Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 185 (всего у книги 331 страниц)
– И все эти богатства и красота, – князь обвёл десницей в боевой рукавице портики, статуи и дворцы главного форума, – теперь горят и рушатся из-за жадности их императоров.
– Прости, княже, – взглянул на Игоря верный охоронец, – но все мы, и ты в том числе, виновны в том поведении Романа Лакапина.
– В чём же моя вина? – явно недовольный упрёком старого охоронца, спросил Игорь.
– В том, что и христиане визанские, и исмаилиты всякое добро к ним разумеют, как слабость. Мы не угрожали, не обещали сжечь всё дотла, если не заплатят дань немедля, вот император Роман и принял нас за слабых просителей…
– Ну, теперь кичливые ромеи впредь не будут так мыслить! – хмуро молвил Игорь, окинув вором горящую древнюю столицу Восточно-Римской империи.
В это время воины привели и поставили на колени перед своим князем пожилого тагматарха и широкоплечего друнгария банда.
– Вот, княже, отбивались до последнего, их главный воинский начальник и его подчинённый. Прикажешь обезглавить? – спросил молодой статный сотник с лукавыми, чуть раскосыми очами.
– Значит, дрались, как воины, до последнего, не глядя на то, что надежды на победу, даже самой малой, у них не было? – переспросил более для того, чтобы подумать, Игорь. Сотник и его несколько разгорячённых боем воинов дружно закивали.
– Скажите-ка этому тагматарху, пусть он берёт своего воина, гребцов, и любую из уцелевших лодий, и отправляется восвояси к своему императору. И поведает ему всё, что видел в Никомидии. – наконец, властно и решительно молвил князь. Один из воинов, владевший греческим, начал переводить его слова пленным.
– Только чтоб всё, как есть, рассказал, уразумел? – отчеканивая каждое слово, молвил Игорь, глядя в очи начальника гарнизона. Тагматарх, выслушав, молча кивнул. Из его рассечённого чела текла струйка крови, заливая левое око. – Передайте на берегу, чтоб их пропустили, – бросил князь, и в сопровождении верных охоронцев двинулся к своему боевому коню. Роскошные виллы на побережье залива стали теперь местом пребывания воинов княжеской дружины. Коней тоже было в достатке, самых лучших Борич отобрал для князя. Вороной тонконогий пафлагонский жеребец с лоснящейся на солнце шерстью сразу присмирел, почувствовав на своей спине опытного наездника. Он несколько раз всхрапнул, мотнул головой, кусая удила, а потом, послушный крепкой руке, пошёл шагом, кося по сторонам умными очами.
– От темника Ольгерда посыльные прибыли, рекут, никак поспеть за князем не могут, то он здесь, то уже в другом месте, – доложил молодой ладный посыльной, подскакивая к княжеской ватаге на огненно-рыжем коне.
– Передай посланцам, что князь на вилле Фриксос обосновался, что на правом берегу залива, пусть туда едут, – молвил начальник княжеской сотни, и быстрый посланник тут же умчался прочь. Борич послал вперёд двух своих десятников с воинами, чтобы к приезду князя всё было готово. – Охорону добрую выставить, местных поваров не брать, пищу для князя готовить, как всегда, самим! – Коротко отдавал он приказы. – Да баню пусть натопят по-нашему, чтоб дыхание перехватывало, а не парок для изнеженных ромеев! – добавил он готовым сорваться с места воинам. Те стеганули коней и унеслись, поднимая дорожную пыль. Князь же с охранной сотней в окружении темников и их ближников неспешно двигался верхом вдоль живописного берега залива, оглядывая добротные сооружения. Иногда задерживались у некоторых и решали, начальнику какой тьмы здесь остановиться. Когда прибыли в укромное место у холма с оливами и взбегающим на верх склона виноградником, князь с одобрением заметил, что его ладья уже пришвартована к причалу в крохотном заливчике у роскошной виллы с мраморными колоннами. У кованой железной решётки ворот князя уже поджидали посланцы варяжского темника. Они, было, направились к Игорю, но тот устало махнул рукой:
– Сейчас в мовницу, грязь да усталость смоем, а потом и о деле поговорим. Спешного ничего нет?
