых сосновых брёвен. Около трёх десятков охоронцев быстро заполнили опустевшие к осени подсобные дворовые постройки. После трудной дороги по гатям и болотам, через лесную чащобу и каменистые осыпи, с удовольствием смыли пот и паутину в просторной мовнице, именуемой здесь по-вепсски «банькой», а потом, посвежевшие и умиротворённые, уселись за стол в горнице большого жилого дома.

– А верно ли нам Сивер рёк про твой медовый квас, какого, мол, мы нигде более не отведаем? – обратился Игорь к крепкому коренастому хозяину подворья.

– Есть квас, а как же! Сейчас! – с готовностью отозвался хозяин и переглянулся с купцом. – Прекраса, – кликнул он, – а принеси-ка нам квасу! Он медовый да клюквенный, да ещё на наших лесных травах настоянный, отведайте, гости дорогие!

Расписной глиняный кувшин внесла в горницу статная и крепкая телом, будто выточенным из молодой липы, девица, по всему, хозяйская дочь. Шла она привычною для женщин севера неторопливой, плавной походкой, держа себя, как и подобает девице в сих местах, гордо и с достоинством. Туго заплетённая русая коса была перевита красной лентой, вышитая сорочка, по-женски подхваченная под грудью, очерчивала девичьи перси. Длинная тёмная юбка скрывала стройные ноги, обута была красавица в кожаные сапожки с ремешками. Непокрытая голова с тонким серебряным очельем говорила о незамужнем положении девицы. К очелью были подвешены серебряные змеевики, какие носили жёны Северной Словении. Гости невольно залюбовались статью и движениями красавицы. Игорь, знавший уже немало женщин, но пока ни с кем не повязанный семейными узами, так и прикипел к стану девицы, привычно представив его обнажённым. Прекраса всё так же плавно поставила наполненный сосуд на стол и несколько смутилась, ощущая на себе восхищённые взоры мужей, а особенно того незнакомца, который, по всему, был среди них за главного. Однако, возвращаясь к двери и проходя мимо Игоря, она вдруг так полоснула его своим особым взглядом глубоких серо-голубых очей, что он замер на мгновение, потеряв способность слышать и говорить.

После утренней трапезы гости засобирались в путь. Прекраса с младшим братом, как всегда в таких случаях, помогали отцу готовить переправу, вычерпывали воду со дна лодий и проверяли вёсла. При этом она, даже не глядя в сторону коренастого гостя, что как бы случайно находился неподалёку, особым девичьим чутьём ощущала его обжигающие взоры. И даже не удивилась, когда именно в её небольшой лодчонке оказался тот самый главный из гостей. Он сам пожелал сесть на вёсла, всю дорогу поглядывал на Прекрасу и улыбался, а когда возвращал вёсла на той стороне, то на миг задержал в своих руках девичью длань и тихо спросил, скосив очи на поднимающихся по каменистому берегу сотоварищей:

– Скажи, красавица, а где это ты так наловчилась взглядом мужей бить, что острой стрелой уток на взлёте?

– Тот взгляд сам рождается, как ответ на настоящую силу мужа храброго, а коль нет силы, так нет и взгляда… – едва слышно прошептала девица, зардевшись от смущения, и тут же повернулась к своей лодчонке, отталкивая её от берега.

А Игорь, приятно изумлённый теперь уже разумом сей простой девицы, с внутренним мужским волнением глядел на её ладный стан и русую тугую косу. Увлечённые сим разговором, ни Прекраса, ни Игорь даже внимания не обратили, как довольно переглянулись меж собою отец девицы и купец Сивер из Нов-града.

Из Плескова по реке Великой они отправились в Чудское озеро, из него в море, а оттуда вдоль десного берега в озеро Нево и по Волхову до Новой Ладоги.

– Вот северные врата, град полуночный, за который сражались и который отстроили ваши с Олегом-младшим отцы – князь Рарог с воеводой Ольгом, – стоя на берегу Волхова, проговорил задумчиво Сивер, и очи его блеснули. – Отсюда начали они свой поход за державу великую, выполняя данную деду Гостомыслу клятву.

– И снова один из нас князь, а второй воевода, – заметил Игорь.

