Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 324 (всего у книги 331 страниц)
Все было кончено.
По раскисшему от распутицы бездорожью исхлестанные кнутами кони несли на запад, мотая из стороны в сторону, возок с забившимся в угол обмякшим Святославом. Исполненный мрачных дум, уткнувшись в высокий воротник мохнатой шубы, князь молчал. Озлобленный от неудач, хмельной Кочкарь скакал рядом, недобро оглядывая чернеющие дали. Деревни встречали их безлюдьем и свирепым лаем сорвавшихся с цепей собак, из лесу к обочинам дорог выходили отощавшие за зиму волки.
По пути таяло, словно мартовский снег, несметное Святославово войско. Мужики разбегались по домам.
…Три дня заседал на Софийской стороне в палатах у владыки растерянный Боярский совет, наставлял выборных бить челом победителю.
А Ярополк Ростиславич, которому по просьбе брата его Мстислава, снова принятого новгородцами, отдан был на кормление Торжок, укрепился за высокими стенами города и не помышлял о сдаче.
Сидя на лавке и прижавшись подбородком к рукояти меча, упертого ножнами в пол и зажатого между сдвинутых колен, он говорил, собирая к переносью густые брови:
– Милости у Всеволода просить не стану. В ноги ему не поклонюсь. Брат мой через него преставился. По колено, чай, в крови, а все не насытился. Скоро дотянется и до вас.
– Укрепись верою, князь, – ласково увещевал его сотник Онфим. – Хоть ты не губи. В ярости Всеволод неумолим, сам ведаешь. Пожжет дядька твой посады, уморит полгорода, а не отступится. Ты вокруг погляди: девки и бабы отощали, хлеб свой отдавая воям, покойников да убиенных едва отпевать успеваем, хороним в общих могилах, будто нечистых. Дело ли задумал? Не лучше ли поклониться Всеволоду, покаяться в грехах – простит?..
Он замолчал, проводя ладонью по гладкому розовому лбу. Лицо Ярополка исказилось.
– Говори, да не заговаривайся, – пригрозил он, постукивая в половицу ножнами меча. – Не боярский тиун я и не посадник – князь. Тебе ли, рабу, понять мою думу?
– Хоть и не сплю я в высоких теремах, – обиделся сотник, – а тож своя голова на плечах. И тебе наказывало вече – блюсти благодать и выгоду господина Великого Новгорода.
– Что на вече было, то было, – оборвал его Ярополк. – Много шумели, кого-то ненароком скинули в Волхов. А погорланили – разошлись по избам пить меды. Дети вы…
– Дети, а – обидчивы.
– Да неужто не разумеешь ты, Онфим, – вконец рассердился князь и даже поднялся с лавки, – что хлебушко, о коем ты только что говорил, идет в Новгород через Торжок? И коли сдадим мы Торжок, то не бывать в Новгороде хлебушку?
– Эка испужал, – покраснел Онфим, – да мы не из пужливых. И не на вече мы, чтобы друг дружку перекрикивать. Худой мир лучше доброй ссоры. А уж со Всеволодом ссориться нам совсем не с руки. Замиримся, – даст-то бог, не помрем с голоду. Не замиримся – быть беде. Таково мое последнее слово.
– Вот и ладно, – сказал Ярополк, сдерживая гнев. – Ступай покуда. Нынче мне не до тебя.
– Одумайся, князь.
Ярополк повернулся к нему спиной. Онфим постоял, постоял и вышел. Пересекая двор, плюнул в сердцах. Не по душе пришлась сотнику князева задумка. «Это у него обида старая свербит, – решил он. – Зайду поутру – авось поостынет».
А Ярополк, оставшись один, мыслями отлетел в прошлое. Сидел в полутьме, опершись локтями о столешницу, глядел на облитые золотистым светом лампадки образа, но видел совсем другое. Видел кровь и ярость. Видел искаженное ненавистью одутловатое лицо князя Глеба, на плечах которого повисли, как волкодавы, два босых боголюбовских пешца. Видел брата своего Мстислава, опирающегося на руку меченоши – молоденького и беззащитного, как девушка, Радомира с синими, в пол-лица, испуганными глазами… Вдали догорала деревенька, подожженная половцами, и молодой Всеволод, искусывая в кровь обветренные губы, до белизны в суставах пальцев сжимая поводья, глядел с коня, как стелются над полем горькие рваные дымы.