– И то верно, – довольно крякнул коренастый посланец, – благое дело, после стольких сотен вёрст воздать честь Купале!
Охоронцы, как оказалось, не только знатно истопили ромейскую мовницу, но и успели нарезать лавровых и оливковых веников. И в раскалённом кальдарии стоял крепкий дух пряностей. После первой проходки духмяными вениками, князь кивнул блаженно и, вставая с мраморной лавы теплодария, обернулся к своему главному охоронцу:
– Пошли, брат Борич, по второму кругу, теперь оливковый веник испробуем! – Когда после трёх заходов в кальдарий, превращённый в парную, Игорь окунулся в бассейн фригидария, показавшийся ему не холодным, а приторно тёплым, он позвал с не меньшим удовольствием парившихся посланников варяжского темника:
– А теперь вечерять!
После мови уже стемнело, когда к столу стали собираться темники, тоже, как и князь с охоронцами, вымытые, свежие и бодрые, будто не было сегодня у них тяжкой и грязной воинской работы.
– Что-то не разумею я, та вилла, что моя тьма заняла, поменьше этой будет, да златом-серебром усыпана, а эта вроде богаче, а вокруг одно железо да олово? – спросил, садясь за стол, любопытный и разговорчивый темник Горицвет, оглядывая роскошный зал с изящными колоннами из красного мрамора с чёрными верхушками и полукруглую лестницу тоже из красного мрамора, окантованную по краям чёрным, которая вела на второй ярус дома.
– Я тоже внимание сразу обратил, – заметил Борич, – поспрашивал местную обслугу, оказалось, что имя хозяина виллы – Фриксос, что означает по-гречески «рябь воды на ветру». А по их древним поверьям, благоприятными для человека с таким именем являются как раз олово и железо, а цвет защиты – красный и чёрный. Вот оттого тут вокруг железо да олово и чёрно-красный мрамор.
– Так ромеи то давно уже христиане, чего они тогда за старую веру цепляются? – подивился Горицвет.
– Знаешь, брат Горицвет, – молвил основательный Притыка, зачёрпывая из дивно изукрашенной оловянной посудины душистой каши, – был у меня купец знакомый, так он, когда отправлялся на торг, брал с собой всяких богов, – и римских, и греческих, и наших славянских, иудейские символы и христианские кресты. Я его спрашиваю: зачем? А он мне в ответ: а вдруг что поможет, не одно, так другое! Вот так, видимо, и тут, коли нет единения с богами подлинного, то хватается человек за одни символы.
– Точно, – согласно кивнул Борич. – Оловянные фигурки-то вокруг сего Фриксоса – Марс да Сатурн, римские боги. Как раз то, о чём Притыка только что сказывал.
– Ну что, какие вести привезли? – обратился, наконец, к посланникам князь, когда те насытились.
– Темник Таврийской морской дружины Ольгерд просил сообщить тебе, княже, что полуночное побережье Вифинии и Пафлогонии нами пройдено, и с тщанием необходимым зачищено, – доложил обстоятельный коренастый воин постарше.
Князь довольно кивнул.
– Полутемник Огнеяр ещё передаёт, что исмаилиты, хазарские наймиты, уж очень жестоки с населением местным, зверствуют без меры, – добавил второй, худощавый и стройный воин помоложе. – Такое творят, что нашему вою и в голову не придёт: гвозди железные в головы христианам забивают, хребты ломают и бросают умирать среди площади. Либо на крестах деревянных распинают со смехом, мол, докажите, что вы, подобно богу вашему Христу, воскреснуть можете. А то ещё ставят связанных к стене, да из луков своих расстреливают, состязаясь в быстроте и точности… – запнувшись на мгновение, он закончил доклад: – Коротко говоря, пытают бесчеловечно и безо всякой на то надобности. Что, княже, прикажешь с ними делать?
За столом повисла тишина. Военачальники перестали есть, и теперь, вместе с посланцами, глядели на князя.
