Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 175 (всего у книги 331 страниц)

Олег ошеломлённо оглядывался на говоривших, слушая их и окончательно теряясь. Уж этого он никак не ожидал, что у славного Олега Вещего нет даже последнего прибежища.

– Вот тебе и посетил могилу отца! – в отчаянии воскликнул воевода. – Выходит, никто точно не ведает, где она?

Тиун только пожал широкими раменами.

Долго в эту ночь не мог уснуть Олег на добром ложе. «Кто же мне может рассказать правду, которую, похоже, скрывает и тётка Ефанда, и бывший воевода Руяр, так толком и не рассказавший тогда за столом в гриднице Игоря, как ушёл из жизни Ольг Вещий. Наверное, стоит разыскать кого-то из тех, кто может сие знать, – рассуждал, ворочаясь от бессонницы, бывший киевский воевода. – Пожалуй, лепше всего ведает тот, кто у отца отвечал за тайную службу в Новгородчине. Купец Сивер! – возникла нежданная мысль. – Вот кого надобно разыскать, если он, жив, конечно…».

Однако и это оказалось не таким простым делом. Расспрашивая о Сивере тиуна, купцов и военачальников, Олег узнал, что тот промыслом купеческим уже давно не занимается, а где находится ныне, толком никто и не ведает.

В расстройстве бродил по новгородскому торжищу воевода со своими охоронцами, – похоже, глава бывшей тайной службы его отца исчез тихо и бесследно, как и подобает изведывателю. Олег тяжко вздохнул и пошёл к выходу.

Уже когда садились на коней, рядом с воеводой возник муж невзрачной наружности в простом одеянии подсобника какого-нибудь купца или ремесленника.

– Тот, кого ищет Киевский воевода, готов с ним встретиться. Коли не раздумал, пошли со мной, но охоронцев тут оставь, – проговорил незнакомый муж, как бы ни к кому не обращаясь и не глядя на воеводу. Незнакомец отошёл в сторону от коновязи, разглядывая овёс в лыковых мешках, и со знанием дела стал вести с продавцом разговор о цене за куль. Несколько опешивший Олег незаметно огляделся, ему показалось на миг, что он снова в изведывательском деле, как там, в Искоростени, и где-то совсем рядом находятся Кулпей и Ерофей.

Однако колебался Олег недолго. Молвив что-то охоронцам, он спешился и пошёл к неизвестному мужу в простом одеянии. Тот и на этот раз даже не глянул в его сторону, а повернувшись, зашагал прочь. Воевода последовал за ним.

В обширном дворе, куда он вошёл за невзрачным мужем, за простым столом никого не было, но стояли яства и кувшины с питьём. Здесь видно собирались полдничать.

– Здравия тебе, воевода Олег, сын Олега Вещего! – Услышал киевский гость негромкий голос сзади. Он обернулся и в тени кустов узрел сидящего в кресле из плетёной лозы…Сивера, того самого Сивера, которого уже и не чаял отыскать. Старик сухой и седой, но с ясными порядком выцветшими очами, глядел на него и по-доброму улыбался.

– Иди сюда, сынок, давай обнимемся, когда ж мы с тобой виделись в последний раз? Ты, рекут, меня разыскивал? Порадовал старика тем, что помнишь, не забыл, вернувшись в родные места. – Сивер с некоторым трудом встал и обнял подошедшего воеводу, потом, опираясь на крепкое плечо Олега, прошёл с ним к столу. Они уселись друг напротив друга. «Прошло всего чуть более десятка лет, а он так постарел», – подумал про себя Олег. Будто узрев в очах гостя его мысли, старый изведыватель молвил.

– Как князь Ингард упразднил нашу службу, так я без дела, что твой конь обозный, быстро сдал, ведь у нас, содругов твоего отца по Тайной службе, в ней весь смысл жизни был…

– Э, дядька Сивер, – устало улыбнулся Олег, – меня ведь отец тоже немного в тайны службы своей посвятил, и работник твой всё сделал по правилам.

– Не спорю, обучение сей муж проходил под рукой моей, хватка есть, да помогает мне, старику, дожить свой век, и только. А, ты по какому важному делу послан, или это тайна княжеская? Если так, то молчи, понимаю.