Посеченные, порубленные, лежали на задах деревни мужики, бабы и дети, а взятые в полон половцами, и только что освобожденные, теснились вокруг Всеволодова коня, еще не веря в освобождение, еще со страхом косились на согнанных в робеющую толпу темнолицых степняков.
Это они, Глеб, Мстислав и Ярополк, привели к берегам тихоструйной Клязьмы врагов. Это они указали половцам потаенные тропы через леса и болота, их руками разрушили белокаменные святыни, зажгли Боголюбово, разграбили церковь Покрова на Нерли…
– Накажи их, князь! – кричали возмущенные владимирцы, проталкиваясь к возку с пленными. В толпе взвизгнула баба:
– Ослепи!..
Горячее солнце отражалось в золоченом куполе надвратной церкви, люди стояли вдоль улицы и на валах. Протопоп Микулица, сухой и строгий, торжественно перекрестил сошедшего с коня Всеволода, всенародно облобызал его и, подбирая полы блестящей ризы, приблизился к возку, глянул сверху вниз на Ярополка, и у того упало сердце, Мстислав задвигался, отводя глаза, а Глеб смотрел на свои сложенные на тугом животе изуродованные толстыми жилами распухшие руки и не смел поднять головы.
В отчаянье брошенное роковое слово все громче и громче звучало в душной тесноте толпы:
– Ослепи их, князь!
– Ослепи! – доносилось уже не как мольба, а как приказ. Люди, выдержавшие осаду, потерявшие на городских валах своих близких, жаждали крови.
Страшное слово перекатывалось из уст в уста. Тесня воинов, толпа надвигалась на возок.
– Стойте, люди! – вскинул над головой руку внезапно побледневший Всеволод. – Али не князь я вам?
– Князь, князь! – завопили в толпе.
– А кто спас вас нынче от поганых?
– Ты, ты, князь!
– Так не князю ли суд вершить?
– Тебе, князь! – согласно выдохнула толпа.
– Стойте, люди! – снова вскинул над головой руку Всеволод. – Стойте и слушайте. Это я, князь Всеволод, сын Юриев, внук Мономахов, говорю вам: да свершится суд скорый и справедливый. И те, кто повинен в несчастиях ваших, понесут заслуженную кару. И в том клянусь вам на священном писании. Аминь!
Он поискал взглядом Микулицу, Микулица зыркнул в толпу служек, служки засуетились, и скоро в руках у протопопа заискрилась, одетая в золото и каменья, толстая книга – Всеволод, торжественно хмурясь, приложил к ней руку.
Робко скрипнул возок, толпа в молчании расступилась, и процессия медленно двинулась к княжескому терему…
Ни тогда, ни после не дано было Ярополку понять своего дядю, хоть и сжалился над ними Всеволод, хоть и велел наложить ему и брату его на очи окровавленные повязки, чтобы думали владимирцы, будто исполнил он их волю, будто ослепил по обещанному, а Глеба оставил в темнице.
Спустя много времени, в Новгороде, узнал Ярополк, что скончался строптивый зять его от падучей, а иные сказывали совсем другое: умер Глеб не своей смертью, а кончил его острый меч Всеволодова милостника – отчаянного тысяцкого Давыдки.
Получив из рук Боярского совета Торжок, привезя в город жену Всеславну с сыном Игорем, сидел бы Ярополк тихо да мирно, собирал с купцов, проезжающих в Новгород, дань, охотился вволю (благо, вокруг зверья видимо-невидимо), пил меды и радовался светлому солнцу – так нет же: былая неприязнь к Всеволоду не давала ему покоя. И принялся он, злобствуя на него, разорять владимирские земли, жечь села, принадлежащие дяде, да так далеко от Торжка, что не дошел до Переяславля всего сорок верст.
Тогда-то и решил Всеволод положить конец Ярополкову разбою: встал под стенами Торжка, осадил город.
Голодали в крепости, а подмоги все не было.
Явились к Ярополку выборные, просили не упрямиться, сдаться Всеволоду: не половец же он, как-никак – дядька. Выборных князь велел гнать от себя. У самого у него хлебушко еще был, дружина не голодала. Но пуще всего надеялся он на помощь отца Мстиславовой жены Ходоры, бывшего новгородского посадника Якуна, – небось уговорит бояр и архиепископа, небось придет на подмогу, не даст преставиться единственной дочери и своему внуку Святославу. А в Торжке Ходора оказалась по бабьей дурости: поехала она на крестины к подружке своей, да у той свекор умер. Уговорила подружка Ходору остаться на сороковой день, а там задождило, а там завьюжило, а там раскисли дороги по весенней оттепели – так и дождалась того, что Всеволод осадил Торжок. Теперь и подавно не выбраться.
