Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 331 страниц)

На следующее утро все усиленно делали вид, что ничего не произошло, хотя перед рассветом уехал обиженный Воята, ни с кем не попрощавшись. Вот о нем и судачили у входа в обширные летние хоромы, старательно избегая даже намеков на иные вопросы. Каждый считал себя хранителем доверительной тайны, которой ночью лично с ним поделился Смоленский князь, внутренне, правда, подозревая, что одной беседой Воислав не ограничился, но не ведая, кого же еще посетил князь могущественных кривичей. И, боясь ошибиться, предпочитали говорить о новгородском посаднике:

– Чужими руками жар загребать прискакал.

А князь Воислав посетил всех участников Совета после краткого разговора с Перемыслом, но совсем не по его подсказке, а по собственному разумению. Правда, это разумение шевельнулось в нем потому, что неожиданное предложение воеводы очень уж пришлось по душе смоленскому владыке.

Он беседовал с каждым, беседа была короткой, но впечатляющей. Князь пересказал каждому то, что поведал ему Ставко при последнем личном свидании: боевая мощь русов не в количестве дружин, а в подготовке их воинов с самого детства. А для того, чтобы славянам перенять их способ обучения, нужно освободить лучших отроков от всех обычных занятий: пахать, выращивать скот, бортничать, ловить зверя и рыбу. Одному племени это не по силам: народ останется голодным. Но если объединиться… Рассказывать он был куда больший мастак, чем молодой воевода, а потому и сумел заставить задуматься каждого собеседника. Кроме старшины вятичей, который только усмехнулся:

– Нам своей силы хватает.

– То-то вы дань хазарам платите.

– Хазары с другой стороны, князь Воислав.

Но и вятич ничего никому не сказал. Нехотя поддерживал беседу, удивляясь, что хозяин до сей поры не приглашает на Совет. И так болтали, пока не появился князь Воислав вместе с воеводами Олега, и подивились, с чего это за каждым воеводой идет его оруженосец.

– Высокие князья и бояре, – сказал Воислав, отбив положенные поклоны. – Засиделись мы за беседами в хоромах, а денек выдался солнечным. Один из последних, видать, осень лету на пятки наступает. На последнем летнем солнышке погреться не грех, а славянские витязи конунга плечи размять решили перед тем, как идти на Совет. Так, воевода Перемысл?

– Так, князь Воислав. Я вызываю сразу двоих витязей, а вы, князья, сами отберите, с кем мне биться на этой лужайке. Победит тот, кто либо трижды коснется противника мечом, либо выбьет оружие из рук.

Сразу с веселым оживлением зашумели, засмеялись все члены высокого Совета: в те времена ристалища были самым любимым зрелищем. Поспорили, чей дружинник лучше, договорились, послали челядинцев за выбранными витязями, избрали, кому судить поединок, и наконец расселись на вынесенных из хором скамьях.

Назначенные для поединка дружинники были и впрямь мужами рослыми и плечистыми. Пока витязям объясняли условия состязания, Перемысл внимательно присмотрелся к каждому, отметил слабости, прикинул силу и продумал, как следует действовать. Знать его уменье вышибать из рук меч они не могли, но способ держать оружие у каждого был особым, и воевода понял, кого из них легче обезоружить. И как только судья дал знак, с места, без разведки завязал бой именно с ним, лишь вовремя уходя от ударов и выпадов другого. И скоро меч первого со звоном отлетел в сторону. Зрители восторженно зашумели, но поединка судья не остановил, и Перемыслу, уже порядком взмокшему, пришлось изрядно повозиться со вторым. Он пропустил один удар еще вначале, когда все внимание было поглощено первым, но сквитался, развернул соперника против солнца и в конце концов поймал еще на двух ошибках.

– Слава воеводе Перемыслу! – хором, но без особого воодушевления, а скорее озадаченно сказали князья, многозначительно переглянувшись.

Перемысл выпил положенный победителю кубок славы, с уважением пожал руку побежденному.

