Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 287 (всего у книги 331 страниц)
И радость и тревогу принесла Михалке первая ночь во владимирском княжеском тереме. Бывал он уже в этих палатах – и тогда, год назад, был здесь не гостем, а хозяином, да пришлось уходить с позором. Как бы и нынче не повторилось старое: счастье переменчиво.
Но шум толпы за стенами дворца успокаивал его. Легко далась ему победа над Мстиславом, владимирцы подсобили. Без них не одолеть бы ему Ростиславичей, особенно после того, как подались назад московляне. Да и Ярополк заплутал в лесах. А если бы подоспел, как бы еще дело повернулось?!
Стрекотал по-домашнему сверчок под половицей, с кухни приносило духмяный запах только что испеченного хлеба. Но не своим, до сих пор чужим казался ему княжеский терем. Все здесь не его, все здесь еще Ярополково: чаши на столе, шуба на лавке, меч на стене, сапоги под лежанкой… Вон и слуги глядят на него со страхом, не его – Ярополковы слуги. Недосуг было сменить, да и к спеху ли? Старая горбатая ведьма, Ярополкова кормилица, который уж раз заглядывает в дверь, кривится, подмигивает, щерит пустой, беззубый рот. Поди, она собирала для него ту травку, что вез московскому огнищанину Воловик?..
Не по себе стало Михалке, так и передернуло всего колким ознобом. Нет, не заснуть ему в тереме: давят стены, кикиморы и лешие ползут из темных углов. А за отволоченным оконцем живыми звездами приманивает темное небо.
Кликнул князь отрока, велел взять в обозе две шубы, стелить ему на воле.
Расторопный парень отыскал на задах копешку свежего сена, вырыл гнездышко, заботливо поддерживая Михалку под локоть, помог спуститься с крыльца. Возле копешки стояли кони, хрумкали траву. Рядом с ними было тепло и спокойно.
Опустившись на шубы, Михалка ненадолго задремал. Сон был легким, как утренний ветерок; зудели комары, и князь поминутно открывал глаза.
Сквозь полуприкрытые веки он видел угол терема, слабо освещенное факелом крыльцо и сидящего на приступке недреманного отрока.
Верные люди всюду окружали князя – дома, в походе и на пиру. Многие из них погибли и готовы были погибнуть за Михалку. Так было. Так будет всегда. Князь ценил верных людей, не был жаден – щедро раздаривал им военную добычу. Сейчас, когда осуществлялось задуманное, были они ему еще нужнее. Полдела – войти в Золотые ворота. Ярополк еще не разбит, а за Ярополком – зять его, Глеб Рязанский, да и на Святослава Черниговского положившись, гляди, не зевай: ему – что Юрьевичи, что Ростиславичи. Сегодня помог одним, завтра поможет другим. Ослабнут те и другие – тверже станет его, Святославова, рука. А рука у него длинная – давно уже протянулась к Киеву. Сидит Святослав в Чернигове, кряхтит, будто век доживает, а сам глядит коршуном, взорами уперся в Приднепровье.
Плавно текущие мысли оборвал быстрый шепот: кто-то требовал допустить его к князю. В позднем госте Михалка признал протопопа Микулицу, слабым голосом окликнул его. Протопоп подошел к копне, низким поклоном приветствовал лежащего на сене князя.
– Не спится, княже?
– До сна ли, – откликнулся Михалка. – А ты почто не на пиру? Никак, и тебя, Микулица, точат недобрые мысли?
– Дуб крепок множеством корней, князь, – загадочно ответил протопоп, – так и град наш крепок твоею державою.
– Не пойму я тебя что-то, – сказал Михалка.
– А и понимать тут нечего. Женам главы мужи, а мужам – князь, а князьям – бог…
– Уж не ты ли, Микулица? – спросил Михалка.
– Я не бог, – усмехнулся протопоп. – Добросердечен ты очень и мягок, князь… А чем укреплять будешь власть свою? Медами бояр потчевать? Сладкими речами слух боярский услаждать?..
– Прикажешь головы рубить? – сухо проговорил князь.