Шли дни, а подмоги Торжку все не было. Рассвирепевший от неудач Ярополк совсем обезумел: на сотских топал ногами, псами травил выборных, в осажденном городе бесчинствовал. Жена его, перепуганная насмерть, ходила зареванная, маленький сын прятался от отца в подклет.
– Ишь, вырастила змееныша, – говорил Ярополк Всеславне, а слугам велел сыскать Игоря.
Слуги приводили упирающегося сына, ставили перед отцовым стольцом.
– Чей ты? – дивился, разглядывая его, Ярополк. – Пошто отцу слова не вымолвишь?
– Твой он, истинно твой, – встревала, сложив руки на животе, Всеславна.
– Молчи, сука, – шипел Ярополк. – Не тебя вопрошаю… Аль язык проглотил?
– Здоровенький он, – стрекотала жена. – Личико-то беленькое, глазоньки-то ясненькие…
– Ду-ура, – кипел злобой князь. – Воистину дура.
Слушая перебранку родителей, Игорь начинал дергаться и тоненько, по-щенячьи, всхлипывать, размазывая грязной ладошкой слезы по бледным щекам.
– Изыди, – говорил Ярополк. – И чтобы глаза мои тебя не видели.
– Пойдем, сыночек, – хватала Игоря за руку Всеславна, и пятясь, выводила его из сеней.
Ярополк подымался на вал, подолгу оставался у заборол [633], смотрел на север. Все ждал, все боялся, как бы не проглядеть, когда повалят из лесу густой толпой новгородские ратники в синих зипунах. И уж рисовал себе в утешение, как дрогнет обступившее город Всеволодово войско, как распахнутся ворота, и вырвется из них с победными кликами его дружина, и впереди той дружины – он сам на белом, поджаром коне…
Но лес был тосклив и безмолвен, и сырые облака плыли, цепляясь за иссеченную острыми зубцами опушку.
И постепенно иные мысли брали в полон Ярополка, иные вставали перед ним картины: видел он себя въезжающим в Великий Новгород – на заморенной лошаденке под худым седлом, нечесаного и немытого, с глазами, красными от бессонницы. И чудилось ему, ослепшему от страха, как пялятся с застывшими улыбками вышедшие взглянуть на незадачливого князя спокойные, неторопливые мужики.
Ходора спрашивала вернувшегося с вала князя:
– Что выглядел, сидючи?..
– Кукиш, – зло отвечал Ярополк. – Знать, верно говорено: стой заодно, а беги врозь. В порты наложили твои новгородцы.
– Ишь ты, прыткой какой, – незлобливо отвечала Ходора. – Сам, чай, заварил кашу, а нам расхлебывать?
– Уж нахлебался посул. В догадку мне: отцу твоему нынче не до тебя. Попрятались бояре по теремам, ждут, каково со мной будет. Коли одержу верх над Всеволодом – обласкают меня, а ежели Всеволод войдет в Торжок, – забыв про меня, придут всем скопом виниться. Нынче Новгород без хлеба, а то Боярскому совету невдомек: кабы мне подсобили да прогнали Всеволода, хлебушко-то рекой потек бы. Во как!..
– Эко рассудил, – хихикнула Ходора. – Чай, бояре тоже не дураки. Тебе всё как бы, а Боярский совет всему голова. С него и спросится. Кому охота в Волхове искать дна?
– Боитесь веча, – буркнул Ярополк. – Давят мужики, а вы и рады.
– Не то мы в порубе сиживали? – вдруг взъерошилась Ходора и даже встала с лавки. – Не сам ли от вольной воли бежал, не сам ли просил у моего Мстислава прибежища?
– Твово Мстислава нынче нет, а мне за него ответ держать?
– Не он один – оба постарались, – побледнела Ходора. – Оттого и Святослав, сыночек мой, растет сиротой. – Твоему-то тоже небось на роду написано. Не-ет, нынче не пожалеет тебя Всеволод – в тот раз-то с Глебом куда как легко отделались. Добрый у вас дядька, да любой доброте есть предел…
– Сгинь ты! – взорвался Ярополк. – Еще чего накликаешь.
