Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 183 (всего у книги 331 страниц)
Морской поход
Лета 6449 (941), Киевщина
Кудесник Избор встал, как всегда, рано. В отличие от большинства содругов-волхвов, которые на лето перебирались из града на свои заимки в пущи да перелески, он и зимой обитал в глухом лесу – не лежала к городской жизни его чуткая душа. Лишь на большие праздники выходил он к людям из дремучего бора, оттого и прозвище имел Избор. Управившись с делами, печь растапливать не стал, всё равно скоро уходить, предстояло встретиться с Могуном. Да и в Киеве нужно побывать, что-то там затевает князь Игорь, – кузнецы да шорники заказы получают, лодейщики тоже ждут, не дождутся, когда весна придёт, им также приспели княжеские запросы на новые лодьи. Знать неспроста всё это, а он, Избор, хоть и лесной житель, да привык ведать обо всех делах. Ведь в Киев-град сходились не только торговые пути-дороги, но и вести с разных концов, а он, Избор, как сухая корка, напитывался теми слухами да событиями, чтобы потом, уединившись в лесной чаще, обдумывать их, раскладывая по невидимым полочкам, в строгом порядке причин их возникновения, значения и очерёдности. После этого он мог видеть, какие события – добрые или худые ждут людей впереди. Многое может понять и предугадать разум человеческий, коли он светел, чист и привык трудиться неустанно, соединяя все вести, полученные из разных концов великого мира.
Кудесник был росту среднего, плотен и кряжист, что твой дед лесовик, но подвижен и быстр, да и был он вовсе не дед, лет ему не более сорока, а может и того менее, в длинных, непокрытых шапкой волосах ни единой сединки. Очи внимательные, как у всех волхвов, с некой лукавой грустинкой, как у человека, который много ведает, да мало сказывает о том, что ему ведомо. Походка Избора была такой же быстрой, как и все его движения. Подтаявший за последние тёплые дни снег, превратившись за ночь в ледяной наст, ломался под ногами с громким сухим хрустом. Нежданно вернувшиеся вчера посланцы старухи-Зимы – крепкие морозы – снова сковали всё своими студёными перстами. Легко шагалось по знакомому до последнего кустика и пенька лесу. «Вот ещё немного повкушаю чистого да морозного, настоянного на хвое борового духу, и выйду к веси, что у самого Киева-града расположена и скоро с ним сольётся, пожалуй» – размышлял кудесник.
Вот уже и крайняя землянка, в которой живёт семья бражника, бывшего когда-то первым помощником у важного визанского купца, а потом пристрастившегося к греческому вину и постепенно потерявшему и крепкое подворье в граде недалеко от торжища, и работу, и всякое уважение людское. Имя нерадивого мужа истёрлось из людской памяти, и теперь никак, кроме Бражник, его никто не называл. Перебивался, где придётся, как рекут на торжище, «подай – принеси», жил с семьёй в землянке на самой киевской окраине. Жена его вначале пыталась вытащить мужа из пьянства, да постепенно и сама пристрастилась к хмельному зелью.
Проходя мимо землянки, волхв услышал жалобное подвывание куцехвостого пса.