– Моих воев греки живьём олядным огнём жгли, а потом на Бычьей площади в Царьграде тоже не сильно жалели, хоть многие уже обожжены и изранены были, так что пытками мериться не будем, – молвил князь и крепко сжал челюсти. Он вытер усы и поднялся. – Сбор наш общий будет в заливе у Гераклеи, время потом сообщу, а пока из морей Понтийского и Срединного ни единого корабля торгового не пропускать к Царьграду, с чем бы он ни шёл. Передайте темникам моё строгое повеление! Сейчас всем спать, рано поутру отправитесь назад.
Никея
Привычную вечернюю службу затерянного в горах Никеи монастыря святого Захария нарушил средних лет монах, который быстро прошёл сквозь ряды молящихся и, подойдя к митрополиту Александру, что-то обеспокоенно прошептал ему на ухо. Митрополит кивнул, и, предоставив вести дальше службу священнику, вышел вслед за монастырским охоронцем.
– Что за столь срочное дело, сын мой, что ты прерываешь священный миг моего общения с Господом? – сурово спросил митрополит незнакомого молодого послушника в запылённом одеянии, который предстал перед ним у входа в церковь.
– Меня прислал отец Игнатий из монастыря святого Вавилы Никомидийского…
– Митрополит Игнатий? Постой, ты, кажется, прислуживал нам, когда я в прошлом году приезжал к моему брату во Христе в монастырь святого Вавилы Никомидийского…
– Да, святой отец, это был я, – скромно склонил голову молодой послушник. – Меня зовут Аргирос…
– Что-то случилось с отцом Игнатием? – обеспокоенно спросил митрополит. – Не приведи, Боже, он пострадал от жестоких северных варваров?
– Отец Игнатий, слава Иисусу Христу, пока жив, – перекрестился монах. – Он в надёжном месте, и послал нас троих, дав лучших мулов, но сюда удалось добраться только мне одному. Всё вокруг горело, людей убивали прямо на улицах, в лавках и в храмах… Столица полностью разграблена. Стоит благодарить Всевышнего, что они не добрались до вас, скрытых горами. Они жгут и грабят побережья Препонтиды, а особенно монастыри и церкви, – с горестным вздохом ответил Аргирос.
Служба между тем закончилась, и братия потянулась в трапезную, с любопытством поглядывая на запылённого незнакомца.
– Пусть принесут ужин на двоих в мою келью, – повелел митрополит охоронцу и жестом указал послушнику следовать за собой.
– Отец Игнатий от всего сердца благодарит тебя, пресвятой отец, за кров, предоставленный нашим беглым монахам и материальную помощь, он непрестанно возносит молитвы Господу о вашем здравии, – прочитав привычную молитву и, перекрестившись, молвил Аргирос, приступая к вечерней трапезе. – Однако на сей раз, он прислал меня с иным поручением. Недавно с Божьей помощью нам удалось спасти монаха, бежавшего из Амастриды. Он рассказал об истинных ужасах, которые творят россы на землях Пафлагонии. Он также поведал, где варвары хранят награбленное добро. Посему отец Игнатий просит тебя, святой отче, сообщить об этом твоему крестнику, патрикию Варде Фоке.
– А разве варвары не складывают награбленное в свои моноксилы? – уточнил митрополит Александр.
– Вначале так и было, – кивнул послушник, принимаясь за рыбу, – но потом, когда появились огненосные хеландии патрикия Феофана, они стали прятать добро на берегу, чтобы легко уходить по мелководью от окованных медью дромонов патрикия.
– Хм, вот как? – отец Александр в раздумье отодвинул свою миску с остатками фасоли и рыбы. Потом взглянул на посланника. – Патрикий Фока уже идёт из Македонии на помощь всем нам. Я дам тебе двух провожатых, выйдете навстречу, но цель своего путешествия ты не смеешь открывать никому, кроме самого Фоки. Возьми этот перстень, это подарок патрикия мне, он его сразу узнает. И с Божьей помощью избавит нас от варваров и вернёт церквям и монастырям то, что у них украдено. Сегодня отдыхай, Аргирос, а завтра рано утром в дорогу! Да хранит тебя святая Богородица на всех путях! – благословил митрополит монаха.