– Да нет, я проститься приехал с родными местами да могилами, а вот отцовской найти не могу, думал ты, дядька Сивер, мне поможешь, – ответил, наливая душистого медового кваса себе и старику воевода. Запах и вкус напитка тут же окунул его в прошлое, вспомнилось, как лихо тогда Сивер со Скоморохом сватали Прекрасу в Выбутовской веси на реке Великой, и как она, молодая да ладная, подносила им квас. Душа как-то оттаяла, то ли от того, что перед ним снова сидел соратник отца, то ли от самих волнующих душу воспоминаний. Он не стал противиться тёплым чувствам и рассказал старику более, нежели собирался, – и о том, как вышла у них с Игорем схватка, и как вдруг явился им рассерженный отец, и о своём скором отъезде в далёкую Моравию. Сивер слушал внимательно, очи его были серьёзны, словно и не было груза лет на его худых старческих плечах. Воевода знал, как ценил Сивера его отец и как ему доверял, и оттого ещё более ему захотелось наконец-то рассказать всё, что собралось тяжкого на душе. Поделился и мыслями о брате Андрее, который непонятно отчего осторожничал в начале их беседы в Изборске, а потом так уязвил, что едва до кровопролития не дошло.

– Для нас, местных, в том загадки никакой нет, – начал с последнего Сивер. – Высокомерен и горд твой брат, точь-в-точь как его отец Вадим Храбрый. Потому для него важна не только удача в деле купеческом да барыш, а более того главенство среди купцов и бояр местных.

– Дядька Сивер, а ты знал Вадима Храброго? – спросил Олег.

– Молод я тогда был, но добре мог в любую нужную для дела шкуру влезть. Вот и стал немым, чуток умом не здравым, зато дешёвым работником в тереме посадника Вадима, который вместе с конунгом Олафом Жестоким вознамерились убить князя Рарога и отца твоего воеводу Ольга, да захватить власть в Новой Ладоге и в Нов-граде, чтобы подчинить себе все богатства Северной Словении. Поскольку на убогого работника никто из важных особ внимания не обращал, про коварные планы заговорщиков я всё и выведал. А ведомо ли тебе, что брат твой Андрей, да и ты сам, на свет появились благодаря стараниям Ефанды, сестры отца твоего? – вдруг совсем о другом спросил Сивер. – Велина-то никак дитя выносить не могла, сбрасывала плод через два месяца. Вот ей и посоветовали к Ефанде обратиться. Она излечила твою мать, и роды принимать сама в Нов-град приехала. Тут как раз заваруха с восстанием и случилась. Андрей родился, а Вадима не стало. Ну, а тебя Велина уже благополучно родила.

– Нет, того я не ведал. Знал, что мать моя была в сговоре с людьми пастора Энгельштайна, замыслившими убийство князя Рарога, а отец мой и тётка Ефанда им в том помешали, и за это мать всю жизнь тётку Ефанду иначе как ведьмой не называла. А отца то любила, то ненавидела, даже не знаю, чего больше.

– Вот, видишь, сынок, как перевязаны меж собою смерть и жизнь, любовь и ненависть, так что никогда их порознь не уразумеешь. – Так же неожиданно старик вернулся к разговору об Андрее. – Твой брат ныне идёт по пути своего отца, жаждет славы и власти. Сблизился с новым тиуном Новгородским, вокруг него стало собираться достаточно люда влиятельного, который желает видеть Андрея чуть ли не князем, а само княжество Новгородское снова отдельным от остальной Руси. Потому и испугался твой брат, что о том ведомо стало в Киеве, и прибыл ты неспроста, а по велению княжескому. А как понял, что ты уже не воевода князя, а вроде как изгой, так и возрадовался и изгаляться над тобой стал от всей души.

– А, правда, что отец мой погибал на глазах у всех, а потом вдруг живым оказывался, или это досужие басни людские? – Загорелись живым любопытством очи воеводы, невольно перенявшего у собеседника манеру неожиданно менять направление беседы, что своенравный Волхов течение своё по весне.