Оставив собранную дань и распорядившись, чтобы её перевозили в Нов-град, княжеские обозы и лодьи отправились далее на восход. Так и не встретился более Игорь с метательницей острых взглядов, с той ладной и величавой северной красавицей, имя которой под стать её крепкому и притягательному телу – Прекраса. Да и зимние дороги более не завели Игоря в небольшую весь Выбутово на берегу реки Великой перед её порогами. Но всё это время в каждой девице старался он помимо воли своей разглядеть, насколько похожа она на ту самую Прекрасу, от воспоминания о которой начинала борзо течь кровь-руда по жилам и сердце стучало, будто просилось на волю из своего тесного заточения.

По весенней высокой воде многочисленные лодьи с доброй северной данью пришли в Киев. Ещё раньше, зимой, часть доставили посуху на санях. Князь Ольг был доволен.

– А ну-ка, покажись, Ингар, возмужал, окреп в дланях наших полуночных ветров и пурги знатной! – одобрительно хлопал по крепким плечам племянника Ольг.

Игорь отчитался обо всех своих делах на Новгородских землях, о том, как и с кем встречался, что видел, что ему пришлось по душе, а что нет.

– Всё ли ты мне поведал? – вдруг, хитровато прищурившись, спросил князь.

– Всё, всё поведал. – Игорь чуток смутился, зная способности своего дядьки и своей матери видеть то, что от других сокрыто.

– Ну, коль всё, так и разговоров нет, – согласился Ольг. – Знать, будем теперь исправлять те огрехи, что твои молодые очи заметили, чтоб ещё крепче наша Русь стояла. – Ольг задумался о чём-то и вдруг ни с сего ни с того молвил: – Овсени – пора свадеб.

Игорь удивлённо глянул на дядьку, но тот и взглядом не повёл.

– Ладно, добре поработал, племяш, отдыхай после дальнего путешествия, матери подарок-то привёз с родины?

– Само собой, – кивнул Игорь.

– Тогда иди, порадуй её, а то совсем без тебя заскучала.

– Слышал, Олег, Игорь с полюдья вернулся, теперь и нам можно на полуночь отправиться, давно ведь ты не видел родные места, да и я сколько лет на Новгородчине не был. Поедем вместе, ближе к Овсеням, а, сыне?

Олег несколько удивлённо глянул на отца: отчего это он вдруг такой весёлый и с какой-то хитринкой в зелёных очах?

– С чего это ты, отец, вдруг решил на родину съездить? – с подозрением спросил младший.

– Оттого что Овсени – пора свадеб, – снова хитро усмехнулся князь.

– При чём тут Овсени и какие свадьбы? – ещё более изумился сын.

– А при том, что Сивер, который во всём помогал Игорю на Новгородчине, начальник моей тайной стражи, а для всех купец, конечно, так ему свою службу проще творить.

– Выходит, Игорь под надёжной опекой пребывал всё это время, – усмехнулся сын.

– Не только для опеки я Сивера приставил. Игорю уже тридцать скоро, а он всё с девками тешится. Будь он сын купеческий, его дело, а он – князь Руси, и силы и мысли свои должен только на неё тратить. Я вечно жить не буду, и уверенным быть хочу, что вы тут не девок в голове держите, а Руси-матушке служите, – строго молвил Ольг. – Вот и решил я Игоря женить, чтоб была у него верная подруга, да к тому же умная, могущая в трудную минуту дельным словом помочь. И мой начальник тайной службы Сивер искал такую подходящую девицу, а как нашёл, так дал мне знак, и я Игоря отправил в полюдье, а заодно на смотрины. Заглянул я сегодня в очи племяннику, зацепила его Прекраса, и душу, и разум зацепила…

– Погоди, отец, так ведь нельзя, он сам должен выбрать, иначе не бывать согласной жизни.

– Ну, про то, что Сивер ему невесту сыскал, Игорь не ведал, а сам её приметил и чувством возгорелся, тут я только его желанию помогаю. Может, и тебе невесту найти, отчего не женишься, четвёртый десяток уже, что ж, весь век бобылём ходить?

– Не знаю, отец, – пожал плечами младший, – ты ведь тоже один. Может, князю вообще без жены жить надобно, как волхву?

– Про сие я тебе вот что скажу, – молвил Ольг. – Каждый муж должен найти именно свою жену, тогда сил у него будет на четверых, а то и более; а коли жизнь свяжет с чужой, то от его мощи едва ли половина останется. Потому – либо со своей, либо вообще один, князь ли, воевода, или иной начальник должен быть, ибо бремя на них тяжёлое, в половину человеческой силы не вытянуть…

Отец и сын замолчали, каждый внутренне продолжая беседу на свой лад.