Константинополь
Прекрасный кубок тонкой восточной работы радовал глаз. Чеканная серебряная основа с вкраплением драгоценных камней и поясками чеканки по золоту в верхней и нижней части, изображавшие сложное переплетение растительных орнаментов, – всё было выполнено необычайно тонко и объёмно. Соправитель Константин в который раз рассматривал приятный его душе подарок, недавно полученный из Кизика. «Как хорошо, что кроме алчных и грубых соправителей есть хоть один близкий мне по тонкости восприятия мира и глубине знаний человек, с которым можно вести речь не только о лошадях, как с патриархом Феофилактом, или о морских сражениях и мощи императорского флота, как с Романом Лакапином»! – с теплым чувством думал Константин, касаясь вычеканенных на кубке узоров тонкими чувствительными перстами.
Приславший сей кубок митрополит Феодор был тем самым человеком, с кем Константин мог говорить о вещах, которые интересовали его пытливый ум и одновременно были приятны его утончённой душе. Кому он мог поверить все тайны своего сердца, в том числе и дела семейные. Как жаль, что из-за нашествия жутких северных варваров его любимый друг и наставник не имеет возможности приехать к нему в Константинополис, чтобы в долгих беседах, услаждая уста из этого замечательного кубка лучшими винами, а слух – мудрыми и сладкозвучными речами, не замечать, как проходит время, и вечер незаметно сменяет, кажется, только что начавшееся утро. Император поставил кубок и принялся за прерванное письмо.
«Горячо любимый друг мой и лучший собеседник, я, конечно, пребываю в горести от того, что не могу обнять тебя и разделить вместе с тобой чудесный нектар из твоего дорогого сердцу подарка, но сообщаю тебе, что бесчинству варваров в Препонтиде и на Босфоре скоро придёт конец. Уже вызвана фемная армия доместика схол Куркуаса, а в твой Кизик из Эгейского моря скоро войдёт наш непобедимый флот, имея на борту воинов патрикия Фоки из Македонии. Вызвана также императорская армия стратилата Фёдора из Фракии. Крепись, мой любимый друг, думаю, что ужас грабежа и разорений, который поселил на наших побережьях сей северный вепрь, скоро закончится, будем молить о том нашу заступницу Деву Марию!» – отложив написанное письмо, Константин посыпал его порошком, чтобы осушить пурпурные чернила. Все послания он писал только пурпурными чернилами, потому что он Порфирогенет, Багрянородный! Он единственный из всех императоров-соправителей родился во время царствования отца Льва Шестого Мудрого, и мать его Зоя Карбонопсина, то есть Огнеокая, разрешилась от бремени в специальной зале, обитой пурпуром, и он вышел из чрева прямо на пурпурное сукно.
Константин задумался, и было от чего. Хотя и относительно недалеко от столицы до Кизика, но этот морской путь, уже который месяц, контролируют варвары.
– Да, пожалуй, отослать письмо можно будет только, когда флот войдёт в Препонтиду, никак не раньше, тем более, что высаживать армию собираются как раз на побережье, где-то недалеко от Кизика, – продолжал размышлять император. – Жаль, нельзя написать всё, что думаешь, ведь послание могут вскрыть и передать содержание императору Роману. – от этой мысли Константин невольно передёрнул плечами. – Да, если бы Лакапины знали, что он думает о них! Даже самый умный из них, Роман, бывший друнгарий императорского флота, и тот не способен мыслить стратегически, а только в объёме конкретного сражения, грубый мужлан, он даже не понимает, что выиграв сражение, можно проиграть войну. Если бы не его идея сжечь несколько скифских моноксил, то всё бы обошлось обычной выплатой дани. А теперь? Сожжённые окрестности столицы, вся противоположная сторона Золотого Рога, начиная от Галаты и до самой дальней оконечности залива, где на всём его протяжении хранилось неимоверное количество товаров в прибрежных складах и на торговых судах, – одно это уже в несколько раз превышает сумму оговоренной с северными скифами дани. А берега Босфора, а побережья Препонтиды до самого Дарданова пролива, разграбленные и преданные огню, как и прежняя столица Восточной Римской империи Никомидия, а блокада морских путей к Константинополису? Самый изощрённый и коварный враг не смог бы придумать такого разрушительного и унизительного наказания для Империи, какое спровоцировал Роман Лакапин!