– Правда или нет, думай сам. Скажу только, что у конунга Олафа очи были, что серебряные дирхемы, когда он увидел твоего отца живым и здоровым, да ещё и во главе княжеской дружины. Он ведь знал, что Хвитрбарт из Приладожья, как викинги называли твоего отца, погиб от удара меча на драккаре хёвдинга Лодинбьёрна, рухнул за борт и тут же утонул. Сам Лодинбьёрн о том рассказал, и воины его подтвердили, и вдруг…

– Выходит, отец, прожив столь сложную, необычную жизнь, ушёл так же загадочно и волшебно?! – невольно воскликнул Олег.

– Что сказать, воевода, непростой был твой отец, ох, непростой! Знаешь, сколько тут на родине, особенно в Приладожье, о нём легенд да воспоминаний ходит, и уже не понять, где правда, где вымысел людской. Как он чуял засады ворожьи, как из схваток смертельных живым выходил, когда все его уже погибшим считали. Такие люди, как твой отец, не умирают в одночасье, а силой своей внутренней продолжают жить с нами незримо, потому и смерть их привязать к какому-то определённому погребалищу невозможно. Одно скажу, дыма без огня не бывает. Коль народ сказывает, знать была причина и были чудеса в его жизни, которые нам, обычным людям, пояснить трудно. А коли так, то отец сам тебе верный знак подаст, когда надобно будет, вот в этом я не сомневаюсь.

– Бывают знаки, да ещё какие! – невольно вздохнул Олег. – Только мне непременно нужно увидеть и потрогать могильный камень на погребалище, чтобы я мог там помолиться и спросить отца о сокровенном… – понурил голову бывший воевода.

– Хм, – глубоко задумался старый изведыватель, потом что-то решив, посветлел ликом. – Коли тебе место нужно, что свяжет тебя с душой отца, да к тому ж, чтобы рукой прикоснуться, весомое и зримое, то езжай в Приладожье! Там каждый укажет тебе курган, рядом с которым растёт вяз, а на вершине кургана камень, на котором рукой твоего отца высечена древняя кельтская руна. Там захоронены твои дед, бабка и прабабка по отцовской линии. Езжай, сынок, там точно сможешь ощутить связь с душой отца и задать ему свои вопросы…

На следующее утро отправился Олег со своим небольшим отрядом в Приладожье. Расспросив у местных стариков дорогу, подъехал к родовому кургану, у подножья которого рос высокий вяз. Здесь, под большим замшелым диким камнем с выбитым кельтским крестом, как подтвердили местные старожилы, лежат родичи отца и даже, может, он сам, – удивительный человек, которого ему так не хватало в детстве, и вот теперь не хватает снова. Олег осторожно тронул своей натруженной от рукояти меча дланью зеленоватый камень и ему почудилось исходящее тепло, как будто он коснулся чего-то живого.

Долго сидел у того могильного камня воевода и уста шептали что-то, хотя слова звучали где-то глубоко, наверное, в самой душе. Как простой язычник и христианин одновременно, он говорил с камнем или с душами тех, кто лежал под ним, и странная та беседа заставляла очи влажнеть, а душа испытывала трепетание.

– Я знаю, чувствую, я твой сын, – шептал Ольг, – я докажу это тебе и себе всей своей жизнью…

Только вечерний холод и наступившие сумерки прервали долгий сей разговор, и на омытой чистой слезой душе стало легко, оттого что сын понял: где бы ни был его отец, теперь сие значения не имеет, потому что говорить с ним он будет всегда.

Глава пятая
Уход Ефанды

Лета 6422 (914)

Едва за стременным Зимородом закрылась дверь её горенки, как старая ворожея принялась творить волшбу. Поставив серебряную чару с водой и положив рядом старый пояс Олега Вещего, она попросила зерцало показать ей сына. Ефанда сразу ощутила его горячую, застилающую разум ярость, попыталась остановить его, но неукротимая злоба была сильнее. Вот уже блеснули извлечённые Игорем и Олегом клинки, сердце матери рванулось из груди, словно хотело собой заслонить беду, а потом сжалось и едва не остановилось, а может и остановилось, словно пронзённое безжалостным остриём отточенного железа. Однако в самый последний миг ощутило откуда-то со стороны тёплую волну света и доброты. Сердце с трудом ожило, трепыхнулось раз-другой, ещё не готовое забиться в прежнем ритме, но тут появилось ещё нечто, полыхнувшее ярко и мощно, озарив и схватившихся за клинки противников, и даже её, Ефанду…

– Благодарю тебя, братец… – ворожея опустилась на ложе, силы почти покинули её. – Благодарю за помощь, – прошептала она одними устами и мягко погрузилась в забытьё.