Голос Микулицы взволнованно задрожал:
– Ты о чем?.. Почто гневишься? Запомни, князь: никто не может, не оперив стрелы, прямо стрелять, а леностью добыть себе чести. Зла бегаючи, добра не постигнуть; горести дымные не терпев, тепла не видати. Злато бо искушается огнем, а человек напастями…
– Знаю, – оборвал его Михалка. Верил он протопопу. Понимал, правду говорит Микулица. Далеко глядит, широко видит, даже страшно становится: будто по книге читает его, Михалковы, мысли. Верой и правдой будет служить ему Микулица. Да и только ли служить? Не мудрого ли советчика обретет Михалка в протопопе вместе с его нелегкой дружбой?
– Конь тучен, яко враг, сапает на господина своего, – шептал Микулица. – Тако и боярин, богат и силен, замышляет на князя зло. Уйми бояр, князь.
– Чудно говоришь ты, Микулица, – оборвал Михалка. – Бояр слушаться не велишь, а сам даешь советы. Тебя ли мне слушаться, протопоп?..
Микулица осекся и замолчал. Михалка жевал терпкую травинку. «А ведь прав протопоп, – думал он. – Того и гляди, бояре снова окажутся наверху…» Тревожная мысль мелькнула и погасла. Погасила ее тягучая боль, внезапно пронзившая грудь. «Теперь недолго уж», – почему-то с успокоением подумал Михалка.
Очнувшись, он увидел над собой бледное лицо, встревоженные глаза протопопа.
– Что с тобой, князь?
– Нутро горит, – спекшимися губами прошелестел Михалка. Приступ сухого зловещего кашля скрутил его на копне.
– Эй, слуги! – закричал Микулица.
Лицо князя даже в свете факелов было исчерна-синим. Слуги приподняли его вместе с шубой, осторожно внесли по лестнице в ложницу. С кухни прибежали девки с холодным квасом. От кваса князю стало еще хуже. Он потерял сознание, в бреду звал Всеволода…
В тереме всюду горели свечи, по переходам двигались люди, шепотом переговаривались друг с другом. Перед рассветом Михалке полегчало.
С неспокойным сердцем возвращался Микулица от князя; шел, время от времени останавливаясь возле костров, вокруг которых лежали подвыпившие вои. «Не сожгли бы города», – с тревогой подумал протопоп. На его веку пожары три раза уносили по ветру владимирские посады…
Смутно было на душе у Микулицы. Всякое приходило на ум. Но ничто не могло заслонить немощного, корчащегося на копне Михалки. Болью ударяло в сердце: «Устоит ли князь? Удержит ли владимирский стол? Справится ли?..»
– Раз, два – взяли! Взяли! Е-еще взяли!..
Напружинив смуглые спины, гребцы дружно опускали весла в золотистую быструю воду. Лодии шли по Клязьме против течения – от Боголюбова к Владимиру. Далеко позади – белой лебедью на зеленом пойменном лугу – осталась церковь Покрова на Нерли, справа уходили за поворот вставшие над высоким валом стены княжеского замка, черные избы посада, и вот засиял Никитке в глаза золотой купол Успения божьей матери. Встали гости, встали гребцы, скинув шапки, перекрестились.
Посветлели у мужиков лица, синим светом налились глаза: большой путь позади, а впереди – заслуженный отдых, жаркая баня, сытное угощенье. Хорошо из гостьбы возвращаться домой, труднее из дому уходить в гостьбу. Всякое случается в пути, иной гость так и не донесет ног до родного порога. Ну, а уж коли вернулся, тут и пир горой. Жди, женка!..
Через два-три поворота широко раздалась клязьминская пойма: слева – зелень лугов, лес вдали; справа – крутой берег с белыми, будто подтаявший снег, глыбами церквей. А с холма к воде, вкривь и вкось, протянулись утонувшие в садах улочки. На воде у крайних изб, нижними венцами упершихся в реку, будто быки на водопое, – тяжелые бревенчатые плоты; к плотам привязанные, покачиваются на редкой волне большие и малые суда – с парусами и без парусов.
Лодия тут и там поклевала плот, прибилась кое-как в самом конце пристани. Гребцы и гости шумной толпой высыпали на берег. На берегу гуляли хмельные мужики, черпали мед из бочки.
– Чему радуетесь? – спрашивали удивленные гости. – И не праздник ноне. Аль князьям чем угодили, получили по гривне?
– Ростиславичей прогнали, – говорили мужики. – Оттого и праздник.
