Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 129 (всего у книги 331 страниц)

– Войско урусов идёт нам навстречу, что думаете делать? – строго спросил владыка.

Тархан со стратигосом переглянулись.

– Каган урусов Ререх отважен и смел, но он морской воин, – начал Исмаил. – Кроме опытных батыров из нурман и вагров, у него много ополченцев из местных диких племён – охотников, рыбаков, кузнецов, но не воинов. – Исмаил незаметно бросил взгляд на лик бека и, удостоверившись, что тот слушает, продолжил, всё больше воодушевляясь: – У них есть и конница, великий бек, но её не так много, и их лошади не могут сравниться с нашими. Мы не будем сражаться с ним на море, где он силён, а на поле, где сильны мы.

– Думаю, на поле сражения словенский каган поставит в центр свои лучшие тьмы, а крылья его войска будут составлять как раз менее опытные, – через переводчика продолжил мысль стратигос, довольный тем, что хазарский тархан, обладая изрядной хитростью, но лишённый стратегического таланта, хорошо запоминает то, что ему было сказано ранее, и не добавляет своего.

Каган-бек вернулся на подушки и принялся отщипывать виноград с серебряного блюда. Снаружи доносились нечеловеческие вопли казнимого, но лик владыки оставался непроницаем.

– Мы ударим в центр, – уверенно продолжал развивать стратегический план византиец, – а потом начнём отсекать и охватывать их крылья, тогда они и пустят в дело свою немногочисленную конницу, чтобы сохранить крылья и не дать окружить себя.

– Тогда мы навалимся сразу всей своей мощью и покажем морскому воину, как умеют сражаться степные аскеры! – торжественно и гордо произнёс слова из долгих поучений стратигоса главный хазарский воевода.

– Хорошо, идите! – отпустил их Бек, и для тархана не было слаще тех простых слов, дарующих ему жизнь и волю.

Глава 12
Рюриково поле

Сражение с хазарами у Чёрной Калитвы. Бек Менахем и тархан Исмаил. Засадный полк Ольга. Бобрец и Сила. Рарог тяжело ранен. Ольг дарует византийцу свободу. Перемирие. Две Души Юмаланлинд.

Новгородские тьмы выстроились птицей, в голове которой стали железным клином бывшие викинги под командой темника Свена. Сзади, в сердце – ладожане, самые опытные и хорошо вооружённые после нурманской тьмы. Справа и слева – бодричи, поморяне, полабы, многие из которых пришли вслед за дружиной Рарога, по мере того, как теснили их на родине даны, саксы и франки. Никому не подвластные голубоглазые русоволосые кривичи стояли рядом со столь же непокорной беловолосой и светлоглазой чудью. С умыслом поставил их так князь, помня о старом соперничестве.

«Пусть теперь на ратном поле друг другу стойкость свою доказывают. При их-то обоюдной гордости никто не позволит себе отступить первым», – решил Рарог.

На взгорье у реки рядом с прочими стояли вепсские лучники под зорким оком мечника Хабука. Тьмы вепсов, чуди, кривичей и мери были выстроены на крыльях. Сзади с полутьмой конницы, с посыльными и личной княжеской сотней находился сам Рарог.

– Фраг уше софсем близко, – уверенно молвил Дан, – скоро пудет польшой битва.

– Откуда тебе ведомо? – спросил высокий тысяцкий из ободритов.

Нурман молча указал на кружащих высоко в небе воронов.

– Они сказаль, пудет много мёртвых, они снают о смерть фсё.

– Дан правду речёт – согласно кивнул седоусый рарожич, – ворон загодя смерть чует. Может, кружат они сейчас над нами и зрят сверху, кому на сем поле навеки лечь придётся, – тяжко вздохнул воин.

Вдали поднялись сигнальные дымы, которыми дозорные посты сообщили о подходе хазар. Протрубили турьи рога, и перед выстроившейся на поле дружиной выехал сам князь Рарог.

– Долгие разговоры вести нет времени, сами видите дымы – то идут хазары, выносливые степные воины, крепко сидящие в седле, самая лучшая добыча для которых рабы. Если мы не выстоим на этом поле, то наши жёны, дети, матери и братья будут либо убиты, либо взяты хазарами в полон, а это страшнее смерти самой. И ещё помните, что здесь мы не только супротив хазар стоим, коли одолеют они нас, то немедля двинутся на нашу землю франки, саксы, нурманы и прочие хищники с запада. Потому в бою предстоящем, быть ли нашим родам в рабстве или остаться свободными, только от нас зависит, от каждого воина: словена ли, варяга, мерянина, кривича, чудина, вепса или нурмана, нет на этом поле меж нами разницы, все мы – новгородцы. Помните, наше дело – стоять тут насмерть, чтоб ворог не только дальше в земли наши не прошёл, но и всякую охоту к таким походам потерял! Восславим же нашего покровителя – Перуна Громоразящего – и да укрепит он наши руки без устали вздымать и опускать мечи. И каждый взмах пусть отделяет вражескую голову и несёт нам победу. Слава Перуну!