Очнувшись, Ефанда медленно и с трудом поднялась на ложе, потом долго сидела в раздумье, по привычке перебирая чуткими морщинистыми руками свои деревянные пластинки с огамическими рунами. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тихо скрипнула дверь и в горницу снова осторожно вошёл стременной.

– Они живы? – вскинула пронзительные зелёные очи ворожея.

– Да, мать-Ефанда, оба живы, – ответил Зимород.

– Благодарю тебя, Зимородушка, всем сердцем и всей душой материнской, – молвила старая ворожея, и всегда твёрдый голос её дрогнул. Стременной кивнул и так же тихо вышел, притворив за собой дверь. А она снова прошептала, глядя, будто сквозь бревенчатые стены: – И вам, братья-волхвы Могун и Велесдар, благодарность моя, и тебе, братец Ольг, за спасение деток наших… Только нынче-то мы их спасли, а что завтра?

Сам собой вспомнился последний разговор с братом в Приладожье.

– Как же, братец, ты вдруг хочешь уйти? Что, боярам и темникам своим ничего не скажешь? Игорю напутствие не дашь и поддержки своей не оставишь? – вопрошала она Ольга.

– Ефандушка, мы своей заботой об Игоре только хуже ему делаем, ведь ему уже под сорок, а он всё при мне, как подмастерье у рукомысленника. И ему, и мне своим путём давно уже идти надобно! Чую, что каждый день княжения крадёт мои волховские дни, а я того не могу допустить более, каждому своя стезя в служении Роду Всевышнему. Да что я тебе толкую, сама то лепше меня ведаешь.

– Что ж, братец, будь по-твоему. Только отчего непременно говорить, что ты погиб? Для Игоря такой удар будет, да и содруги твои захотят узнать, кто в кончине князя виновен, и убийце тому отомстить. Отчего не объявить о твоём уходе в волховское служение?

– Нет, сестрица, Игорь не будет себя чувствовать вольно, зная, что я жив. Всё, решено, отныне единым князем великой нашей Руси, о которой ещё дед его мыслил, а отец тот замысел на деле стал творить, есть Игорь Рарогович. А насчёт ухода… Зачем что-то придумывать, я ведь уже дважды во сне гинул, и всё от укуса чёрной змеи, и волхвы смерть насильственную предсказали. Вот пусть так и будет, а уж как, да что приключилось, то людская молва сама красно придумает, – едва заметно улыбнулся Ольг своими зелёными очами. – Игоря извести сразу, чтоб понял, сам он отныне за Русь в ответе. А Олег-младший всегда ему в помощь будет. Я же пока Приладожье наше родимое проведаю, погребальный курган отца с матерью, а там боги и пращуры путь укажут…

Тогда ни брату, ни ей и не думалось даже, что меж Олегом и Игорем что-то недоброе произойти может, а вот теперь… Да тут ещё Ольга, невестушка…. Ведь и собой пригожа, и умом вышла, а не легло материнское сердце к ней как-то сразу, и время той неприязни не растопило, а наоборот…

Может, в глубинах памяти, как давно утонувший и заиленный камень на дне, лежали воспоминания из детства, когда она испытывала такие же непонятные и тревожные чувства. Ефанде ясно увиделось, как старший брат, нарядившись в новую льняную рубаху с расшитым воротом, глядится в кадку с дождевой водой. Вон и порты суконные надел, и пояском с рунами, что она, Ефанда, ему соткала, подпоясался. Значит, снова к Велине своей собрался. Уже не таясь, она выскочила на крыльцо и со свойственным подлеткам ехидством прокричала: «Ага, снова к ней собрался, а порты-то зимние надел, не упаришься?». Брат тут же набрал пригоршню воды из кадки и брызнул на неё, но она скрылась за приоткрытой дверью.