– Уж и кликать неча: беда-то у самых ворот стоит. Слышь: в полотна стучит пороками.
Ярополк грязно выругался и вышел из терема. Во дворе, перед крыльцом, снова толпились, насупясь, выборные. Сотский Онфим ненастойчиво гнал их потухшим голосом:
– Велено вам: ни ногой на княжий двор…
– Так куды же нам подеваться? – вытирая согнутым пальцем красные слезящиеся глаза, спросил исхудавший старик, на плечах которого продранная во многих местах кольчуга болталась, как на пугале. – Рука-то не то что меча аль копья, небось и тростиночки не удержит. С голоду мрем, яко мухи… Вели, княже, отворить ворота Всеволоду.
– Вели, княже, – покорно зарокотали выборные, кланяясь Ярополку.
– Пошто опять пустил мужиков во двор?! – накинулся князь на Онфима. – Тебе ж было велено.
– Велено-то велено, – пробормотал сотский. – Да ты, княже, взгляни-ко на свое воинство: одни кости да кожа.
– Были б кости, мясо нарастет, – сказал Ярополк. – Еще маленько потерпите, мужики. Новгородцы в двух переходах от нас: не нынче – завтра будут здесь.
– Который день поджидаем, – не сдавались мужики. Крепко стояли на своем. Наказали им в ремесленной слободе: с отказом от князя не возвращаться.
– С ними и ладов нет, – сокрушенно вздохнул Ярополк. Снял шапку, перекрестился и крикнул через двор выжлятникам, чтобы спускали собак.
Плюнул себе под ноги Онфим и ушел вслед за выборными.
Ночью толпа мужиков, запалив факелы, придвинулась к княжеским одринам [634], стала ломать ворота. Среди них, сказывают, видели и Онфима, но изловить его ни в ту ночь, ни на другое утро не смогли, а ведь велик ли город Торжок!..
На правом, низменном, и на левом, всхолмленном, берегах Волхова раскинулся Новгород. Словно белорыбица, пошевеливается подо льдом в глубоком ложе могучая река, а город полнится громкой разноголосицей. Движется по деревянному настилу Великого моста народ, задирают люди головы, щурясь от весеннего солнышка, поглядывают на откос, где за крепкими городнями детинца [635] глядится на север и на юг, на восток и на запад одетыми в свинец куполами Софийский собор; любуются-не налюбуются, вдыхают, разинув рты, налетающий с Ильменя мартовский, пахнущий тающими снегами воздух; исполненные гордости, радуются: чай, не рязанские, не смоленские мы – новгородские!..
Со времен Всеволода Мстиславовича, изгнанного из Новгорода за порушение клятвы княжить здесь до самой смерти, решал город на вече сам, кого из князей звать, кого изгонять за пределы своей земли. Собравшись у Софии, шумели новгородцы, дрались друг с другом на кулачки, сбрасывали в Волхов противников, думали, что судили-рядили по собственной воле, а того не заметили, как прибрал все к своим рукам Боярский совет, а в Боярском совете – владыка и передние мужи, среди коих были не только бояре, но и богатые купцы. На вече ли, на торгу ли – везде у Боярского совета свои глаза и уши, свои зачинщики и крикуны. Пошумят кончане, потешат душу, разойдутся довольные – сделано, мол, все, как сказано, а после уж почесывают затылки, соображая, что сделано было сказанное не ими, что и на этот раз легко обошли их купцы и бояре.
Стоя на городне детинца, владыка Илья глядел, как скатывается к далекому окоему солнце, как тускнеют краски и вытягиваются по проталинам серые предзакатные тени. Еще не съехал со двора изгнанный из города Святослав киевский с сыном своим Владимиром, а мысли владыки обращены в завтрашний день.
Вчера с вечера в Боярском совете дым стоял коромыслом. Илья стучал посохом, взывая к разуму, требовал изгнания Святославова сына вместе с отцом, грозил анафемой и клеймил упрямцев. Шаталась вольница, на подходе к Новгороду мерещилось Всеволодово войско – до обычной ли степенности было владыке, когда на глазах рушилось сокровенное?!