Локтем прижимая к боку суму с булгарскими гостинцами, Никитка ходко зашагал в гору. Мамук едва поспевал за ним. Пересекли черемуховый лог, поднялись к стене поодаль от Серебряных ворот. В стене зубчато щерился крутой лаз, прикрытый кое-где кустистыми сочными лопухами.
– Полезай за мной, – позвал Никитка спутника.
По ту сторону стены бежала в глубь посада тихая улочка, поросшая мягкой гусиной травой. Отсюда рукой подать до Медных. Распрощавшись с Никиткой, Мамук поспешил к Канору.
Во дворе Левонтия под забором часто почмокивал топор. У Никитки сердце заходилось под рубахой; он даже руку приложил к груди, пытаясь унять его: не тут-то было.
– Кого господь принес? – откликнулся на стук знакомый голос Левонтия. Дверца в воротах откинулась. – Ники-итка! – радостно взмахнул длинными руками камнесечец. – Антонина, Никитка вернулся! – крикнул он осевшим голосом, поворачиваясь к крыльцу, на котором стояла дочь с полосатым домотканым половичком в руке. – А похудел-то как, – говорил Левонтий, прижимаясь щекой к Никиткиному плечу.
Дрожащими руками Антонина повесила половичок на перильца, подошла степенно, сдерживая так и прущую из нее радость, поклонилась Никитке в пояс. Никитка тоже поклонился Антонине. На щеках у Левонтиевой дочери растекался румянец.
Тут с лестницы кувырком скатился радостно взвизгивающий ком, подпрыгнул и повис у Никитки на шее.
– Никак, Маркуха? – обрадованно прижал Никитка к груди повзрослевшего мальчонку. – Маркуха, а я тебе гостинцы привез…
Маркуха вздрагивал всем телом и еще крепче прижимался к Никитке, будто боялся, что вот отпустит его от себя – и уедет Никитка снова за тридевять земель.
– А я что знаю, а я что знаю! – вдруг закричал Маркуха, спрыгивая с Никитки и приплясывая вокруг него то на одной, то на другой ноге.
Переглянувшись с дочерью, Левонтий цыкнул на мальчонку:
– Кшыть ты, оглашенный!
Но Маркуха, отскочив от Левонтия, не унимался.
– А я что знаю, а я что знаю… – вертясь юлой, повторял он.
– Вот я тебя! – уже серчая, пригрозил ему пальцем Левонтий.
Маркуха засмеялся, мигом взлетел на крыльцо и скрылся в избе.
– Милому гостю первому на порог, – отступил в сторону камнесечец, и Никитка вошел в сени.
Когда глаза его попривыкли к полумраку, он увидел знакомую перекидную скамью, чисто выскобленный стол, темные лавки вдоль стен, образа в углу, беленую печь, у печи – женщину в шитом по подолу сарафане. Еще и лица женщины не разглядел Никитка, как словно толкнул его кто в грудь.
– Аленушка, – прошептал он немеющим языком.
– Никитка!
Кинулись они навстречу друг другу, но замерли на полпути, остановились, потупившись: стыдно – люди глядят. Маркуха стоял рядом и, счастливый, ковырял пальцем в носу.
– А я вот гостинцы… – засуетился Никитка, не спуская с Аленки растерянного взгляда. – От меня и от дядьки Яруна…
Все так же глядя на Аленку, он присел на корточки и стал непослушными пальцами открывать холщовую суму. Вынул из сумы булгарскую круглую шапку с синим верхом, отороченную черной лисой; встав с поклоном передал Левонтию:
– Это тебе, дядька Левонтий.
Камнесечец, тоже поклонившись, принял шапку, подул на шелковистый мех:
– Добрых лисиц добывают булгары.
Антонине Никитка подарил повой, золотистый, рисунчатый: по цветастому полю – веселые красные петухи.
– Сроду не нашивала такого платка, – похвалила Антонина, тут же примеряя подарок.
Маркухе подарок тоже пришелся по душе: булгарский плотницкий топорик с чернью по смуглым щечкам, с затейливой вязью на узеньком обушке.
Взглянув на Аленку, Никитка снова оробел. Со смущенной улыбкой вытащил из сумы обернутое в холстину, откинул уголок тряпицы – сафьяновые сапожки с серебряными завитушками на голенищах.