Рождённый в Пурпуре после таких дум снова огляделся, будто опасался, что его мысли кто-то подслушает. Опасения его не были напрасны: он хорошо знал историю и помнил, что мало кто из василевсов умирал своей смертью. Поэтому сокрытие собственных замыслов было в императорском дворце обязательным условием сохранения жизни. Но для человека просвещённого – это пытка: всё время скрывать свои мысли и не иметь возможности поделиться ими хоть с кем-то. А если размышления не выпускать на свободу, то они начинают накапливаться и обретать застой, как запруда горной реки, и чтобы остановить сей вредоносный процесс, приходится прибегать к воздействию вина. Именно поэтому так ценил соимператор Константин митрополита Феодора, как любезного друга, мудрого наставника и задушевного собеседника.
Глава шестаяПрорыв
Уже поутру появились небольшие туманы, да и ветер с Понта дул свежее.
– У нас, наверное, уже холодает, а тут пока солнце хорошо греет, – проговорил Огнеяр, с явной тоской глядя на полночь, где за морским виднокраем, тучными степями и дикими полями, лежал где-то за тысячи вёрст отсюда родной град Киев.
– Подошёл основной флот ромеев, всё труднее ускользать от их трирем и дромонов. Пора забирать собранное добро и уходить. За воинов наших мы сполна рассчитались, и дань положенную взяли, – молвил Ольгерд.
– Не сегодня-завтра подтянутся однодревки и насады Киевской дружины, и, мыслю, двинемся мы в путь обратный.
– Коли так, пошлю сегодня забирать добычу из тайников, да грузить на наши лодьи, чтоб в любой миг готовыми быть пробиваться сквозь заслоны ромейского флота, – решительно молвил варяжский темник.
– А это с полной загрузкой, ох, как непросто будет! – покачал головой старый мореход Буривей.
– Меня беспокоят сообщения дозорных, – озабоченно молвил киевский полутемник. – Рекут, что видели ромейские отряды на полудне.
– Как на полудне, когда доместик схол Куркуас, который отобрал у арабов полуденную Армению и ещё другие земли и изгнал оттуда мусульман, движется со своей фемной дружиной с восхода? Твои дозорные ничего не напутали? Исмаилиты более всего злы на сего Каркуаса и яростно пытаются огрызаться, нападая на его воинов то по ночам, то на привале. Они следят за каждым его шагом, а тут вдруг твои дозорные рекут, что на полудне…
– Мыслю, что не Куркуаса это воины, – озабоченно молвил киевский полутемник, – а вот чьи они, предстоит выяснить.
– Да, брат Огнеяр, изведывательская жила тебе покоя не даёт, только от наших с Боспора не было вестей о том, что берегом идёт большое войско, – возразил с некоторым сомнением варяжский темник.
– А может, они шли напрямик посуху, потому на берегу Боспора наши и не встречали никого, – размышлял вслух Огнеяр. – Не люблю такие неожиданности.
Ранним утром в один из укромных заливов земли Вифинии, где на пустынном ныне берегу возвышались лишь полуразрушенные строения монастыря, вошли, кутаясь в предутренний туман, варяжские лодьи. Тишину таинства рождения нового дня ничто не нарушало, даже однодревки русов, и те как-то особенно тихо ткнулись носами в песчаный берег. Около двух десятков больших морских лодий, которые не могли подойти к самому берегу, бросили якоря и качались на небольшой волне залива. Огнеяр, находившийся на лодье рядом с Ольгердом, вдруг тронул варяжского темника за плечо.
– Подай сигнал, чтобы воины твои пока не отходили от лодий.