– Ты – добрый воин. Только никогда не позволяй поворачивать себя лицом на солнце.

Сел, отдуваясь, на скамью, улыбнулся дружески хлопнувшему по спине Ставко:

– Твоя очередь, стрелец.

– Мне не нужен противник, – сказал Ставко зрителям. – Мне нужны две деревянные миски.

Ему тут же притащили груду деревянной посуды, из которой он отобрал две небольшие деревянные мисочки. Взял у своего оруженосца лук и колчан и вручил миски.

– Видишь, бересклет зацветает? Иди к нему, повернись ко мне лицом и подними над головой руки с мисками.

Куст бересклета был довольно далеко, и зрители удивленно зашумели, поскольку воевода оставался с ними. Не обращая на них внимания, Ставко достал из колчана две стрелы, взял лук, внимательно вгляделся в оруженосца и крикнул:

– Поднимай!

Одну из стрел он зажал мизинцем правой руки, вторую наложил на тетиву и, как только оруженосец поднял миски над головой, вскинул лук, и две стрелы одна за другой и со столь малым отставанием, что казалось, будто они летят одновременно, вышибли миски из рук оруженосца. Зрители ахнули: подобной стрельбы доселе не видел никто.

После криков «Слава!», почетных кубков и зрительских восторгов князь Воислав призвал всех в палаты: пора было продолжать Совет. По пути князья и их воеводы расспрашивали победителей о тайнах их воинского уменья, но Перемысл и Ставко лишь улыбались в ответ. Любые объяснения могли только расплескать богатые впечатления, и воеводы Олега отлично это понимали. Они преподали урок, выводы из которого должны были сказаться на сегодняшнем Совете.

Совет и вправду прошел спокойно. Он начался с пространной речи князя Воислава, в которой тот, никоим образом не касаясь частных вечерних бесед, напомнил о торжественном обещании Олега не воевать со славянами, а лишь объединить их под стягом княжича Игоря во исполнение когда-то данной князю Рюрику роты на верность и освободить всех от дани Хазарскому каганату.

– Наместник конунга Олега на этом высоком Совете воевода Ставко подтвердит мои слова именем конунга русов.

– Олег не станет воевать со славянами? – насмешливо спросил неугомонный вятич, опережая Ставко. – А как тогда быть с Киевом? Разве его жители уже не славяне?

Это был хороший выпад. До сей поры князья спорили, думая только о себе и своих землях, стараясь во что бы то ни стало преуменьшить вред, который могли принести им русы или их союзники. Никто и не вспоминал о Киеве и киевлянах, поскольку это была всего-навсего цель Олега. Только цель, и ничего более. И, услышав напоминание о киевлянах из уст старшины вятичей, все как бы опомнились, прозрели и молча уставились на полномочного представителя конунга Олега.

«Сейчас они в это вцепятся, – лихорадочно соображал Ставко. – Там – славяне, тут – славяне, никто не может решать такие важные дела без участия киевлян. А киевляне приехать не могут, и все будут тянуть и отговариваться, отговариваться да тянуть…»

– От имени конунга русов Олега я, воевода Ставко, его наместник на этом высоком Совете, торжественно объявляю, что конунг не будет брать приступом славный город Киев. И после разгрома Аскольда для поддержания порядка введет в город столько своих дружинников, сколько позволит ему вече славного города Киева.

С большим вниманием и в полной тишине выслушав обещание конунга Олега, высказанное уполномоченным на то воеводой, все облегченно вздохнули и заговорили разом. «Ох и достанется же мне от Олега», – подумал Ставко, но подумал почему-то почти весело.

3

Сватовство Олега было принято вежливо, но без особого восторга. Сам Олег на эту сдержанность не обратил ровно никакого внимания, но Донкард приметил и уже на следующий день осторожно расспросил Биркхарда о столь заметной прохладе.