Как же давно это было, целая жизнь прошла, столько всего…. Тогда она была обычной тринадцатилетней девчонкой, ещё не отягощённой многими бедами и болезнями людей, ещё не принявшей на себя смерть того нурмана, что хотел перед всей оравой викингов взять её силой. Так получилось, что знания, предназначенные для исцеления человека, впервые пришлось использовать не на лечёбу. Потом всей своей жизнью, всем служением Бригит и Макоши она искупала ту свою вину. Искупила ли?

Устав сидеть, старая целительница прилегла.

На своём полужёстком ложе в крохотной горнице почти под самой крышей княжеского терема, Ефанда совсем не замечала времени. Тут ей было вольготнее и даже легче дышалось. Старческий лик оживила тёплая улыбка. А ведь Ольгу и невдомёк было, что она укоряла и поучала его, оттого что всегда ощущала надёжную его поддержку, как тогда у бочки, любуясь и гордясь статью да силой старшего брата, нарочно подсмеивалась над ним. Так устроена женская натура, которую не понять мужам, таким сильным, и таким ранимым. Разные мысли: грустные и горестные, добрые воспоминания и пережитые когда-то потери, – всё текло беспрерывным током пред мысленным взором старой целительницы и ворожеи.

К утренней трапезе мать не вышла из своей небольшой светёлки.

«Пожалуй, ещё гневается на меня за вчерашнюю свару и речи недобрые об Олеге, – решил Игорь. – В самом деле, от неё ничего не скроешь, а тут ещё мы с Олегом на мечах схватились, хоть и не горячие юнцы давно. Совестно, ох, совестно… Пойти надобно, попросить прощения. Да ладно, пусть лепше успокоится, а уж потом, конечно, придётся просить прощения, слишком вчера погорячился»…

Уже собираясь выходить из терема, он всё-таки решил зайти к матери, может чего надо, хотя по многолетней привычке чаще не он матери, а она ему помощью и поддержкой была.

Мать лежала на своём ложе и встретила сына не сердитыми упрёками, а напротив, мягкой, даже радостной улыбкой, столь непривычной в последние годы: так она улыбалась, когда он был совсем мал.

– Мамо, отчего к утренней трапезе не вышла, – слегка растерянно молвил сын и почувствовал, что сам подпадает под некое доброе и радостное сияние, что исходило от матери, – я уже беспокоиться начал…

– Всё ладно, сынок, – ответила мать, не переставая светиться радостью, – отец твой сей ночью ко мне приходил. Такой взор пронзительный. Заждался он меня, да и, сама, чую, подзадержалась в явском мире… Устала я здесь с недугами да вами, взрослыми и глупыми детьми сражаться… За отцом твоим соскучилась, за братом, за отцом с матерью и дедом с бабушкой… – Речь её была умиротворяющей, как лучи весеннего солнышка. У Игоря отлегло от сердца, – коль мать улыбается, знать, всё в порядке, а про то, что задержалась в яви, он часто от неё слышит в последнее время, не говоря уже о беседах с теми, кто давно уже в мире духов. Главное, что здорова, и настроение доброе.

Потоптавшись виновато, князь тронул мать за сухую почти прозрачную руку:

– Ты, мамо, хоть к обеду выйди, ведаю, что днями можешь не есть, да всё-таки поешь чего, – попросил он. Но мать ничего не ответила, только погладила его по голове, как маленького, когда он, уходя, привычно поцеловал ей руки. На некоторое время она задержала крепкую, огрубевшую от клинка и поводьев руку сына в своей тонкой и морщинистой длани. И на миг удивительное чувство пронзило всё тело – от макушки до пят. Ефанда одновременно осязала тёплые пальцы Игоря, здесь, в яви, и в то же время другой рукой держала за руку Рарога, как то было перед его уходом в навь.