– Странно, обычно эта животина просит у меня чего-нибудь поесть, а сегодня… – Избор остановился, взглянул на тощего стража, что, задрав морду, тоскливо завывал, и узрел в собачьих очах слёзы. – Непорядок, никак, беда стряслась… – Кудесник обошёл землянку и обратил внимание на волоковое окно, которое было не просто задвинуто, но ещё и оставшаяся щель заткнута грязной тряпицей. – В самом деле, похоже, беда стряслась, – взволновался Избор и толкнул дверь жилища. В лик ударило спёртым духом с сильным запахом гари. Неужто, пожар? – было первой мыслью, но огня он не увидел, да и пахнуло вовсе не жаром. Нехорошая догадка пронзила волхва, он бросился внутрь, уже не обращая внимания на столь резкий после чистого лесного духа смрад обители бражников, потому что почуял смерть. От этого ощущения всё тело, душа и разум кудесника вмиг собрались в единую чуткую цельность. Он осторожно передвигался в почти тёмной землянке, освещённой лишь распахнутой дверью, стараясь найти живую душу. Внутренним зраком ощущал он бездыханные человечьи тела, но в них не было живы: одно большое, ещё одно…вот поменьше, совсем маленькое… Он уже повернул обратно, когда ошую что-то словно кольнуло. Остановился, прикрыв ненужные сейчас очи. Показалось?.. Нет, чуть выше головы, кажется, что-то ещё пока живое… Избор хотел протянуть руку в то тёмное, где ещё теплилась жизнь, но неожиданно ощутил незримую преграду. Возникло понимание, что есть препятствие, которое он может преодолеть, сделав шаг и протянув руку, однако нечто неуловимое, но сущее, мешало ему это сделать… Жива тем временем тонкой струйкой истекала из маленького тельца, как последняя водица из опрокинутого жбана…
Знаки, знаки, порой так сложно даже знающему кудеснику их понять, а слишком знающим Избор себя не считал. Сколько длился сей бесконечный миг колебания, он не знал и, наконец, решился… Шагнул ошую и протянул руки вперёд и вверх. В этот миг под лопаткой опять кольнуло, темнота землянки будто развеялась. Избор узрел перед собой зимний лес, распахнутый бараний тулуп, лик мужа, искажённый нечеловеческим страхом, и тонкий длинный окровавленный нож… Видение исчезло, но некая тяжесть осталась, пока руки нащупывали маленькое тёплое ещё тело под кучей какого-то тряпья.
Оказавшись на улице, Избор разглядел то, что вынес из землянки вместе со старым женским кожушком, – это был малец лет четырёх с бледным бездыханным ликом, и кудесник тут же принялся приводить его в чувство, потому что жизни в теле угорельца почти не осталось.
Таврика
Дубовое кормило норовило вырваться из крепких рук, а ветер всё крепчал. Ещё немного – и лодию повлечёт прямо на острые камни, торчащие хищными зубьями из вспененной тёмной воды. Сильный порыв рванул парус, развернул мачту и ударил деревянной поперечиной в плечо. От этого толчка Ольгерд пошатнулся и… открыл очи. Кто-то настойчиво тряс его за плечо.
– Темник, вставай, слышишь? Посланцы от князя! – услышал он настойчивый голос старого морехода Буривея.
Сев на широкой лаве, варяжский темник огляделся, потирая дланями бритый лик.
– Огнеяр, ты откуда взялся? – удивлённо воззрился он на статного златовласого воя с синими очами. – Или сам князь здесь, раз начальник его личной охороны пожаловал? А ты говоришь, посланники, – бросил Ольгерд в сторону Буривея, живо накручивая онучи и натягивая сапоги.
– Князь в Киеве. А я действительно посланник, – отвечал Огнеяр, здороваясь за руку с подошедшим темником. – Я не при нём сейчас, князь меня из охороны в полутемники назначил, вроде как на повышение, – несколько печально улыбнулся Огнеяр, усаживаясь за стол по приглашению Ольгерда. В свои почти пять десятков лет Огнеяр был по-прежнему статен и красив: чистый лик, прямой нос, небесно-голубые очи. Плечи раздались ещё более, а в золотистых власах не видны были нити седины. Истинный богатырь! Не зря при князе столько лет главным охоронцем был. Что ж теперь сталось?
Варяжский темник и старый мореход Буривей поняли, что Огнеяр недоговаривает, но не выспрашивали, а прежде стали потчевать гостя разнообразной морской рыбой, вареной, жареной, да запечённой в тесте. Бывший начальник княжеской охороны, насытившись, поблагодарил и молвил:
– Князь велел передать, что в поход выступаем раньше оговоренного. И встреча нашим двум флотам назначена не у острова Березани в день Перуна, а на болгарском Русалочьем мысу в Семиков день.
– В Семиков день? Цево ж так рано, на целых полтора месяца выход перенесли! – с нескрываемой досадой воскликнул варяг, начиная «цокать», что говорило о его расстройстве.