– Со Всеволодом будем замиряться, – говорил владыка. – Подмоги Торжку не слать, Ярополка не приваживать, гнать из новгородских пределов…
Якун наливался кровью, требовал дать ему людей и оружие:
– Нынче снова уступим Всеволоду – завтра и оглянуться не успеем, как сядет на выю Великому Новгороду…
О дочери пекся Якун, мечтал вызволить Ходору из Торжка. Смежив набрякшие от бессонницы веки, владыка слушал бывшего посадника. Нет, не изменили годы Якуна. Хоть и побелела от седины голова, а норов все тот же. Неведомо ему, что теперь уж не устоять Новгороду в поле, что, обложив Торжок, Всеволод все равно принудит их к сдаче. И так навлекли они на себя его гнев, приютив Святослава, а упрямый и мстительный Ярополк распалил его еще больше. И за помощью обратиться некуда: нет на Руси силы сильнее Всеволодовой, а хлебные закрома пустеют день ото дня. Хоть и выхваляются еще друг перед другом новгородцы, а беда стоит у самых ворот: гниет зерно у Торжка под зорким присмотром Всеволодовой дружины.
А было еще такое, о чем пока не решался Илья сказать совету: за день до этого прискакал в Новгород гонец от владимирского князя. Обращался Всеволод к владыке:
– Не губи свое стадо, старче. Все готов я позабыть и простить: и то, что Пребрану, дочь брата моего Михалки, содержал без должного почтения, и то, что слали со Святославом своих воев под Переяславль, – отдайте Ярополка мне. Возьму Торжок, отвезу Ростиславича во Владимир, заковав в железа, отпущу купцов с хлебом – нынче у меня много дел и в южной Руси.
Вот что передавал Всеволодов гонец, отогреваясь во Владычной палате.
А теперь в той же палате бояре и купцы кидались друг на друга, как бешеные псы, не ведая о том, что Илья ответил Всеволоду согласием.
…Солнце наполовину скрылось за краем земли, от полей, от скованной льдом реки потянуло холодом. Владыка поежился, запахнул поплотнее шубу и, соскальзывая сапогами с обледенелых ступеней, стал медленно спускаться во двор детинца.
Жмурясь от ярких бликов солнца, многократно отраженного в первых студеных лужицах, Илья неторопливо пересек площадь перед Софийским собором. С крыльца Владычной палаты шаром скатился проворный служка, елозя от нетерпения, ждал, что скажет Илья.
– Вели подавать возок, – приказал владыка.
Служка прыснул в сторону, самозабвенно шлепая по лужам, побежал к конюшням. Илья усмехнулся, степенно взошел на крыльцо, потянул толстую, мягко подавшуюся на смазанных петлях дверь.
Тотчас же навстречу ему поднялся с лавки Онфим; вытаращив заспанные глаза, осторожно – в ладошку – зевнул и размашисто поклонился владыке. Илья остановился посредине горницы, посмотрел сквозь смущенного сотника на слабо светящееся, заделанное слюдой низкое косящатое окошко. Помедлив, прошел в угол, где стоял под скромными, окованными золоченой медью образами резной ларь темного дерева, по которому были пущены узорчатые серебряные полосы, побренчал ключом, отворил крышку и, согнувшись пополам, извлек свернутое трубочкой письмо.
Покашляв, тут только вспомнил о топтавшемся за спиной Онфиме. Не оборачиваясь, коротко повелел:
– Подойди.
Онфим, стараясь ступать на носках, мягко приблизился. Лицо отвернул в сторону, чтобы не оскорбить владыку своим нечистым дыханием.
– Вернешься в Торжок, – обернувшись и строго глядя на него, сказал владыка, – исполнишь все, как повелю. Грамоту передашь Ярополку и на словах скажешь, что-де так порешили совет и вече. И не их, мол, вина, ежели все обернется по-другому. А ссориться со Всеволодом из-за давних счетов – такой охоты у Великого Новгорода нет.
– Все понял, отче, – смиренно склонил голову Онфим.
– Прими же мое благословение и – в путь, – крестя гонца, проговорил Илья. – Да по дороге-то не мешкай, попутчиков стерегись. Ступай, ступай…
Онфим, пятясь, выскочил за дверь. Илья, опершись раскинутыми руками о косяки, склонился к окну – увидел лихо подкативший к крыльцу крытый кожей возок. Тотчас же у двери забухали шаги. Вошел служка.
– Все исполнено, отче.