– А скажи, отец, моя мать… она тоже тебе силы до поры давала или сразу отбирать стала, коль ты с ней не сошёлся? – тихо спросил Олег.

Отец ответил не сразу, видно перебирая давние воспоминания, как вещи из забытого ларца.

– Когда я ради неё, желая воинских подвигов и славы, стал викингом, то мыслями и стремлением возвратиться именно к ней я только и выжил в бесчисленных испытаниях. Потом она вышла замуж за Вадима, и осталась у меня только одна жена – Русь, ей и служу и оттого счастлив. А ещё оттого, что нашёл наконец свою половину, с которой буду до конца своей жизни… – Ольг потеплел очами и душой.

– А отец Игоря – Рарог и тётка Ефанда, они тоже были нашедшими друг друга половинами?

– Да, и никто того единения разорвать не может, даже сами боги смерти Мор, Мара и Яма.

– Игорю ничего про женитьбу пока не рассказывать, так я разумею? – спросил Олег.

– Ни единым словом, а про Сивера тем более, – подмигнул отец.

* * *

Едва прошли купальские святки и Хорс повернул свой огненный воз в сторону вечной ночи, отчего дни пошли на убыль, как князь Руси Ольг вместе с сыном стали готовиться к дальней дороге в родные полуночные края, якобы для проверки состояния крепостей да дружины новгородской, конницы и пеших ратников, да сторожевых полков, да исправления тех недочётов, на какие указал Игорь.

Только на самом деле не оттого, что тоска по родным местам заела или сомневался в силе дружины новгородской и надёжности укреплений градов Северной Словении, пошёл в Новгородчину грозный князь. И даже не для того, чтобы в очередной раз нагнать страху на нурман да саксов, готовых при малейшей слабине пограбить Словенскую землю. На этот раз он ехал совсем по другой причине, ехал с добрыми дарами, с весёлым своим изведывателем Скоморохом. А в Нов-граде к ним ещё и начальник тайной стражи Сивер присоединился.

– Княже, а мы на сватанье едем или в поход изведывательский? – задорно улыбнулся Скоморох, кивнув на Сивера и его двух молчаливых сотоварищей.

– Тут, брат Скоморох, одно другого не легче. Коли в боевом походе обмишулишься, можно сражение проиграть, а при ошибке в сватанье всю жизнь можно перекособочить, так что ещё поглядеть надо, где риск больший! – в тон ему отозвался князь, храня, впрочем, серьёзное выражение лица. Оттого, может быть, что его задумку со сватаньем Игоря сестра Ефанда встретила сдержанно: за радение о сыне не благодарила, но и супротив ничего не молвила.

С приездом гостей в Выбутово вмиг исчез покой и вся размеренная работа в эти дни полетела кувырком. Скоморох знал своё дело, а Сивер ему умело подыгрывал, потому как по сути своей мог запросто входить в любой нужный образ. Только воевода Олег был молчалив и изредка поглядывал на Прекрасу, тут же опуская очи. Шутки да прибаутки Скомороха и Сивера проходили мимо его сознания. Он лишь безотчётно улыбался, глядя на ту, которую они приехали сватать.

– А что ж, хозяева дорогие, баньку вы знатно истопили да потчевали на славу нас, купцов из далёкого Киева, – нараспев начал Сивер, выгнув грудь колесом и обращаясь к отцу Прекрасы. – Да не ради доброй баньки и сытного угощения мы сто подков износили на копытах коней наших горячих да сто вёсел о камни речные изломали на лодьях своих купеческих, не затем мы к вам, хозяева добрые, пожаловали. – Он широко поклонился хозяину, и все остальные «купцы» тоже.

– А зачем же пожаловали вы, гости высокие, в домы наши скромные? – спросил отец девы, невольно копируя манеру речи гостя.

– Мы купцы, нам товар добрый нужен, который у вас есть, – важно молвил приосанившийся Сивер. – Продайте нам товар сей, давайте о цене сговоримся да по рукам ударим.

– Какой такой товар, знать не знаем, ведать не ведаем, – пряча усмешку, старался сохранить солидный вид хозяин подворья. – Откуда такую весть-то взяли, гости почтенные?

– А весть эту, – вкатился в разговор быстрый низкорослый сотоварищ купца, – нам сорока на хвосте принесла, да лисица на ушко рассказала, да белорыбица проухала, да волк серый ту весть в зубах принёс, да дед Лесовик с Домовым и Кикиморами сие подтвердили, а Русалки да Берегини про ту весть в песнях своих пропели. Покажите нам товар и цену скажите!