– Ромейский флот и практически вся армия Империи ушли воевать в Срединное море, Царьград открыт. Князь полагает, если покажем сейчас силу свою, так, может, и воевать не придётся…
– Беда! – сокрушённо молвил варяжский воевода.
– Отчего беда-то? – не понял киевский посланник.
– Оттого цто лодьи великие и к прежнему сроку не успевали достроить, а к этому и подавно! – хлопнул рукой по столешнице Ольгерд.
– Так я не сам к тебе прибыл, со мной пять сотен воев, на трёх десятках лодий пришли. Многие не хуже твоих варягов топорами владеют, вот и наляжем вместе, для того к тебе и посланы, – попробовал успокоить Ольгерда киевский полутемник.
– За подмогу благодарствую, только всё равно не успеть! – тяжко вздохнул варяг. – За всё время успели построить лишь четыре десятка морских лодий, вернее, через седмицу-другую будет цетры полных десятка, – Ольгерд по обыкновению вместо «четыре» сказал «цетры».
– Отчего ж так вышло? – вскинул светлую бровь княжеский посланник.
– Оттого что понадеялись на хазар, а у них слово с делом расходятся, как земля с небом. Мало того, что лес нам поставили не в сроки, так ещё и сырой, а на сушку времени нет! – красноречиво развёл руками Ольгерд.
– Кроме того скоб, крюков, гвоздей, прочей медной да железной оснастки тоже нет в достатке, – добавил Буривей.
– Вот-вот. А сколько тут до Семикова дня осталось? – спохватился он. – А наймиты-то хазарские тоже ушли, я с них слово взял, чтоб к Перунову дню тут были. А теперь что прикажешь делать? Так что, беда! – опять покачал головой варяжский темник. – Ну, ладно, – махнул он дланью, – пойдём, пристроим твоих людей, и за работу! И хазарам срочную весть передам, чтоб сбирали воев. А что Царьград открыт, про то я и сам тоже думал…
Уже ночью, лёжа на широкой лаве в низком срубе варяжского темника, Огнеяр, несмотря на долгий речно-морской переход и тяжкий день, никак не мог уснуть. Ольгерд с Буривеем давно похрапывали под мягкими бараньими шкурами, а бывший начальник охороны перебирал в думах всяческие события. Вспомнилась и последняя размолвка с князем Игорем, когда Ольгерд вернулся один, без Моравского князя Олега. Игорь рассвирепел, отчего-то обвинил в том изведывателей, а когда Огнеяр вступился за них, князь вспылил и того более: «Ты охоронец мой или соглядатай? Не терплю, когда за мной в каждую щёлку подсматривают. Преданность князю на поле боя мечом доказывают, а не вынюхиванием по углам…» Горячая эллинская кровь взыграла в Огнеяре.
– Коли так, княже, дозволь в дружину уйти!
– Иди! – отвечал, насупив брови, Игорь. – И заметь, это твоё решение, а я, супротив воли, удерживать не стану!
Так Огнеяр стал полутемником.
Отчего – то вспомнился рассказ матери, как отец впервые пришёл в Киев, и был он тогда ромейским изведывателем Дорасеосом. А потом встретил его мать, Дивооку, страстно влюбился, женился на ней и стал киянином Божедаром. Так с эллинского переводится Дорасеос. Только недолгим было счастье, убили отца ромеи, и он, Огнеяр, родился уже сиротой. Благо, воспреемником и наставником стал богатырь Руяр, Свентовидов воин с самого Руяна. Погиб наречённый отец после Хвалисского похода в Волжской Булгарии. «Теперь и я против ромеев иду, хотя во мне часть греческой крови, чудно как-то, – подумалось полутемнику. – Хотя я всегда чуял себя только русичем…»
Вспомнилось, как именно здесь готовились они к Хвалисскому походу, вспомнился сотник Гроза и его тяжкая история потери, обретения и безвозвратного расставания с родным братом и своей прежней возлюбленной в чужой стране. Смерть многих побратимов на обратном пути под стенами Итиля, и весть о гибели Руяра… Больше четверти века прошло, а прошлое восставало, как живое.