– Отчего? – несколько удивился Ольгерд.
– Я посуху на конях отправил полусотню проверить, всё ли ладно на берегу, они должны дать добро на высадку. Кони у них резвые, пафлагонские, уже должны воротиться, – отвечал Огнеяр, вглядываясь в безмолвный берег.
– Ничего, – молвил варяг, – будем идти сторожко, вперёд дозорных отправим, как водиться, а коли…
– Вон они, скачут, да не сами по себе! – воскликнул старый мореход Буривей. Вдоль берега неслись во весь опор, рискуя сломать себе шеи на раскиданных тут и там валунах, обточенных морской волной, около десятка конных воинов. За ними с некоторой осторожностью, и потому немного отстав, мчалось множество чужих воев.
– Поможем братьям! – скомандовал хриплым темницким голосом Ольгерд, и его воины, что стояли возле вытащенных на песок однодревок, ринулись вдоль берега навстречу конникам Огнеяра. Зазвенели мечи, взвились в воздух лёгкие и злые стрелы, а в ближнем бою и сулицы, зарычали в боевом задоре воины. Падали на морской песок раненые и убитые, окропляя его и округлые камни горячей рудой-кровью, распалённые скачкой боевые кони грызли удила, храпели и ржали. А в это время грозные варяги Ольгерда и кияне Огнеяра быстро покидали свои лодьи и однодревки и устремлялись на подмогу.
Молодой десятник, без коня, с рассечённой щекой и кровоточащей резаной раной на руке, возбуждённый схваткой и погоней, предстал перед Ольгердом, докладывая отрывисто и резко.
– На фоковцев налетели нежданно…
– На кого? – переспросил Огнеяр.
– Ну, на воинов Фоки, много их. Мы уходить стали, за нами несколько конных сотен увязались, что пиявки. Сотник Медяник приказал мне с двумя десятками сюда лететь, а сам с остальными задержать погоню остался. – Десятник говорил, волнуясь, из ран его текла кровь, но он как будто и не замечал её, весь ещё живя смертельной схваткой.
– Перевяжите его, – кивнул Ольгерд стоящим рядом воинам и снова обратился к десятнику. – Откуда ведомо, что это воины патрикия Фоки?
– Так мы двоих их дозорных живыми взяли и допытали, а как сюда поверху продвигаться стали, так и наскочили на них. Там вверху весь берег занят, в боевые порядки уже выстроены. Нас они, видать, не ждали со стороны суши, потому и замешкались, – ответил десятник, равнодушно относясь к тому, что сотоварищи перевязывают ему раны.
– Что делать будем? – оборотился киевский полутемник к Ольгерду. – Похоже, ждут они нас.
– Там схроны наши, вся боевая добыча, за которую пролито столько крови, и что, теперь отдать её врагу? – упрямо тряхнул бритой головой варяг. Едва он договорил, как со стороны берега на русов двинулись стройные фаланги ромеев.
– Ятвяг, остаёшься в охране, в случае, если нас начнут охватывать с боков, лодьи уже должны быть на плаву, – коротко распорядился варяжский темник, надевая свой боевой шелом. И снова грянула жестокая сеча, в которой отчаянные русы вначале даже несколько потеснили превосходящие их во много раз силы, но на место изрубленных становились новые и новые, причём стараясь охватить русов с боков.
– Ольгерд, это западня, прикажи отходить, – прокричал сквозь лязг и скрежет битвы Огнеяр.
Затрубил рог, и русы, огрызаясь, как раненые хищники, стали отходить к своим лодьям. Но когда оказались на воде, вне досягаемости стрел и сулиц ромеев посреди залива, поняли, что западня гораздо крепче и хитрее, чем они думали.
У выхода из залива один за другим появились ромейские военные корабли и уже знакомые огненосные хеландии патрикия Феофана.
– Выходит, не случайно здесь Фокины дети-то оказались, – в раздумье молвил Огнеяр, взглянув на Ольгерда.
– Прав ты был, брат, нужно было уходить, как только твои конники доложили, а я за добычу уцепился, эх!