Антонина, будто пробудившись от сна, всплеснула руками:
– Да что же я стою? Гости, наверное, проголодались…
И тут заговорили разом и Левонтий, и Аленка, и Никитка. Маркуха бегал по комнате, размахивая топориком.
– Топориком-то не махай, – добродушно наставлял его Никитка. – Топорик нам для дела сгодится. Плотницкий это топорик. Мы с тобой добрую церковь срубим: венец к венцу, лемех к лемеху…
– Не забыл? – ревниво спрашивал его Левонтий. – Я тебе такое ноне покажу… Есть у меня задумка.
Потом все вместе сидели за столом, ели похлебку и мясо. И хоть не было меду в погребе у Левонтия, у Никитки приятно кружилась голова. «Счастье, счастье-то какое!» – думал он. Аленкино лицо расплывалось в полумраке. Левонтий говорил ровным, неторопливым голосом, от него Никитка узнал обо всем, что случилось после того, как его схватили и бросили в поруб. В порубе было не сладко, не слаще было и Аленке в ватаге у Нерадца.
– А Радко-то, Радко… – сказала Антонина. – Если бы не Радко, не видать бы нам нашей Аленки…
– Ой, да что ты, – покраснела Аленка, пугливо взглядывая на Никитку, – и что бы такое со мной было?
– А вот то, – страшно выкатив глаза, объяснила Антонина. – Наигрался бы с тобой атаман, да и в омут – поминай как звали…
И тут впервые будто водой из проруби окатило Никитку, смыло недавнюю радость: «С Нерадцем жила… Небось миловалась…»
Потухли и Аленкины глаза, защемила сердце тягучая боль. Антонина спохватилась, поняв, что сказала лишнее, да того, что сказано, не вернешь. Все замолчали, глядя на Левонтия.
Камнесечец встал.
– Вы тут, девки, пока посумерничайте. А у нас с Никиткой свой разговор…
Закутавшись в шаль, Аленка ежилась и смотрела на мужиков подраненной птицей. И снова обожгла Никитку свирепая тоска: ведь знал же, знал, что Аленка не виновата, а вот поди ж ты, вырви такое из памяти.
Угадал его тоску Левонтий, мудрым стариковским сердцем понял, оттого и перевел разговор, оттого и потянул в мастерскую. Много раз уж проверено: за любимым делом притупится печаль.
По крутой, выщербленной лестнице Левонтий провел Никитку в светелку, где всюду были разбросаны обрубки камня, куски глины и дерева.
И раньше, случалось, захаживал Никитка в мастерскую своего учителя, и раньше испытывал волнение при виде всех этих простых вещей, с которыми и сам имел дело чуть ли не каждый день, но здесь глядел на них с восторгом – ведь и камней, и дерева, и глины касались в этой светелке руки мастера, творившего чудо в Боголюбове, на Нерли и в самом Владимире.
«Возможно ли такое?» – спрашивал себя не раз Никитка, благоговейно глядя на учителя.
Но теперь, после долгого отсутствия, отвыкший от ремесла, огрубевший, взволнованный встречей с Аленкой и таинственными словами Левонтия, он остановился на пороге мастерской робко, как в храме перед иконой исцеляющей божьей матери.
– Иди, иди сюда, – позвал его Левонтий из дальнего угла.
Никитка приблизился к учителю.
– Под холстиной оно, под холстиной, – указал Левонтий, сам словно боясь прикоснуться к тому, на что указывал Никитке. Голос его заметно дрожал.
Никитка приподнял и сдернул холстину. То, что он увидел под ней, поначалу ничуть не удивило его – обычная одноглавая церковь, каких много строилось на Руси. Но Левонтий отстранился от света – и тут церковь заискрилась, заиграла волшебной неровностью белоснежных стен. Будто давнишний свой сон увидел Никитка – кружевную роспись по закомарам, витые колонки, диковинных птиц и зверушек в затейливой вязи сказочно перепутавшегося ветвями своими дремучего леса. Видывал он такие чудеса в дереве, сам выстругивал и выпиливал хитрые узоры, но чтобы красу такую в камне!.