Лишь под утро Огнеяр забылся тяжким сном. Но предаться долгому отдыху не пришлось:
– Слушай, Огнеяр, мне вот что пришло! – тряс его за плечо Ольгерд. – Я над нашим положением всё это время голову ломал, и вот что придумал! – молвил варяжский темник севшему на лаве княжескому посланнику. – Для морских лодий леса у нас мало, и он сырой. А вот для однодревок в самый раз! Их ведь всё одно горячей водой распаривать надо, чтоб на нужную ширину развернуть.
– И оснастки они самой малой требуют, – со знанием дела подхватил Буривей.
– За отпущенное нам время не один десятков однодревок настругать можем! – всё больше вдохновлялся Ольгерд. – А оставшимися досками борта нарастим.
– Что ж, на безрыбье, как говорится, и рак рыба, – потянувшись всем своим мощным телом, молвил Огнеяр. И, глянув в небольшое оконце сруба, добавил: – Вот уже и заря утренняя красу свою в Боспор пролила. Пора за топоры браться!
– Вот, гляди, Огнеяр, сию красавицу я головной выбрал! Княжеская ладья! – старый мореход похлопал широкой дланью по свежеосмоленному боку морской ладьи, стоящей у причала.
– Отчего именно эту? – вопросил полутемник, окидывая взглядом четыре десятка уже спущенных на воду больших судов и около пяти сотен однодревок. – Они вроде все одинаковы…
– А ты мог бы из сорока добрых коней выбрать лучшего? – лукаво прищурился Буривей.
– Само собой, кони все разные, двух одинаковых нет.
– Так и лодьи все разные! – просиял тёплой радостью мореход. – Тут тебе и работа мастеров, и дерево живое, из которого ладья рубится. Я за долгую жизнь свою столько их перевидал, столько кормил дланями перечувствовал, и никогда двух одинаковых не встречал! Все они для меня живые, как для тебя лошади, так-то, полутемник!
– А отчего ты сию ладью княжеской назвал, ведь на ней, как я разумею, темник Ольгерд пойдёт? – спросил Огнеяр, продолжая оглядывать готовый к выходу Таврийский флот.
– Так это пока, а как соединимся с Киевской дружиной, то княжеской станет! – с гордостью молвил главный лодейщик.
– Постой! – повернулся к нему Огнеяр. – А как хазарские наймиты на однодревках пойдут, их же ранее мыслили на морских ладьях везти?
– О том мы с Ольгердом уже думали, – спокойно отвечал Буривей. – Часть гургенцев грести умеют, часть мы подучили, доходчиво поясняя, что от сего умения их жизни в море зависят, ну а уже самых неспособных на морские ладьи погрузим.
В это время подоспел озабоченный Ольгерд.
– Црез три дня выходить надо, а хазар до сих пор нет, союзнички хреновы! Я хазарским военачальникам сразу, как Огнеяр прибыл, передал, что сроки выхода сдвигаются, обещали быть вовремя. И никого нет, ни алан, ни гургенцев! Что делать?
– Три дня ещё есть, – пожал плечами невозмутимый Буривей. И Огнеяр согласился с ним.
Однако и через три дня хазарские воины не прибыли, пришла только весть, что они уже в пути и вот-вот будут.
Ольгерд ярился, Огнеяр предлагал выходить самим, когда наймиты, наконец, прибыли. В итоге, пока собирались-рядились, всё распределяли и грузили почти на ходу, Таврийский флот вышел из Корчева с опозданием на седмицу.
– Ничего, – успокаивал Буривей, – князь нас на Русалочьем мысу подождёт, взгреет, конечно, как следует, но то за дело. Потом взойдёт на свою княжескую ладью, и сердце его смягчится.
– Ни в Сурож, ни в Корсунь, никуда не заходим, идём прямиком на Русалочий мыс, – мрачно повелел Ольгерд главному мореходу, стоя на носу головной княжеской лодии.