– Может, попробуем сейчас прорваться, пока не так много кораблей ворожьих собралось? – спросил Огнеяр, ощупывая сквозь кольчугу своё правое плечо, по которому вскользь прошёлся чужой клинок.
– В залив они не войдут, велики больно, тут им разворачиваться трудно, друг другу мешать станут. – резонно ответил на его слова старый Буривей. – Ждать темноты надо, а там попробуем по самой кромке у берега ускользнуть.
Ольгерд согласно кивнул.
К ночи ветер усилился, лодья Макоши в тёмном небесном океане то взлетала на облачных волнах, то ныряла в них, и тогда всё море и продуваемый ветром берег погружались в непроглядную тьму.
– За противником следить неустанно, – велел Ольгерд. – Всем ждать моего сигнала.
Перед рассветом с дромона, что стоял у края залива, различили в лучах вынырнувшей из облаков луны неясную тень у берега. Плеска вёсел не было слышно, только возбуждённое свежим ветром море с шумом набегало на каменистый берег. На всякий случай ромеи пустили несколько снарядов из кормовой баллисты. Послышался едва различимый в шуме прибоя треск, и в ответ в сторону дромона полетели, жужжа, как злые осы, зажигательные стрелы. Дромон не решился сняться с якоря, волны могли выбросить его на довольно близкий берег. Пришлось, оставаясь на якорях, швырять и швырять в темноту наугад каменные снаряды вперемешку с горшками, наполненными горючей смесью и горящими фитилями. Волны играли и дромонами и, тем более, легкими однодревками скифов. Обстрел с той и с другой стороны вёлся в основном наугад. То на лодьях варваров, то на дромоне возникали очаги пожара, которые освещали врагов, и тогда бой становился жёстче и беспощаднее. Но вот всё стихло, также нежданно, как и началось. В лучах восходящего светила ромеи узрели, что небольшой залив пуст, и только некие обломки выброшены посвежевшим ветром на берег, да догорала, завалившись на бок на мелководье, морская лодья россов, а со стороны Понта дымился ромейский дромон, что первым обнаружил в темноте двигающегося вдоль берега врага.
– Ну что, братья темники, – окинул мрачным взором старый князь своих ближайших соратников, чуть задержав тяжёлый взгляд на черноволосом осанистом Хасане, начальнике гургенцев и рыжеволосом, худощавом и подвижном Абреке, темнике алан, – погостили мы славно на земле ромейской, пора и домой ворочаться. Задача нам непростая выпала: собрался весь флот ромейский из моря Срединного и со всех островов, где какие суда были, и закупорили нам выход из Боспора, а с суши их армии многочисленные давят. Одних только воев сухопутных доместика Калокира, патрикия Фоки из Македонии и стратилата Фёдора из Фракиии около шестидесяти тысяч собрано. А нас в самом начале было около десяти тысяч, а после огня греческого, да боёв с фемными и императорскими армиями, осталось чуть более шести. Хочу услышать, кто и что думает, как нам из этого капкана вырываться.
Огнеяр отметил, что ещё несколько глубоких морщин на челе и ланитах прибавилось у князя к прежним на его немолодом лике.
– Обозлены ромеи весьма, – криво усмехнулся темник Горицвет, – думали, что пожгли нас хитростью, и дань великую в суме своей прочной сохранили, а оказалось, что огнём тем олядным суму свою сожгли, экономия-то боком вышла, вот и лютуют теперь.
– Всеми силами постараются похоронить нас тут и из ловушки не выпустить, ведь у нас другого пути, как через Боспор, нет. – мрачно кивнул основательный Притыка. – Не могут простить они такого позора, что мы десятью тысячами перепахали их великую и непобедимую ромейскую империю, что добрый пахарь заливной луг.
Многочисленные хоросы и свечи, щедро зажжённые в большом мраморном зале одной из богатых вилл какого-то гераклейского патрикия, освещали суровые лики темников.