Затуманенными глазами долго смотрел Никитка на учителя; Левонтий тоже молчал. Да и что мог он добавить? Мысли камнесечца текли в будущее: не в светелке – на зеленом взлобке клязьминского берега разглядел он свою белокаменную церковь. Голубые ветры овевают ее со всех сторон, волны буйно зацветающих садов пенисто разбиваются у стен. С садами, с рекой и с лесами за Клязьмой слились ее стены. Они словно выросли из этой земли и продолжают ее – такие же могучие и прекрасные. Пусть останавливаются перед церковью люди и дивятся: откуда этакая красота? А она, вот она – рядом: в природе твоей, в песнях твоих и сказках. Не богу храм, а земле русской. Народу русскому, душе его бессмертной памятник…
– Гляди, Никитка, – шепотом проговорил Левонтий. – Стар я стал. Гляди – тебе в камне творить, тебе – строить…
Левонтий ушел, а Никитка еще долго сидел в мастерской. Смутно, неуютно было у него на душе. Вроде бы и дома, а тепла домашнего он не чувствовал. Снова и снова вспоминал встречу с Аленкой, видел ее смущенное, зардевшееся лицо, вглядывался в ее испуганные, глубокие, как омуты, глаза…
Ведь и он тогда поддался первому чувству, и он потянулся к Аленке. Влекло его к ней и поныне… А если бы – чудо? Если бы вошла она к нему сейчас в мастерскую – что бы он ей сказал?
Ничего бы не сказал Аленке Никитка, потому как нужных слов у него сейчас не было, потому как и сам еще толком не знал, что с ним творится…
Сумерки вползли в мастерскую, вычернили углы и потушили белые глыбы камня. А Никитка, словно не замечая наступившей темноты, все сидел и глядел перед собой пустыми глазами. Потом вздрогнул, встал, походил от стены к стене и спустился в горницу. В горнице к нему подбежал Маркуха, повис у него на руке, но и для Маркухи не нашлось у Никитки ласковых слов.
Вошла со двора Аленка, полуприкрыв лицо повоем, невидяще проскользнула в ложницу. За пологом сопел Левонтий, возился на лавке, бормотал во сне что-то невнятное.
К ночи все затихло в избе. Никитка забрался на печь, притих рядом с теплым, пахнущим парным молоком Маркухой. Нащупал под боком у Маркухи что-то твердое, провел ладонью, догадался: булгарский топорик. Вспомнил поездку в Булгар, вспомнил Яруна, и снова сжалось сердце. Как он рвался тогда из чужбины во Владимир, все об Аленке грезил: вот приеду, а она на крыльце – руки тянет, радостным блеском глаз приманивает из-под опущенных ресниц; щечки с ямочками румянятся, грудь вздымается под цветастым сарафаном…
Где уж тут уснуть Никитке! Разомлев на горячей печи, размякнув от скорбных дум, проворочался он до петухов. Зорю встречать ушел на Клязьму, да так весь день до вечера и просидел у реки.
В избе у Левонтия все переполошились, думали – не вернется, думали – беда какая стряслась: водовороты-то на Клязьме скольких унесли!..
Пошел Левонтий на реку, стал расспрашивать перевозчиков да рыбаков: не видали ли парнишку? Не видали, отвечали перевозчики и рыбаки.
Тут у Волжских ворот на косе – толпа. Левонтий сунулся, как слепой, растолкал локтями мужиков да баб и ко всем – с одним вопросом:
– Аль утоп кто?.. Аль утопленничка выловили?..
Долго искал Левонтий Никитку. А когда вернулся домой, услышал его голос в баньке и сразу осел от знобкой слабости в коленях.
– Деда Левонтий пришел! – крикнул, выскакивая из баньки, Маркуха. – Деда Левонтий, а мы лодию срубили. Гляди-ко, какую срубили лодию…
Никитка, уперев ладонь в притолоку, стоял в дверном проеме с виноватой улыбкой на поджатых губах.
Левонтий вздохнул и удалился в избу.
Дня через два, как вошли во Владимир, призвал Давыдку Всеволод и велел немедля скакать с воями в Боголюбово. Наказ был таков: привезти мать Ростиславичей да Ярополкову жену, а заодно оглядеть Андреев терем – что там, как?
С Давыдкой напросился Левонтий. Давно уже старый камнесечец не бывал в Боголюбове – истомилось сердце, хотелось Левонтию взглянуть на создания рук своих. За смутой все как-то не до того было, а теперь – почему бы не взглянуть?!