Одесную и ошую от неё вышли быстрые однодревки дозорной сотни из опытных в морском деле варягов и нурман ватаги Ольгерда. Несколько морских лодий были под началом Огнеяра, за которым шли киевские и хазарские однодревки. Строптивых алан с их военачальником Абреком взял Ольгерд. Благо, дул попутный ветер, и Таврийский флот борзо плыл на заход, развернув паруса.
– За морские ветры да течения, темник, не беспокойся, у меня завсегда с ними согласие, – заверил Буривей. – А вот сухопутным людям рыбы нынче порадуются…
Значение слов старого морехода стало понятным только в открытом море. Пока шли вдоль Таврики, жители гор и степей, не бывавшие прежде в дальних морских походах, с великим интересом глядели на проплывающие мимо берега, малые грады и селения. Однако когда прошли мыс, который греки называют Форос Херсонесский, головная ладья Ольгерда отвернула от надёжного берега, где можно всегда укрыться в случае непогоды, и направилась прямо в бескрайнюю морскую даль. За ней потянулись остальные суда.
Уже третий день, как Киевская дружина стояла в заливе близ выдающегося в море Русалочьего мыса. Его скалистые берега возвышались над морем, порой образуя то причудливые золотисто-красные колонны, то некие подобия замков, изрезанных ходами пещер. А всё пространство между ними было покрыто пышными зарослями старых дубов.
Местные бают сказы о том, что прежде тут водились настоящие русалки, которые завлекали легковерных мореходов и купцов, идущих с товарами на Царьград и обратно, и губили их на этих скалах и в пещерах, оттого утёсы обагрены кровью сих многих жертв.
Дружина Игоря старым байкам не верила, и расположилась у мыса, где был удобный залив для судов, водилось огромное число птиц и всякой живности, зато мало кого встречалось из людей.
Третий день князь поджидал флот Ольгерда из Таврики, но море оставалось спокойным, если не считать рыбацких лодок да проходящих мимо широкобоких купеческих посудин.
– Сидим тут, на мысу, как прыщи на носу! – ворчал могучий старший темник Веряга, вглядываясь в окоём изумрудного моря. – Вся Болгария уж, поди, ведает, где мы и сколько нас.
– Да уж, что по морю, что посуху до Царьграда весть скорей долетит, чем мы там окажемся… – согласно кивнул основательный Притыка.
Игорь искоса глянул на темников, но промолчал. На душе и так кошки скребли, оттого что Ольгерд с Огнеяром не объявились к оговоренному сроку. Сколько их ещё ждать? Драгоценное время уходит, время нежданного и лихого появления Киевской дружины пред вратами Царьграда.
Минуло ещё два дня.
– А, может, они, зная, что опаздывают, пошли прямиком к Царьграду? – высказал мнение Веряга. – Что Ольгерд, что Буривей, мореходы добрые, может, они нас там уже давно дожидаются?
– Точно! – пробасил Притыка.
Все взоры обратились к князю.
– Завтра на рассвете снимаемся, – решил Игорь.
Утром местные рыбаки удивлённо взирали на опустевший вдруг мыс, как будто всю грозную дружину русов, и в самом деле, за одну ночь неведомо куда подевали коварные русалки.
Через день русские лодьи пришли к Царьграду. Однако Таврийского флота и здесь не оказалось. Не заходя в Суд, Игорь велел бросить якоря в Галате, прямо напротив башни Кентенарий, за которой начинался византийский акрополь с царскими дворцами и церквями, ограждёнными неприступными тройными стенами. Во время похода Олега Вещего греки натянули между башнями цепь, преградив русам вход в залив. Теперь вход в Золотой Рог был свободен, как и весь пролив Босфор, называемый греками Стеноном. Греческий флот и армия отсутствовали. Пара сторожевых дромонов у Фаросского маяка перед входом в Босфор не осмелились чинить препятствия моноксилам россов, и однодревки легко обошли их по мелководью. Однако Игорь пришёл только частью дружины, да и не хотелось ему вступать в битву.
– Будем ждать Ольгерда здесь, – распорядился князь. – А греки может, за это время надумают решить вопрос с данью. Отправь к Роману посланников, – повелел он Веряге.