Как все целители и кудесники, она всю жизнь ходила по кромке между мирами, переходя на краткий миг из одного в другой, могла общаться с душами деревьев и животных, проникала в сущность стихий земли, воды, воздуха и огня, – это помогало исцелять людей. Но в сей миг впервые в жизни она одновременно находилась и здесь, и там, необычайно ясно ощущая оба мира, сама как бы превратившись в эту незримую кромку, по обе стороны которой находились сын и муж. Они опять были семьёй, она держала обоих за руки, и чувствовала себя счастливой. Ощущение было новым и необычайно ясным.

– Всё ладно, сынок, – повторила она, – иди…

Когда Игорь ушёл по своим княжеским делам, ворожея подумала, что более уже ничего не сможет сделать для любимого сына. Последняя ворожба отобрала все оставшиеся силы, и не осталось больше ни стремлений, ни дел неотложных, которые нужно завершить. Может, встретившись с родными, а также с богинями Бригит и Макошью, и услышав их оценку жизни своей, она совсем по-другому станет помогать людям, живущим в яви, кто знает… Её влекла чистая и прозрачная, как горная хрустальная струя, мысль, что пора уходить на Авалон, где уже ждут её Боги и Пращуры, где вечно зеленеют травы, поют волшебные птицы, и где она будет опять молодой и красивой, и встретится, наконец, с Рарогом, Ольгом и всеми родичами…

Ефанда снова окунулась в купель воспоминаний, – то обжигающе-холодную, то приятно-тревожную, но необычайно прозрачную и очищающую. Уставшие тело и разум наслаждались этим живительным потоком, который нёс воспоминания сквозь времена и пространства и постепенно растворял в себе все миры, все тела и образы, подобно соли в воде, принимая и смешивая их сущности в проистекающем от корней Мирового Древа Источнике Вдохновения, в котором плавает Лосось Мудрости, устремляясь к волшебному острову Авалону, на которым зреют вечные Молодильные Яблоки…

В терем Игорь вернулся уже за полночь и мать тревожить не стал. Светлое материнское озарение так смягчило его душу, что он почти безо всякой вражды встретился с Олегом, отъезжающим в Нов-град, и передал ему письмо и поручения, а заодно подарки для новгородского тиуна и военачальников.

Утром Игорь узнал от теремных, что вчера ни к обеду, ни к вечере мать так и не выходила.

Он вошёл в материнскую светёлку и остолбенел: мать лежала на своём ложе, очи её были закрыты, а лик ещё хранил умиротворённую радость, в которой она пребывала вчера. Игоря поразила одежда матери: на ней было то самое платье из тонкой козьей кожи, в которое – Игорь это знал – она была одета, когда спасла отца от готской казни, и потом одевала ещё раз, перед самой его кончиной. Платье сие берегла она пуще всего на свете и не разрешала никому к нему даже прикасаться. А теперь вдруг… Старое тело иссохло, и одежда молодости была великовата. На тонком витом поясе висел старинный нож. На груди покоился кельтский торквис. Непокрытые волосы её были аккуратно зачёсаны и собраны в пучок на затылке. Сухие морщинистые руки лежали вдоль тела, на некоторых пальцах поблёскивали кольца с каменьями.

– Ты чего это, мамо… так обрядилась? – одними губами пролепетал Игорь, ещё не веря и не осознавая, что матери уже нет с ним, что она, в самом деле, ушла туда, откуда никто не возвращается…

Он осторожно подошёл и тронул её безжизненную руку, коснулся такого же холодного лика, и упал на колени. Разум ещё отказывался верить, а сердце уже билось гулко и часто, ощущая потерю. Никогда её уже не будет рядом, никогда более он не услышит её голоса, – ни доброго, ни строгого, никогда не сможет ей сказать, как он её любит, попросить прощения или совета, да и ничего более не сможет сказать, ничего! А ведь собирался, да так и не попросил прощения у матери за последнюю ссору с Олегом! Теперь уже и не попросит… Тело вслед за разумом и сердцем ответило глубоким содроганием и прорвалось неожиданными слезами, словно он был не седовласым князем и воином, а маленьким и беззащитным, одиноким во всём мире ребёнком. Он плакал от отчаяния и собственного бессилия, просил прощения у любимой матери, просил и плакал от ясного осознания того, что уже поздно просить…