– Слава! Слава! Слава! – прогремели полки.

Князь кликнул темников.

– Рубите в лесу ветви, сучья, тащите коряжины, сушняк всякий, каменья и всё, что под руки попадётся, творите перед своими тьмами преграды для конницы хазарской. Десное крыло у болота стоит, коли уже совсем невмоготу будет, отходите помалу к болоту, вижу, вешками тропы уже обозначили. Через болото хазары вам в тыл точно не пройдут.

Когда приблизилась хазарская конница и стала разворачиваться из походного строя в боевой, князь кликнул двух посыльных. Что князь им поручил, никто не знал, но тотчас оба унеслись в разные стороны.

Хазары ринулись с боевым гиком на ряды новгородцев. Обтекая завалы из кореньев, камней и деревьев, они скучивались и тут же попадали под град калёных стрел метких лучников. Мощные русские луки разили всадников, лошадей, и те, храпя и падая, ещё более увеличивали толчею и сумятицу, потому как задн им не видны были ни завалы, ни поверженные кони и люди.

Наконец, пробившись сквозь преграды, отчаянные хазарские воины ударились горячей степной волной о холодные железные ряды нурманского клина, хищно ощерившегося зубьями копий. Как огромный расчётливый и равнодушный к горячей степной смерти зверь, огрызался этот живой железный клин. Он поражал всадников не только зубами-копьями, но и отплёвывался калёными стрелами, которые с такого близкого расстояния теперь разили насмерть, и если всадник не успевал прикрыться щитом, то его не спасал ни стёганый толстый халат с зашитыми внутрь пластинами, ни кольчуга, ни, тем более, кожаный панцирь. Меткие лучники вепсы, хоронясь теперь под защитой железного клина, старались бить хазарских всадников, как дичь на охоте, в глаз и шею.

Храпели и ржали обезумевшие от крови полудикие степные кони, рычали и хрипели, извергая кровь из горла, люди, скрежетало железо о железо, вопили и стенали раненые и умирающие. Бог смерти Яма пировал над полем, досыта напиваясь человеческой кровью. Уже обтекая нурманский клин с боков, скрестили свои мечи и жизни хазарские вои с отчаянными бодричами и основательными полабами, полилась кровь тех и других, орошая землю-матерь, взрывая её не ралом, но клинком, ревя от боли и отчаяния, впиваясь в истерзанный дёрн коченеющими пальцами. Падали убитые и раненые на трупы коней, и кони падали на ещё живых и уже мёртвых людей. Одни погибали, чтобы получить рабов и богатую добычу, а другие, чтобы не стать рабами, и те и другие рычали и плакали от боли и ярости и не уступали друг другу.

Вот и десное крыло хазарское пробилось к стройным молчаливым рядам кривичей и чуди. Схватились с хазарской конницей первые ряды кривичей, возглавляемые воеводой Бориславом. Ему не уступал и широкоплечий воевода-чудин, тоже принявший бой во главе своей тьмы. В схватке с низкорослыми, узкокостными хазарскими воинами и русоволосые кривичи, и беловолосые чудины выглядели былинными богатырями. Будто на хлебном поле и те и другие неутомимо и слаженно вздымали свои копья, топоры, чеканы и дубовые булавы с медными шишаками, от удара которых не было спасения, потому что ломал такой удар без разбора тонкие хазарские кости и превращал в кровавое месиво. Только ловкость и быстрота могли противостоять этой силе. А хазары были многочисленными, быстрыми и жестокими, как огромная стая волков, нападающая на лосей и медведей. Были в числе хазарского войска и хорезмийцы, и гузы, и южные булгары, и ясы, только не было печенегов, которые должны были по уговору с их ханом вместе выступить против урусов.

Хазарский бек Менахем был в ярости, когда ему сообщили, что проклятые беченеги перед самым выходом войска в поход смогли выкрасть ханского сына.

– Бек, это какие-то странные беченеги, они прошли тихо и незаметно совсем маленьким отрядом.

– Кто же тогда это был, – зло сузил большие сливовидные очи бек, – может, скажешь, что это дэвы похитили сына печенежского хана? Тогда, выходит, дэвы – друзья урусского кагана? – Менахем так взглянул на советника, что у того похолодели ноги.