– Вчера я беседовал с конунгом Бертом, – сказал Биркхард. – Он счастлив, но и весьма озадачен, а мои враги в его окружении тут же подняли головы. Ведь конунг рузов не имеет наследника, а эта женитьба означает конец нашей самостоятельности. Будем откровенны, Донкард. Я – горячий сторонник родственного союза с русами, но если у Олега и Берты родится сын, то оба народа объединятся под его властью по обычаям наследования.

– А если дочь?

– Именно это я и сказал конунгу Берту. Тогда муж дочери Олега и Берты станет наследственным конунгом русов, а за Бертой останется наша земля. Но женщина не может быть конунгом, так кто же в действительности станет править нами тогда? Но что произошло, то произошло, и в Киеве мы сыграем великую свадьбу.

Олег не мог более задерживаться в Рузе. Добившись в качестве жениха свидания с невестой, он оставил в ее окружении Альвену с самыми широкими полномочиями и отбыл в Смоленск, где опять остановился на Смядыни.

Вскоре с Совета Князей вернулись князь Воислав и оба воеводы конунга. Олег не стал встречаться ни с Перемыслом, ни со Ставко, а сразу же уведомил Смоленского князя, что намеревается навестить его. Беседа состоялась с глазу на глаз, и очень довольный итогами Совета Воислав бесхитростно поведал конунгу, чего стоило ему и воеводам согласие славянских владык на беспрепятственный проход Олеговых войск через их земли. Рассказывал он со всеми подробностями, стараясь ничего не упустить и изо всех сил хвастаясь собственной хитростью. Олег слушал молча, хмурясь все больше, а когда князь закончил свое пространное изложение, сказал:

– Я благодарен тебе, князь Воислав, за твою прозорливую помощь.

От угощения он отказался и сразу же отбыл к себе. А прибыв на Смядынь, тут же повелел разыскать воеводу Ставко.

– Перстень, – сухо сказал он, как только Ставко вошел.

Ставко растерялся. Он не ожидал подобной суровости, не понимал, чем вызвана холодная неприветливость конунга. Молча протянул перстень и остался стоять, поскольку Олег сесть не предложил. Он даже не смотрел на своего воеводу и полномочного представителя, зло надевая перстень на палец, а перстень не пролезал, и зло возрастало. Олег так и не смог протолкнуть перстень на прежнее место, оставил это занятие и наконец-таки поднял на Ставко тяжелый взгляд.

– Ты скверно распорядился моим доверием, воевода.

– Прости, мой конунг, что не понимаю причин твоего гнева. Я добился полного согласия левобережных славянских земель на зимовку и свободный проход твоих сил и…

– С условиями? – негромко, но с нескрываемым гневом перебил Олег. – С остановкой всех подсобных ратей? Ты представлял меня, а кто смеет мне, конунгу русов, ставить условия? Кто?

– Роги более не союзники Аскольда, мой конунг. Зачем же славянам терпеть насилие диких ратей и тратить на них хлеб, когда им и без нахлебников его не хватает?

Ставко сказал эти слова в недопустимо резком тоне. Сердце гулко забилось в ожидании самых суровых последствий, но, к его глубокому удивлению, Олег только усмехнулся:

– Твоя дерзость нравится мне куда больше твоих способностей вести переговоры. Почему же ты не был дерзким на Совете?

– Был, мой конунг. Но дерзость должна знать меру.

– Ты учишь меня?

– Всего лишь объясняю, мой конунг. Славян лучше иметь в стане союзников, чем в стане врагов.

– В союзниках? – опять взъерошился Олег. – Да я сегодня же разошлю гонцов по всем славянским князьям с предупреждением, что, если из какого-либо их селения вылетит хоть одна стрела, все мужчины будут уничтожены, а все дома сожжены дотла.

– Я думал, что мы не собираемся воевать со славянами…

– Я собираюсь воевать со всеми, кто против меня даже в мыслях своих! Только твердостью и силой можно создать великое княжество.