Когда берег растаял в дымке, и море подступило со всех сторон, лики многих воинов Таврийского флота отразили внутреннюю тревогу, а иных объял откровенный страх, от которого расширяются зрачки, бледнеет кожа и выступает холодный пот.
– Откуда этот старый шайтан знает, куда нам плыть, если везде только вода? – с опаской спросил один из сотников Абрека. Тот лишь пожал плечами. Его занимало иное: если, как сказали урусы и хазары, в граде Константина нет войска, значит, его можно легко пограбить, и это предвкушение лёгкой богатой добычи скрашивало опасный путь. А волны, значительно окрепшие вдали от берега, даже большие морские суда, словно игрушечные, вздымали и обрушивали вниз, так что, мнилось, лодья уже не сможет выбраться из этого зыбкого мокрого водяного оврага. А уж лёгкие однодревки швыряло, будто мелкие щепки, и этому верчению, вздыманию и уханью вниз не виделось ни конца, ни края. То один, то другой воин, позеленев ликом, перегибался через борт и извергал из себя съеденное накануне.
– Ну вот, ещё не началось настоящее плаванье, а они уже рыбу кормить принялись, – поглядывая на мучимых морской болезнью воинов, – добродушно ворчал лодейщик.
Медленная и неумолимая пытка продолжалась три дня и три ночи.
– Почему мы не встретили за всё это время ни единого паруса? – спросил встревоженный темник гургенцев, также находящийся со своими охоронцами на лодье варяга.
– Оттого, уважаемый Хасан, что мы идём напрямик через море, куда иные заплывать не рискуют, – ответил на тюркском старший лодейщик.
– А вы, урусы, отчего рискуете? – поднял смоляную бровь гургенец.
– Мы не рискуем, мы просто своё море знаем, оттого оно и зовётся Русским, как ваше Гургенским, – снова кратко ответствовал старый мореход. Хасан с удивлением глядел, как Буривей, стоя на широко расставленных ногах, старается поймать в некое хитроумное приспособление с серебряным зеркальцем солнечный луч. Он долго колдовал с этим странным устройством, затем, обернувшись к варяжскому воеводе, удовлетворённо кивнул:
– Верно идём!
Измученные качкой исмаилиты бросали на варягов косые взоры, не представляя, как обычный человек, не могучий Дэв или Святой Дух – Рух аль-Куддус, может не испытывать страха перед этой ужасной водной бездной, плывя по ней в утлых ненадёжных судёнышках.
– А если солнца не будет, как ты узнаешь направление? – настороженно вопросил Хасан.
– У нас есть Солнечный камень, – загадочно улыбнулся Буривей.
Только на четвёртый день дозорные увидели землю.
Пока подтягивался караван, шустрые лодии направились к берегу и вскоре вернулись с известием, что впереди раскинулась земля Болгарская, а, точнее Русалочий мыс.
– Верно шли мы по Хорсу лучезарному да звёздам Велесовым, слава им! – удовлетворённо молвил старый мореход. – Прямо к искомой точке вывели.
Разменявший восьмой десяток лет византийский император Роман Лакапин, худощавый муж среднего роста с тёмными очами и большим крючковатым носом, что говорило о его армянском происхождении, находясь с верными телохранителями на обзорной площадке одного из дворцов, глядел на стоящие на якоре у входа в Золотой Рог моноксилы северных варваров. Крепкая память самодержца извлекала из своих необъятных хранилищ многие картины морских сражений. Ведь до того, как получить императорскую корону, Роман был друнгарием ромейского флота, самолично разрабатывал стратегию и тактику этих сражений и до сих пор помнил в деталях каждое из них.
Широкие ладони императора, не свойственные для столь высокородной особы, держались за узорчатые деревянные перила беседки-ротонды, вознесённой над крышей дворца. Когда Роман восходил сюда, и очам открывался зелёный водный простор Босфора, то старому императору казалось, что он, друнгарий Лакапин, снова на мостике главного дромона устремляется в новый поход.