– Не в том главная досада ромеев, что погромили мы их церкви да монастыри, братья темники, – веско молвил старый мореход Буривей своим охрипшим от морских ветров голосом, – у ромеев честь на десятом месте, а вот то, что убыток они небывалый потерпели, вот это им настоящая боль, в сердце саднящая и кровоточащая. Ведь я, как мореход, бывал тут с разными торговыми караванами много раз и ведаю, что богатства их несметные текли со всех судов приходящих и проходящих, ведь с каждого судёнышка налог берут, а мы им на три месяца жилу-то золотую отрубили!
– Мы им отрубили, а они теперь нам, – отозвался старший темник Веряга. – Окружили со всех сторон, и с каждым днём коло сжимают. Провизии осталось мало, да и людей…
– Людей мало-мало осталось, – подал голос темник Абрек, – а еда как раз много, коней на лодка брать нельзя, кушать надо, зачем ромея оставлять?
– Что скажешь, старый моряк, как нам лепше из западни ромейской уйти? – спросил князь своего главного лодейщика.
– Тут и думать нечего, прижаться надобно как можно ближе к берегу шуйскому и по мелководью уходить. Дромоны да хеландии, а тем паче триремы с биремами там не пройдут, больно мелей много, а на глубине силой пробиваться, осыпая их стрелами нашими, особенно зажигательными, их-то дромоны тоже из дерева. – степенно ответил старый жилистый, что просмоленный морской канат, Буривей.
Встал Ольгерд, варяжский темник, был он мрачен, как никогда прежде.
– Тут у нас беда случилась, не смогли мы пробиться к нашим запасам добычи, нежданно большие силы там патрикий Фока собрал, потому возвращаться считай, налегке будем. – Варяг помолчал.
– Хорошо, хоть сами из западни ушли, – проворчал Буривей.
– Из одной ушли, да в другую попали. Предлагаю использовать сие печальное событие для общей пользы. – Все военачальники со вниманием поглядели на предводителя Таврической тьмы. – Мы пойдём первыми на прорыв и уйдём прямо в море открытое, а княжеской дружине, пользуясь заварухой, уходить вдоль берега ошую, прижимаясь к самому берегу Царьградскому, как Буривей речёт.
Гургенский и аланский темник переглянулись, и о чём-то даже заспорили меж собой.
– Видно, не нравится конникам предложение варяжского темника, – шепнул Притыке Горицвет.
– А что, Ольгерд дело говорит, отвлечёт, сколько сможет, на себя флот ромейский, а мы тогда ринемся из западни! – послышались друг за другом сразу несколько одобрительных голосов.
– Тогда так, братья, сражаемся с войском ворожьим сухопутным, чтоб они не думали, что мы уходить собрались, а завтра, как свечереет, Ольгерд идёт на прорыв, и да поможет ему отец наш Перун. Наша же дружина быстро уходит по-над берегом шуйским, снося с пути своего оставшиеся на охране дромоны да хеландии. – завершил совет Игорь.
– Княже, тут мысль у меня есть, дозволь поделиться. – осторожно, чтобы не задеть княжеское самолюбие, молвил ладный, будто добрым греческим мастером изваянный полутемник.
– Реки, – всё так же кратко молвил Игорь, смерив своего бывшего начальника охороны слегка недоверчивым взглядом.
– Я вот что хотел предложить по нашему прорыву… – начал Огнеяр.
Кажется, все шестьдесят тысяч ромейского войска охватили полуколом оставшихся в живых после трёх месяцев сражений воинов князя Игоря. Вокруг лагеря россов по всем законам римско-византийского искусства были вырыты рвы с укреплёнными насыпями. Керкиты усиленными караулами обходили эти рвы и насыпи, особо часто перекликаясь в темноте, зная, как незаметно эти северные дьяволы могут передвигаться в ночи и проникать даже в укреплённые лагеря ромеев. А Понтийское море, несмотря на осеннюю ветреную погоду, бороздил весь грозный ромейский флот, особо у входа в Босфор, чтобы накрепко запереть отчаянных скифов и не дать ни одному из их кораблей уйти из западни. Почти никто в противоборствующих лагерях не спал в эту ночь, хотя изо всех сил старались притвориться спящими.