Он вдруг оборвал собственный крик и угрюмо замолчал. Ставко молчал тоже. Сердце его по-прежнему гулко билось в груди, хотя он уже догадался, что конунг не станет сурово его наказывать. Просто он не был сейчас согласен со своим конунгом, и сердце стучало по этой причине.

– Садись, – неожиданно распорядился Олег. – Ты вообразил, что я сделал тебя воеводой, потому что ты спас мою жизнь? Я – воин, Ставко, и смерть в бою – моя естественная награда. Нет, ты не меня спас, ты спас золото Рюрика, которое дало мне возможность подготовить поход против Аскольда. И всегда спасай то, что может победить завтра, а не то, что должно погибнуть сегодня. На Совете ты поступил наоборот, чем вызвал мой гнев! Ты вселил в славян надежду, что они равны мне и что могут ставить мне, мне, конунгу, свои условия. Ты понял, что ты натворил?

– Не совсем, конунг, не гневайся, – вздохнул Ставко, кое-что уразумев. – Перемысл послал тебе гонца с уведомлением, что на Совет неожиданно прибыл посадник Воята.

– Гонец не нашел меня. Найти и взгреть! Что делал там Воята?

– Подбивал князей дружно выступить против тебя, конунг.

– Вот как?

– По его словам, Рюрик совсем потерял голову из-за того, что отдал под твою руку княжича Игоря. Он намеревается вернуть варягов Вернхира, повелеть им взять Старую Русу и тем самым принудить тебя, конунг, отдать ему Игоря.

Ставко замолчал, давая возможность Олегу понять сказанное. Конунг молчал тоже, сдвинув русые брови. Потом сказал:

– Этот старый лукавый лис Воислав ни слова не обронил о Вояте.

– Именно это и вынудило меня кое-что пообещать князьям, мой конунг. А заодно и показать им наше воинское уменье.

– Что ты еще им наобещал?

– Что ты, мой конунг, не будешь брать Киев приступом.

– А как? Как я буду его брать, воевода?! – рявкнул Олег.

– Не знаю. Только не приступом. Я поклялся на перстне от твоего имени.

– Он поклялся от моего имени, – недовольно проворчал Олег.

Встал, походил по палате. Неожиданно остановился перед воеводой.

– Я выбрал себе невесту. Свадьба – в Киеве. А как я его возьму? Ты – лучший стрелок из лука, какого я когда-либо видел, лишил меня свадебного подарка. Найди Перемысла, ступайте к Донкарду и решайте, что делать. Завтра сообщите мне, до чего додумались.

Ставко встал, направился было к дверям, но остановился.

– А если Рюрик и вправду пошлет гонца к Вернхиру?

– Перехватить гонца! – резко сказал Олег. – Перекрыть все дороги… – И неожиданно вздохнул. – Жаль, Хальварда нет.

– Есть Годхард.

– Годхард – не Хальвард, воевода…

4

Приблизительно в то же время о Хальварде вспомнили и в другом месте. В личных покоях князя Воислава.

Едва закрылась дверь за конунгом Олегом, как в нее беззвучно проскользнул ближний боярин Воислава. Приблизившись, что-то шепнул.

– Что?.. – вздрогнул князь. – Никто не видел? Проводи в мои покои.

И, не дожидаясь, когда боярин исполнит повеление с поспешностью удалился к себе. Там пометался в полной растерянности и наконец уселся на лавку под узорчатым оконцем, не отрывая встревоженного взгляда от двери. Она отворилась, и вошел Урмень.

– Здрав буди, отец мой и князь.

– Кто разрешил тебе появляться в Смоленске?

– Я исполнил твое повеление, отец. Ты ведь искал меня.

– Ах, да. – Воислав с трудом припомнил темные переходы, смутную тень и собственный шепот: «Найди Урменя». – Однако надобность отпала: я – свободен и только что вернулся с Совета Князей.

– И тотчас же забыл все оскорбления. – Урмень сел к столу. – Вели подать еду. Я не ел два дня.