Выехали на заре через Серебряные ворота. По дороге задержались возле избы Володаря. Не слезая с коня, Давыдка послал воя кликнуть кожемяку. Володарь вышел за ворота в жестком переднике, в грязной рубахе с засученными по локоть рукавами; волосы на голове перехватывал сыромятный ремешок.
– Милости просим, гостями будете, – пригласил он Давыдку с Левонтием.
Левонтий наладился уж было слезать со своей кобылы, но Давыдка остановил его:
– Не время нам гостить – спешим в Боголюбово. А вот медку испили бы, не отказались…
Володарь скрылся в воротах; скоро он вернулся с большим жбаном меда. Поставил жбан на землю, помахал черпаком:
– Налетай кто удал.
Мед пили, похваливали:
– Добрая у тебя хозяйка, Володарь.
– Хозяйкой дом держится, – довольно жмурясь и бойко разливая мед по деревянным расписным чарам, отвечал Володарь.
– По твоим-то делам тебе из серебряных чар меды распивать, – сказал Левонтий.
– Серебро ли, дерево ли, – нараспев отвечал Володарь. – Мое богатство – мое ремесло. А то, что чара деревянна, – так из деревянных и деды, и прадеды наши пивали, попьем и мы. Чай, не гордые.
За Серебряными воротами в лица ударил с реки ветер, взлохматил гривы коням, вскинул над головами красные и синие плащи.
Ехали вдоль Клязьмы, по песчаному берегу. Переговаривались меж собой:
– А жаркое нынче лето.
– Как бы хлеба не погорели.
По Клязьме плыли лодии, – подымая брызги, взблескивали весла; сквозь скрип уключин доносилась песня гребцов.
– Новгородские гости.
– Резвые головушки…
Левонтий слушал сквозь дрему разговоры воев; думая о своем, тихо улыбался. Который раз уж ехал он этим путем, а вон там, где пушистый ивовый куст склонил над крутящимся водоворотом свою чубатую голову, всегда останавливался и, прежде чем взглянуть на привольно раскинувшийся вправо от Боголюбова зеленый пойменный луг, смотрел в сторону, вздыхал и долго крестился.
Вот и теперь перекрестился Левонтий у своего куста и уж после этого боязливо посмотрел на храм – стоит!.. И нынешние полые воды не смыли его, не снесли тяжелые льдины. Эка врос между двух стремительных струй, стоит гордо, полыхает золотым шлемом так, что больно глазам.
Придирчивый взгляд Левонтия всякий раз примечал в постройке недостатки: и лестницу взял бы пошире, и вход на полати облегчил… Но людям храм нравился, нравился он и покойному князю Андрею – угодил ему Левонтий.
– Будто в сердце ты мне глядел, – говорил князь.
Часто, бывало, наезжал он в храм – один, без дружины, – подолгу стоял на полатях, молился за упокой души любимого сына своего Изяслава. А в иные дни справляли в храме благодарственные молитвы проезжие гости из Суздаля и Ростова, с Волги и Оки. После долгого пути по диким лесам и своенравным рекам поражала гостей трепетная красота храма. С волнением вглядывались они в голубую дымку, из которой вырастали, словно из-под земли, белоснежные терема и церкви Боголюбова, думали-гадали: уж ежели здесь такая красота, то что же ждет их в самом Владимире?!
Много лет прошло с тех пор, а хорошо помнил Левонтий, как строили этот храм: как рыли глубокую яму, как забивали каменными глыбами, как насыпали холм и укрепляли его, а после – плита к плите – вели ввысь стены. Помнил, с какой тревогой ждали первого половодья, гадали – устоит ли холм?.. Ночью, крестясь и обливаясь потом, прислушивался Левонтий к шорохам на реке и гулким выстрелам: ломался лед. Потом каждое утро и каждый вечер камнесечец замерял уровень воды, на свае у пристани делал зарубки. Вода в том году случилась буйная, льдины, поднятые с промерзших до дна стариц, ударяли в зеленый островок, словно живые, наползали друг на друга, но, не добравшись до храма, обессиленно опадали обратно в реку. А после вода установилась, тучи разошлись, и выглянуло солнце. И тогда столпился народ на высоких валах Боголюбова – столпился и замер от удивления. Всякое случалось видеть боголюбовцам, но такого чуда они еще не видывали никогда: широко, насколько хватает глаз, раскинулась вода, и среди этой воды, в сини неба и в сини волн, белый, словно только что опустившийся на реку лебедь, стоял Левонтиев храм Покрова…
Тишиной и запустением встречало княжеских посланников Боголюбово. Даже у ворот никого не было – оба полотна раскрыты настежь.