– Я уже приказал, о великий Хамалех, казнить всех виновных, – согнул спину в почтенном поклоне советник.

– Мне плевать, кого казнили, ты понимаешь, что мы получили удар в спину, ещё не начав битвы? – почти истерично воскликнул бек.

И вот два войска уже стояли друг против друга, а боевые кони нетерпеливо били копытами.

– Да поможет нам Великий Ягве! – Бек дал знак рукой, и трубы повторили приказ своими громкими голосами.

Кони рванули землю копытами, неся своих седоков к победе или к смерти.

Наскока смертоносной и неудержимой лавины конников не получилось, потому что новгородцы устроили засеки из деревьев, коряг и камней перед своими тьмами, оставив свободными от завалов лишь узкие проходы, куда и устремилась конница. Сутолока в этих проходах сбила боевой натиск, конники мешали друг другу и превращались в мишени для словенских стрелков. Ответная стрельба хазарских конников была беспорядочной. На таком расстоянии лёгкие луки хазар не могли соперничать со сложными русскими луками и причинить ощутимый вред новгородской дружине.

– Нужно отойти, иначе мы погубим много воинов, – проговорил негромко стратигос, неотступно следя за ходом сражения. Верный советник перевёл это беку и тархану, восседавшим на своих роскошных конях.

– Пусть отходят! – повелел раздосадованный первой неудачей бек тархану Исмаилу.

Пока перестраивались вернувшиеся воины, стратигос думал, как поступить дальше. Наконец был дан сигнал нового наступления. На этот раз в просветы между завалами на полном ходу, сотня за сотней, пролетали быстрые конники и уже за завалами так же быстро выстраивались огромным полумесяцем, прикрываясь от новгородских стрел щитами. Новый сигнал боевых рогов – и хазарская конница устремилась на обороняющихся. Степные батыры обрушили свою силу и гнев на непокорных новгородцев, которые, однако, не испугались диких воинственных кличей степняков. Особенно туго пришлось тем хазарским воинам, которые столкнулись с железными рядами нурманской тьмы, почти полностью закрытой прочными щитами и облачённой в железо, которым были забраны даже лица воинов. Стрелы и копья отскакивали от стальной армады. А железные ряды тьмы Свена, ощетинившись длинными копьями, нанизывали на острия отчаянных храбрецов и поражали их коней. Лязг и звон железа, боевые кличи с обеих сторон, стоны и крики раненых людей, оскаленные лошадиные морды с выпученными от ужаса и боли очами, и кровь, – много крови своей и чужой, бьющей горячими струями из разрубленных членов, – всё смешалось в безжалостной мельнице смерти. Всё ожесточённее становилась рубка, всё больше тел мёртвых и ещё живых, человеческих и лошадиных, низвергалось на искромсанную землю.

Бек Менахем наблюдал за схваткой зоркими очами с вершины белого холма, сидя в седле, под боевым знаменем, окружённый многочисленной охраной хорезмийских лариссиев.

– Ага, вот Ререх уже и свою конницу ввёл в битву, – бросил он злорадно, обращаясь то ли к самому себе, то ли к окружавшим его охоронцам и посыльным. – Почему не обходите урусов слева, почему не замыкаете кольцо? – раздражённо спросил бек у тархана.

– Там нельзя пройти, о великий, болото, кони вязнут и гибнут.

– Тогда загоните туда урусов вместе с их каганом! – грозно сдвинул брови Менахем.

Ещё один натиск хазарского войска – и снова новгородцы с остатками конницы оказались в самом тяжелом месте своей обороны, не дав хазарам отрезать левое крыло от центра. Тархан Самуил рассвирепел окончательно, и сам возглавил новый, как ему казалось, последний удар. Он видел, что скоро левое крыло новгородцев будет полностью окружено, а правое и центр загнаны в топкое болото. Вместе с тарханом, блестя на солнце дорогой византийской бронёй с золотыми орлами и алея плащом, устремился византийский стратигос. Ещё миг – и горячка боя поглотила их, перенеся туда, где время течёт долго и неимоверно быстро одновременно.

«Зачем этот хитрец полез в битву, понятно, хочет приписать себе победу, когда она уже почти в руках, и отчего я последовал за ним? Всё будто бы вышло так, как я и предполагал, но что-то идёт не совсем так, что?» – роились в голове стратигоса беспокойные мысли. Верный его помощник и переводчик ничего не думал, он просто летел туда, где был много раз и к чему давно привык, – там нужно только рубить, колоть, защищаться, и нет места сомнениям и раздумьям.