Илья шагнул мимо отступившего в сторону служки за дверь, спустился с крыльца, боком упал в возок. Кони резво вынесли владыку из детинца на мост, за мостом свернули на Ярославово дворище.
В княжеских палатах владыку не ждали. Въехав со скрежетом полозьев во двор, возок всполошил мирно клевавших навозные кучи кур; выплескивая воду из черных луж, остановился у самого всхода.
Не торопясь, владыка выставил из-под меха сначала одну ногу, потом другую; к нему подскочили князевы людишки, суетливо подхватили под руки; на всходе показался сам юный князь Владимир Святославович.
– Ох, ох… В старой кости сугреву нет, – пожаловался, взобравшись на крыльцо, владыка. – Нынче солнышко-то в полнеба, а мне зябко.
– Заходи гостевать, – пригласил Владимир, приняв благословение. – Сегодня радость – батюшка у меня, с тобою – радость вдвойне.
Илья прошел в палаты, перекрестился на образа (все здесь было ему знакомо), сел на лавку, посохом поковырял вощеный пол.
– Не к батюшке твоему, к тебе, князь, у меня беседа – глухо сказал он.
Владимир побледнел:
– Верна ли догадка, владыко, но сдается мне, что князь Всеволод, свояк мой, стучится в ворота Великого Новгорода?
Илья усмехнулся.
– Про то и голь перекатная ведает, – сказал он, прищуривая глаза. – А вот что порешил совет: батюшке твоему не медля съезжать из Новгорода, тебе, княже, искать со Всеволодом мира.
– Да как же это? – растерялся князь.
– Горяч, горяч, – погрозил ему скрюченным пальцем владыка. – Ты Словишу-то, Всеволодова милостника, из поруба вызволяй да шли к свояку послом. Сердцем отходчив Всеволод, авось и простит, что ходил с отцом на Влену. Вот и я замолвлю ему словечко: по неразуменью, мол, родителев приказ преступить побоялся, хотя и сам князь…
Владимир густо покраснел. Не понравились ему слова Ильи, стыдно было, да и ведомо: чей двор, того и хоромы – как перечить владыке?!
А Илья уж дальше слушать его и не намеревался – и так сказано более того, что надобно, – встал, перекрестил князя, от угощенья отказался, а чтоб до конца не было Владимиру обидно, сказался больным: решил-де попоститься, авось хворь ту и снимет…
Когда выходил владыка на крыльцо, не то померещилось ему, не то и впрямь увидел, как осторожно прикрылась щель в соседней двери – и, кажись, мелькнула за щелью Святославова борода. Ухмыльнулся Илья – то-то и оно: не хвались раньше срока. Прищемил Всеволод киевскому князю нос, тому нынче и деться некуда. Ежели что, укажет Великий Новгород и Владимиру на дверь – знай наших. А со Святославом и говорить не станет Боярский совет. Пущай ступает в свой Киев и боле воды в Ильмень-озере не мутит.
На въезде в гору за мостом через Волхов владыка постучал вознице в спину посохом:
– Попридержи коней-то…
Приоткрыл полог, с улыбкой поглядел, как звонко сбегают к реке весенние ручейки, прислушался к далекому птичьему граю. Хоть от земли и исходила накопленная за зиму лютая стужа, но солнышко уже пригрело Илье покрытую морщинками щеку. Весело окидывая взором неоглядную ширь, на краю которой щетинились леса, подумал владыка: вот замиримся со Всеволодом, вот стронутся реки – и пойдут под белыми ветрилами во все концы земли новгородские лодии – бусы-кораблики. Набьют кончане брюхо, попритихнут. Уйдет за Переяславль грозный Всеволод, уведет с собою Ярополка – чинить суд да расправу. Уляжется распря… Не впервой!
И все-таки неспокойно было у Ильи на сердце, все-таки давило сомнение: а что, как не отступится владимирский князь? Ему вольно – вон у него какая силища, черными крыльями накрыл Торжок, и ежели нынче не встанет под воротами Великого Новгорода, то придет вдругорядь, да посадит на Ярославовом дворище своего князя, а в Боярском совете – своего посадника: свершится сие.
Вот какая лихая дума омрачила светлый зрак владыки, и, вдруг посуровев лицом, он крикнул:
– Трогай!
Возок дернуло, мотнуло, Илья в изнеможении откинулся на подушки.