Шелудивый пес, испуганно взвизгнув, шарахнулся из-под копыт ворвавшихся во двор усадьбы коней.
– Эй, кто тут есть живой? – крикнул Давыдка. Краем глаза он уже приметил: люди есть, но таятся, поглядывают в щелочки приотволоченных окон.
Из притвора церкви, припадая на несгибающуюся ногу, вышел старик, взял Давыдкиного коня под уздцы.
– Кто таков будешь? – строго спросил Давыдка.
– Воротник я…
– А почто не у ворот?
– За нуждою…
– Придержи-ка, – Давыдка спрыгнул с коня. – Ну, воротник, показывай, где у тебя тут Ярополкова баба, почто от нас таится? Веди – посланные мы от князя…
– А князь-то кто?
– Аль ошалел?! Михаил Юрьевич.
– Вот те квас, – удивился воротник и повел Давыдку с воями в терем.
Левонтий остался во дворе. Все здесь напоминало ему о былом. Не год и не два провел он в Боголюбове, строя и этот храм, и этот дворец. Вот здесь, на этом месте, тесали каменные глыбы, рядом замешивали раствор, отсюда Левонтий следил за стройкой. Был он тогда моложе и крепче, сам взбегал на леса, сам работал зубилом – не терпелось ему везде приложить свою руку. Теперь силы ушли, ноги ослабли, скрючило пальцы на руках, потухли глаза, – вона как застлало их, не разглядеть креста на церковной маковке. Или это слезы, а не туман?.. Слаб, слаб стал Левонтий. Ему бы не плакать, а гордиться: сделано многое из того, что задумано, а то, что задумано на две жизни, – разве его вина? Пусть Никитка завершает начатое – не век ходить в подмастерьях.
Чтобы успокоить себя, Левонтий стегнул плетью по ушастому лопуху. Хотел стегнуть еще раз, но рука с плетью замерла на взмахе: за лопухом в забранном железными прутьями оконце вровень с землей белела чья-то борода…
Левонтий присел перед оконцем на корточки, заглянул в поруб.
– Кто ты?
– Ивор, – сказала борода.
– Иворушка? – удивился Левонтий. – Да почто же тебя в поруб-то?
– За песню. Песню такую пел мужикам, чтоб не ходили с Ростиславичами… Вот и сунули в яму.
Давно не встречал Левонтий Ивора, хотя и доходили о нем слухи, – о певце разное рассказывали и в народе, и в княжеском терему. Смел был Ивор, неосторожен; за соболиные шкурки песни своей не продавал… Только бы суметь, ничего не пожалел бы Левонтий, чтобы вызволить Ивора из поруба.
– Ты погоди-ка, я сейчас, – засуетился он и, частя ногами, побежал к терему, из которого уже выходили Давыдка с воями, за воями шли – все в черном – мать и жена Ярополка с подружками. Подружки голосили и припадали губами к их одеждам.
Старая княгиня шла гордо, не глядя по сторонам. Казалось, ее не трогали ни хмурые взгляды воев, ни крики прощающихся женщин.
По знаку Давыдки княгинь оттеснили от провожающих, усадили в возок…
Все уже были верхом, только Левонтиева кобыла поводила ушами, укоризненно косясь на своего нерасторопного хозяина.
– Ты бы, Давыдка, Ивора-то пожалел, – сказал Левонтий, гладя дрожащей рукой холку Давыдкиного жеребца. – В порубе он, по Мстиславовой милости. Заступись…
Темная зыбь всколыхнулась в Давыдкиных глазах.
– Ай неймется старому, – сказал он, словно сквозь зубы выплюнул. – Знамо, за дело брошен.
Левонтий отшатнулся. Казалось, Давыдка только и ждал этого. Подняв коня, он взмахнул рукой, и весь отряд с криками и улюлюканьем устремился за крепостные ворота…