Вдруг и грозный тархан почувствовал изменение в ходе жестокой рубки, как будто сзади на плечи ему кто-то накинул невидимый плащ, который мешал сражаться. Самуил, надёжно прикрытый впереди своими верными телохранителями, огляделся и… даже растерялся от неожиданности: за его спиной шёл бой. Этого не могло быть: как прижатые к болоту и почти рассечённые надвое урусы могли оказаться сзади?! Так же беспомощно закрутился на своем коне верный темник Джюрден, он тоже ничего не понимал.

– Мы окружены, Исмаил! – наконец прохрипел Джюрденбей. – Сзади засадная конница урусов!

– Быстро строй своих итильцев и хорезмцев в русскую ладью, будем пробиваться! – прокричал, мешая греческую и хазарскую речь, стратигос.

– Джюрден, мы должны умереть, но спасти Хамалеха, – прокричал вне себя Исмаил. Мысль о том, что если они сейчас не вырвутся, и владыка с тремя сотнями личной охраны станет лёгкой добычей урусов, а тогда род бека просто уничтожит весь род тархана, придала невероятную силу хазарскому воеводе.

Ольг внешне был, как всегда, спокоен, но чело то и дело покрывала нервная испарина. Его конные воины, хмурые и сосредоточенные, сидели или прохаживались возле своих коней. Лес, в котором схоронилась конница новгородцев, жил своей обычной жизнью: стрекотали кузнечики, алкали крови бесчисленные комары, перекрикивались лесные птахи. Но сегодня воевода ничего этого не замечал. Он должен вовремя вступить в битву, не раньше и не позже означенного Рарогом расклада сил.

«Отчего нет гонцов от князя, ведь договорено было, что едва начнут сходиться с хазарами, он немедля пошлёт известие? – в волнении вопрошал себя Ольг. – Дозорные ещё когда донесли, что видели сигнальные дымы, значит, бой уже идёт?» – вопросы, сплошные вопросы без единого ответа вертелись в голове у начальника засадной тьмы. – «Раньше нельзя твоей коннице в сечу, но и позже нельзя», – то и дело всплывали в памяти слова Рарога. Обычно в минуты особого напряжения перед взором Ольга возникал кельтский крест, но тот пока не появлялся. – «А вдруг я потерял сей дар и так и не узрю заветного знака?!» – Воевода нервно заходил около своего коня, но понимая, что в таком состоянии он ничего не почувствует, заставил себя сесть на траву и сосредоточил внимание на травинке, по которой полз золотистый жук. Глядел, как ладно перебирает он всеми своими шестью ногами с крепкими зацепами, как шевелит парой длинных усов, проверяя путь перед собой…

– По коням! – нежданно для всех и для себя тоже, уверенно крикнул воевода, легко вставая и принимая поводья у стременного.

По широкой дуге скакали ободритские и словенские кони, тысячами копыт тревожа веками нетронутые поля и перелески, распугивая птиц и животных. Вскоре у небольшого сосняка заметили коня и лежащего подле него истекающего кровью раненого княжеского гонца. Хотя жизнь ещё теплилась в обескровленном теле, говорить он уже не мог, очи его закатились, и Перуница готовилась напоить его водой Вечной Жизни.

«Значит, бой уже в разгаре», – понял Ольг и, оставив позаботиться об умирающем стременного, пришпорил своего скакуна.

Когда новгородская конница вылетела на простор огромного поля, то ошую узрела тылы хазарского войска, что почти окружило оставшихся в живых новгородцев. Лишь большое болото не давало хазарам замкнуть смертельное коло.

Ольг рванулся вперёд. С каждым шагом коня, приближавшим его к спинам хазарских воев, всё более возгоралась в нём праведная ярая сила, которой нет ни удержу, ни преграды, и воину в том состоянии уже всё равно, сколько врагов перед ним. Чуткий конь ощутил это удивительное состояние седока и слился с ним в боевом порыве: с этого мгновения конь и человек стали единым целым. Хищным железным клювом огромной ободритской птицы стал Ольг с передовыми полками, нещадно кроша и рассекая врагов, а крепкие крылья этой птицы-конницы уже охватывали тылы хазарского воинства, которое в пылу окружения новгородских ратей ещё не успело уразуметь, что теперь само оказалось заключённым в русское коло. Часть новгородцев стояла по грудь в болоте, а оставшиеся на тверди собрались в ладью. Острым носом её была сильно поредевшая железная нурманская тьма. Новгородцы старались пробить хазарское коло. Вмиг почуяв ослабление натиска врага и ободрившись, они ещё яростнее налегли на скученных хазарских конников, которые оказались теперь зажаты меж двух огней и уже не ведали, куда кидаться – вперёд или назад.