Спустя время, превозмогая разбитость тела и пустоту души, он встал от смертного одра матери и заметил на небольшом столике, стоявшем подле, красный сафьяновый мешочек с рунами. Одна лежала отдельно, а рядом береста с последней просьбой матери, написанной её твёрдой рукой. «Сынок, похорони меня по старому кельтскому обычаю, в лесу, под дубом с омелой». Далее шёл список, что из вещей необходимо положить в могилу, чтобы пользоваться ими на Том Свете, в ожидании, когда душа обретёт новое тело, и опять вернётся в сей мир. Только когда это будет, неведомо…

Игорь взглянул на извлечённую из мешочка руну. Это была «луис», что означает «ольха», дерево волшебной защиты. Мать посылала ему знак защиты от всех грозящих напастей.

На непослушных ногах, вытирая застилавшие очи слёзы, Игорь пошёл вон из горенки, держа в руках красный сафьяновый мешочек…

Олег вернулся из Новгородской земли в Киев уже под вечер, быстро темнело. Прямо с пристани он подался в изведывательский дом и там после дальней дороги с затаённым волнением улёгся на то самое ложе, которое они не единожды делили с Ольгой-Прекрасой в прошлое лето. Он разумел, что, скорее всего, не увидит её до своего отъезда из Киева, а, может, они не свидятся больше никогда. И потому он мысленно попросил прощения и у неё, и у Игоря, и у Всевышнего, и даже у брата Андрея, чувствуя себя виноватым перед всеми и окончательно уразумев: чем скорее он уедет, тем лучше будет для всех. Завтра непременно надо сходить в церковь, помолиться за отпущение своих грехов. Да в свой малый терем наведаться, собрать в дорогу самое ценное, а остальное, по старому обычаю, раздать друзьям и знакомым, остающимся здесь, на добрую память о себе, чтоб сохранялась незримая нить связи, пока будут в ходу у друзей эти вещи.

Рано утром Олег выехал из Ратного стана, – не хотелось ненароком столкнуться с кем-то из княжеских гридней. Однако едва он передал коня заспанному старому конюшенному и повернулся, чтобы идти к своему терему, как тут же столкнулся с Игорем. Воевода даже пожалел, что ещё с вечера отпустил домой стременного, тогда бы он отвёл коня на конюшню, и удалось избежать встречи с князем. Однако в следующий миг вид и поведение Игоря так поразили Олега, что он даже несколько растерялся. Навстречу шёл другой человек, – постаревший, отрешённый, даже походка и осанка князя были иными. Он тихо поздоровался с Олегом, в очах не было ни злобы, ни сдержанной ненависти, только какая-то непривычная тихая печаль и тоска. Князь принял повод от конюшенного, отчего-то рядом не было его Зиморода. Так же молча сел на коня и в отрешённой задумчивости покинул двор, как всегда, в сопровождении двух неотлучных охоронцев. Воевода с изумлением глядел ему вслед, ничего не понимая.

– Тяжко переживает наш князь, оно и понятно, как не переживать смерть матери, – проговорил пожилой конюшенный и сокрушённо покачал головой.

– Смерть кого? – будто не расслышав, переспросил Олег.

– Мать-Ефанда умерла, – печально повторил конюшенный. – Сразу после твоего отъезда…

Олег как-то растерянно кивнул, ещё не полностью уразумев то, что сказал ему старый воин, и пошёл к своему терему, с каждым шагом постигая неожиданную весть.

Неужто, больше нет тётки Ефанды? В это никак не верилось. Строгая, немногословная, она никогда не жаловалась на своё здоровье. О ней, не менее чем о её вещем брате, ходило множество слухов, одни её любили и были благодарны за исцеление, другие втайне побаивались. Она была неотделима от Игоря и самого существования княжеского терема, являлась связующей нитью с ушедшими Рарогом и Олегом Вещим, и вдруг… не может того быть!