Воислав хотел разгневаться, кликнуть людей, оборвать и тем поставить на место сына, но – только хотел. А ноги сами понесли его к выходу, и руки сами принесли миски с дичиной и лепешками, а на втором заходе – жбан с квасом и корчагу старого меда.

– Ешь и убирайся в свои леса.

– Пока буду есть, ты расскажешь мне, что же с тобой случилось, если ты решился кликнуть меня на подмогу.

От Урменя веяло силой, которой Воислав не мог противостоять. И сначала с явной неохотой, а потом привычно увлекшись, он рассказал опальному сыну историю и переворота в Смоленске, и своего собственного княжеского унижения.

– Но Хальвард повинился передо мною! – спохватившись, горячо закончил он. – И я, я руководил Советом Князей. Это – великая честь… сын.

Он слегка запнулся на этом слове, а потому и замолчал. Урмень запил еду квасом, сказал вздохнув:

– Оскорбление смывается только кровью, отец. Мне горько напоминать тебе об этом, но это – так.

– Я запрещаю тебе даже думать о…

Урмень невесело усмехнулся:

– Прости, отец, но ты – слабый князь. Не знаю, каков будет твой наследник, но ты родил сильного первенца, и он сейчас клянется тебе, что смоет твой позор кровью. И Хальвард умрет первым.

Воислав вскочил, тщетно пытаясь изобразить гнев на трясущемся от страха лице.

– Повелеваю тебе, Урмень, без промедления покинуть мои покои и убраться в свои леса!

– Я – изгой, князь, а потому исполняю лишь те повеления, которые хочу исполнить. А я хочу смыть позор с моего отца.

– Какой позор, какой?.. – в отчаянии замахал руками Воислав. – Русы пришли на нашу землю, русы! Конунг Олег считает меня своим союзником, и я сделаю все, чтобы избежать его гнева.

– А я буду мстить, отец. Мстить захватчикам нашей земли, и ты правильно сделал, что напомнил мне о них. Я буду мстить всем грабителям, всем обидчикам славян, будь то русы, варяги или кто еще. Всем, кроме своего побратима.

Князь Воислав как-то вдруг съежился, опустив плечи и уронив голову на грудь. Он знал непреклонность своего первенца и с ужасом думал о том, какие беды принесет всем кривичам его неуемная ярость.

– Я еду навестить матушку. – Урмень встал. – Передать ей поклон от тебя?

Воислав молчал.

– Молчишь? – Урмень грустно улыбнулся. – А ведь ты и сейчас все еще любишь ее, иначе сделал бы меня холопом, а не княжичем-изгоем. Она по-прежнему прекраснее всех на свете.

Низко поклонился князю, так и не нашедшему в себе сил посмотреть на сына в последний раз, и вышел.

Через день по выезде из Смоленска в ранних осенних сумерках он достиг уединенной усадьбы. Здесь его встретили мать, немногочисленная челядь да совсем уж малая охрана.

– Где Одинец, матушка? – спросил Урмень, едва переступив порог. – Он исполнил мое повеление?

– Одинец уехал. – Мать улыбнулась. – А повеление – в моих покоях. Хочешь пригласить ее к застолью?

– По ее вине погиб отважный витязь, но целилась она в любовь моего побратима.

– Ее заставил это сделать Хальвард, мой сын. Она сама все мне рассказала со слезами и раскаянием.

– И ты веришь ей, матушка?

– Верю, мой сын. И хочу, чтобы ты пригласил ее к семейному столу. Мое сердце говорит мне, что ты нашел то, о чем и не помышлял.

Урмень молча всмотрелся в ее улыбающееся лицо, молча, не сняв оружия, прошел на женскую половину. Шел, звеня железом, и служанки разбегались перед ним. Но Инегельда осталась там, где стояла, склонившись в низком поклоне. Он долго смотрел на стройную девушку в светлом платье, на золотые, рассыпанные по плечам волосы.

– Подними лицо.