Да, если бы у него был сейчас флот, он показал бы варварам на их утлых судёнышках, что такое настоящий морской бой! Но флот далеко, как и армия, а северные скифы, вот они. Нужно что-то делать, а что можно предпринять, не имея кораблей? Уж которую ночь император проводит без сна, а решения всё нет. «Давай, Роман, думай! Выход есть всегда! – подбадривал себя самодержец. – Вспомни, когда тебе было легко? Когда ты, сын простого армянского крестьянина из Лакапы, пошёл служить в армию своей фемы Ликинд, ты был вообще никто, и мог погибнуть в любой из бесчисленных схваток. Но ты не погиб, потому что хорошо усвоил уроки отца, которого все называли не по имени – Феофилакт, а только прозвищем «Авастакт», что значит «Невыносимый». Связав унаследованные от отца упрямство и настойчивость с природной крестьянской смекалкой и острым умом, ты получил превосходное оружие для прокладывания пути наверх. Сначала комит банда, потом друнгарий, начальник фемной армии, а затем и стратигос одного из крупнейших греческих островов Самоса. Путь, почти невероятный для сына простого крестьянина. Когда-то твой отец отличился тем, что спас на поле боя императора Василия Македонянина и был зачислен в его гвардию. Однако ты, Роман из Лакапы, смог достичь самой вершины власти и могущества, став ромейским императором!
Двадцать два года тому назад ты вошёл со своим флотом в гавань Вуколеон и взял власть в империи, которая погрязла в склоках и придворных интригах. Женил четырнадцатилетнего наследника Константина Седьмого на своей дочери Елене, став василеопатером, а мать наследника Зою, которая попыталась тебя отравить, постриг в монахини и сослал в дальний монастырь. После этого уже не составляло труда объяснить юному императору, что в его возрасте сложно удержать в повиновении империю и её бесчисленных врагов, и лучше опереться на опытное и теперь уже родственное плечо. Всего год спустя ты, Роман, стал кесарем-соправителем и был коронован патриархом Николаем. Потом ты сделал своими соправителями троих сыновей и внука, а четвёртого сына, Феофилакта, названного в честь отца, возвёл в сан патриарха, ему тогда было всего двадцать четыре года!
Сколько сил ушло на эту борьбу, сколько тайных и явных врагов пришлось отправить в мир иной, чтобы избежать подобной участи самому. Ты, Роман Лакапин, воссоздал армию и флот и тем укрепил империю, женил болгарского царя Петра на своей внучке Марии и сделал непокорных прежде мисян послушными, освободив силы для борьбы с халифатом в Малой Азии. Казалось бы, теперь, к старости, можно и передохнуть, насладиться достигнутыми плодами. Но всё испортили скифы Ингоря, который хочет, чтобы ты заплатил ему дань. А это значит, не только опустошить казну, но и признать себя ниже по статусу. Да, ты платишь Болгарии, но эти средства расписаны, как содержание царицы Марии. Но отчего ты должен платить дань Ингорю? – спрашивал сам себя Роман.
– Великий император! – с поклоном обратился дюжий охоронец. – К тебе тайный архистратигос с посланием!
– Зови!
В ротонду поднялся начальник канцелярии всех тайных дел и посланий. Нездоровый лик его был встревожен.
– Великий во Христе василевс! – сразу начал он. – Стратигос Херсонеса передал срочное донесение, что мимо него проследовал русский флот из Корчева в количестве четырёх десятков больших и около пяти сотен малых судов, которые взяли курс на полуденный заход. Похоже, идёт подмога Ингорю, как ранее об их подготовке и предупреждал стратигос!
Император огладил бороду, окрашенную, как и волосы, в тёмный цвет, чтобы не была видна седина.
– Вели срочно собрать совет соправителей и городских военачальников! – распорядился он, и устало опустился на мраморную скамью, погрузившись в невесёлые думы.