«Постой, но коли тётки Ефанды больше нет, то… то это значит, что не осталось никого, кто поведал бы правду о смерти Олега Вещего, – обожгла сознание острая, как восточный кинжал, мысль. Воевода вдруг стал осознавать, что, в самом деле, случилось. – А я ведь так хотел выспросить всё у тётки после возвращения в Киев. Теперь эта тайна ушла вместе с ней, навсегда»…

Через три дня Олег со своей малой дружиной покидал Киев. Желающих отправиться с воеводой в Чехию набралось около двух сотен, в основном это были варяги с нурманами, срок договора которых с князем Игорем истёк после похода. Также некоторые из местных христиан, кои считали, что лепше служить крещёному князю, а не язычнику.

Ранним утром, покачиваясь в добротном франкском седле на своём крепком сером в крупных яблоках коне, Олег глядел на град, давно ставший ему родным, и тоска расставания сжимала сердце, а думы сами собой возвращали к тому часу, когда он ещё отроком покидал родной Изборск. Всё повторилось через столько лет. Только тогда впереди была надежда, что отец, князь Ольг, признает и примет его. Теперь же там, в неведомой стороне, всё надо будет начинать сначала, и не в юные годы, а считай в пять десятков лет. Но, с другой стороны, и опыта побольше, и дружина надёжная, в боях проверенная. Он придержал коня и в последний раз оглянулся на родной терем.

«Что ж за жребий мой такой несчастный, всё время от чего-то бежать, оставляя родное и дорогое сердцу? – грустно вопрошал сам себя воевода. – Почему Всевышний гонит меня второй раз уже зрелым человеком прочь из родного гнезда»? Олег вспомнил, что отец не одобрял его посещения христианской церкви, но и не препятствовал, хотя часто брал его на исконно славянские празднования, проводимые волхвами. «Кто я больше, христианин или, как называют нас греки, язычник, как понять? Пред какими из богов я в провине, – славянскими ли, греческими или латинскими?»

– Не печалься князь о прошлом, оно уже позади, а лепше о будущем думай, – прервал размышления моравский купец, видя, сколь мрачен воевода. – В Морави тоже добрые места, – и реки, и скалы, и поля, и жёны красные, так что не кручинься раньше времени. Николи не ведаешь, где потеряешь медь, а где найдешь злато! – подбодрил он Олега.

Сам купец был очень доволен. Мало того, что торг добрый вышел, так ещё и под такой охраной возвращается, что и помечтать нельзя! Нет нужды собственную охрану нанимать, опять же, выгода немалая, а если учесть, что ещё и услугу князю Вратиславу добрую окажет, приведя славного воеводу и его воинов, то тут уже дело серьёзное. Расположение самого князя Чехии, это, пожалуй, поважнее самого удачного торга!

А в княжеском тереме, взобравшись в одну из башенок под самой островерхой крышей, стояла у узкого оконца княгиня Ольга и глядела на уезжающего из Киева воеводу. Она видела, как он, не торопясь, сел в седло серого в яблоках коня, как глядел на свой покидаемый терем, как обернулся на княжеский, и она отчего-то отпрянула от крохотного оконца. Олег и незнакомый осанистый муж, сидящий рядом на рослой чалой лошади, о чём-то иногда переговаривались, за ними двинулась дружина и возы обоза.

Сердце Ольги сжалось, дыхание перехватило, очи затуманила завеса слёз. Здесь, одна, она могла дать волю чувствам и разрыдаться широко и горько, не опасаясь чужих ушей или очей. Она плакала, прислонившись к бревенчатой стене, вздрагивая всем своим крепким, никому уже, как ей сейчас казалось, не нужным телом.

Из крохотной светёлки вышел стременной Зимород. Он услышал рыдания и хотел уже подняться по крутой лесенке в башенку-горенку, но подумав, не стал этого делать, потому что догадался, кто там плачет, и почему. Мать-Ефанда перед уходом успела поправить хребет, он снова быстр и проворен в движении. Кто ж теперь его исцелять будет? Но пока он бодр, и на душе как-то полегчало. А может душевная лёгкость ещё от того, что отпадала нужда что-то скрывать и становиться невольным хранителем тайн князя, княгини и воеводы. Всё, отныне с него, Зиморода, достаточно Игоря с Ольгой, от их чудачеств и так скучно не будет. Он ещё раз взглянул наверх, прислушался к знакомым всхлипываниям и, махнув рукой, ступая по-кошачьи на носках, пошёл вниз.