Инегельда тотчас же послушалась. Глядела на него огромными синими глазами, не моргая. Она знала, что ей не миновать этой встречи, заранее подготовила к ней матушку Урменя слезами и бурным раскаянием, но такого могучего темно-карего витязя увидеть не ожидала. Тогда, при спасении от верной гибели, она уже обратила на него внимание, но, отдохнув, окрепнув и узнав, кто он такой, ощутила сейчас незнакомое ей доселе томительное волнение, от которого вдруг замерло сердце. А потом кольнуло, два раза, и она перевела этот двойной укол на известный девичий язык: «Это ОН».

– Матушка просит тебя разделить с нами семейную трапезу, – сказал он и тут же вышел, чувствуя, что через мгновение ему будет еще труднее это сделать.

За столом говорила только мать, уловив, что молодые люди склонны промолчать все застолье. Инегельда вообще не поднимала глаз, Урмень урывками поглядывал на нее, но разговор поддерживать не спешил. А спросил вдруг:

– Кто ты?

– Я… – Девушка отложила нож, коротко глянула через стол. – Я не признавалась никому, потому что опозорила род свой. – По пушистым щекам медленно сползли две слезинки. – Я – Инегельда, дочь воеводы Орогоста. Ты – первый, княжич Урмень, перед кем я открыла свою тайну.

– Как дочь Орогоста попала в Старую Русу?

– Я ехала к родичам, когда меня захватили люди Хальварда и через Смоленск переправили в Старую Русу. Хальвард требовал, чтобы я… – Она запнулась. – …отравила Неждану. Я рыдала и отказывалась, пока он не отправил меня к палачу. Нет, меня не пытали. Меня заставили смотреть, как пытают других. И… и я не выдержала, княжич, Хальвард нашел верное средство. Измученная тем, что видела и слышала, я дала обещание Хальварду исполнить его волю, и он сделал так, чтобы я под видом рабыни попала в дом Нежданы. Я приготовила отравленное зелье, но не смогла протянуть его Неждане. Просто поставила и сбежала куда глаза глядят. И меня, на счастье, нашел Одинец.

– От твоего яда погиб безвинный.

Застонав, Инегельда закрыла глаза. Из-под длинных ресниц неудержимо катились слезы.

– Сделанного не воротишь, сын мой, – вздохнула мать. – Девочка собственными страданиями искупила свой тяжкий грех.

– Общий враг для меня важнее общего друга. – Урмень встал из-за стола, низко склонился перед матерью. – Благодарю тебя, светлая матушка моя. Дозволь заночевать на ближнем сеновале.

Последние слова он произнес, посмотрев на Инегельду, и вышел. Женщины остались одни, и мать открыто любовалась вдруг ярко заалевшей девушкой. И тихо сказала:

– Я благословляю тебя, дочь моя.

Ночью Инегельда пришла к Урменю. И он знал, что она придет, и она знала, что придет, и, вероятно, поэтому они в молчаливом яростном безумии буйно не спали до рассвета.

– Я поклялся мстить русам, и прежде всего – Хальварду. Теперь – особенно.

– Я пойду с тобой, мой княжич. Я владею мечом и конем и не буду тебе обузой, что бы с нами ни случилось. Поверь, мы уже не можем расстаться.

Вероятно, впервые в жизни Инегельда говорила с такой опустошительной искренностью, потому что никаких иных мыслей и впрямь не было в ее голове, что так уютно лежала сейчас на плече Урменя. Он так ее и понял и крепко прижал к себе.

– Мы будем скрываться в лесах у бродов и переправ. И налетать, как буря, по моему кличу. Знаешь, как я умею кричать?

– Верю, но твой крик, мой княжич, очень скоро будут знать все. Ты лучше свисти.

– Как?

– Вот так!

И Инегельда, вскочив, свистнула столь звонко и оглушительно, что в усадьбе враз залаяли все собаки, вскочила челядь и в своих покоях проснулась матушка. И торжественно перекрестилась:

– Благодарю тебя, Господи. Теперь я приму смерть без страха за сына моего.