– Все уже собрались, Светлейший! – спустя время прервал размышления императора знакомый молодой голос. Роман поднял глаза и увидел Василия Нофа, своего внебрачного сына. Двадцатилетний юноша был красив и статен, весь в свою мать-болгарку, бывшую некогда его, Романа, любимой наложницей. Из-за этого император не стал отказываться от сына, оставил при дворце. Однако дабы оградить себя от возможных неприятностей, велел ещё в детстве кастрировать Василия. Мальчик рос разумным и смышлёным, Роман был доволен им, и потому недавно пожаловал ему чин протовестиария при зяте и соправителе Константине Седьмом. Ещё раз окинув взором море, император поднялся и стал спускаться вниз вслед за верными охоронцами, а Василий предупредительно поддерживал своего высокородного отца за локоть.
Оставив охрану у входа, Роман Лакапин вошёл в зал из светлого пафлагонского мрамора с широкими окнами, через которые вливался морской воздух, не столько прохладный, сколько пахнущий тиной и рыбой, но который нравился императору. Здесь было не так жарко, как на смотровой площадке.
За столом из розового мрамора справа от императорского кресла-трона сидели двое его сыновей – Стефан и Константин. Третьим был его внук Роман, четвёртым сидел наследник Константин Седьмой. Место в торце стола занимал ещё один сын Феофилакт, в полном патриаршеском облачении. Напротив соправителей сидели оставшиеся в городе военачальники, среди которых патрикий Феофан. Рядом с ним константинопольский эпарх о чём-то негромко переговаривался с друнгарием виглы и тагматархом императорской гвардии. Последним сидел начальник Секретной Стражи с нездоровым румянцем на щеках.
С появлением императора все, кроме соправителей и патриарха, встали со своих мест и замерли в почтительном поклоне.
Придерживая край длинного пурпурного виссона, Роман уселся на своё место и мановением руки позволил присутствующим сесть.
Это был уже второй большой совет в императорском дворце. Первый прошёл несколько дней назад, когда мисяне только предупредили о подходе врага, и тогда были приняты некоторые предварительные решения. Сейчас же следовало незамедлительно принять какие-то новые меры противодействия.
– На помощь Ингорю идёт флот из Киммерийского Босфора, сообщение херсонесского стратига. Через несколько дней он будет здесь! – молвил, блеснув очами, император. – И тогда численность россов увеличится вдвое, а это около тысячи моноксил и десяти тысяч воинов!
– Это коварный дьявол посылает нам новое испытание! – отозвался молодой патриарх. Роман с тоской поглядел на него. Он знал, что возведённый с таким трудом на патриарший престол Феофилакт, несмотря на возраст Христа, своим духовно-пастырским обязанностям предпочитал лошадей и буквально дневал и ночевал на конюшне, выстроенной по его указу прямо за Великой церковью. Роману казалось, что даже сейчас под патриаршей рясой Феофилакт прячет мешочки с изюмом и сушеными фигами для своих любимцев, и от него пахнет лошадиным потом.
– Когда россы приходили при моём отце, он закрыл Золотой Рог цепью, может, удастся её быстро отремонтировать? – предложил Константин Седьмой. Красивый собой, широкоплечий муж тридцати шести лет, со светлой кожей, он разительно отличался от Лакапинов и внешностью, и характером. Был покладист, общителен, не чурался самолично решать всякие дела, и константинопольцы его обожали. И хотя он немало времени проводил с Фоефилактом на скачках и охоте, любил также разные науки, – историю, философию, риторику, живопись. И везде раздавал советы: наставлял и каменотёсов, и плотников, и среброделов, и железоделов; при строительстве кораблей он распоряжался, из каких брёвен делать запоры и стыки и как подгонять их одно к другому. Все слушали, благодарили, да и кто станет возражать самому императору-соправителю? Только Роман знал, что советы эти далеко не всегда верны, и что приходят они Константину на язык, когда он навеселе после кубка-другого вина, а такое состояние у него почти всегда.
– Цепь давно обросла и заржавела, а механизмы испортились, они не подлежат восстановлению, – обронил Роман.
Остальные Лакапины сидели молча. «Как жаль, что уж десять лет, как Господь призвал к себе старшего сына Христофора, вот на кого можно было положиться, с кем посоветоваться!» – тоскливо подумалось императору.