Рассекла русская ладья хазар надвое и соединилась с горячими конниками воеводы. Будто болотные дивы стали выходить из трясины новгородские воины и включаться в рубку. Теперь в двух отдельных котлах оказались заключены хазары, и чем туже стягивались ряды новгородцев, тем меньше толку было от зажатых в тесной толчее батыров. Часть хазар, что оказалась у болота, ринулась по казавшимся спасительными тропам, но вскоре их кони стали вязнуть, и путь к спасению обернулся путём к гибели. Не знающие болот, не обращавшие в горячке бегства никакого внимания на торчащие тут и там вешки, хазары кидались в вязкую грязь и гибли от стрел и копий теснивших их новгородцев и от цепких объятий ненасытного болота.

Другая часть окружённых хазар напрягала все силы, чтобы вырваться из русского кола и уйти подальше от поля сражения, которое так неожиданно из победного превратилось в смертельную западню. Наконец самый отчаянный молодой бек с полками храбрых итильцев выстроил русскую ладью, в центре которой был хан Исмаил с верными батырами и алел плащ византийского стратигоса. Стремительно пошла ладья, крошилась и таяла по краям, но продвигалась вперёд. Наконец ей удалось выйти из русского кола. Место становища бека было пустым, и тархан вздохнул с облегчением: осторожный владыка со своими лариссиями уже давно покинул место сражения. Будто горох из разорвавшегося мешка потекли остатки хазарских конников по искромсанному тысячами конских копыт, усеянному трупами людей и коней полю.

Ольг огляделся по сторонам, крикнул во всю мощь своего голоса:

– Бобрец, бери конную полутьму и за хазарами, я здесь! – Он не стал преследовать врагов, а кинулся со своей уже поредевшей личной сотней разыскивать Рарога, прорубаясь к тому месту, где, как подсказывало чутьё, должен быть князь.

Бобрец, полутемник княжеской конницы, скакал впереди на добром ободритском коне, которого сам выбрал в Вагрии. Хазары вытянулись по полю нестройным текучим языком, на острие которого был тархан Исмаил и его личные охоронцы. Каким-то чудом их дивные кони проскочили усеянное трупами людей и лошадей поле, даже не споткнувшись на полном скаку. Рарожичи пустили в ход свои сложные луки, стрелы разили беглецов, но кони у хазар были великолепны, даже на подъём они неслись почти так же, как и по ровному полю. Хазары устремились вверх по склону в сторону своего недавнего лагеря, где на самом высоком месте ещё белел распластанный по земле шатёр бека. Вдруг наперерез им из лагеря понеслись вниз в довольно узкий проход между двумя возвышенностями несколько огнищанских возов. В этот миг Бобрец догнал одного хазарина, второго, из тех, что скакали последними, его меч справно сделал привычную работу. Полутемник снова бросил взгляд вперёд, сейчас ему всё было видно как на ладони. Тархан с охоронцами таки успел проскочить перед самыми оглоблями огнищанских возов, но скакавшему за ними стратигосу с остатками воинов пришлось объезжать вдруг возникшую преграду, поднимаясь по более крутому склону, началась сутолока, конники смешались, иные, на полном скаку объезжая преграду с другой стороны, влетели в болото.

– Давай, братья, борзо, сейчас настигнем, стрелами доставай! – крикнул на скаку полутемник. Он с удивлением успел заметить, как крупного сложения возница одним движением опрокинул один воз, потом другой. Что-то знакомое было в этом богатырском деянии, но думать было некогда, Бобрец уже скрестил меч с хазарским палашом. Когда он прорубился ближе, то узрел, как двое хазарских возниц – тот самый крупный и второй помельче, похожий на подростка, – отбиваются от хазарских конников, которые пытаются пробиться меж тремя опрокинутыми на бок возами. Когда полутемник русов и его воины, кроша убегающих хазар, достигли перевёрнутых возов, то Бобрец от радости заорал так, что оставшиеся в живых вражеские воины, скучившиеся перед возами, начали сдаваться.

– Сила, братья, это же наш богатырь Сила!!!

– Сила жив! – мгновенно пронеслось по скачущим в погоню русским полкам. Те хазарские воины, что успели проскочить, услышав сзади непонятный, но радостный возглас урусов, ещё крепче стеганули своих полудиких коней, а окружённые и прижатые к возам стали бросать оружие. Конники занялись пленными, и погоня прекратилась. Бобрец меж тем сиганул прямо из седла на воз, за которым ещё стоял разгорячённый битвой богатырь, продолжая сжимать в руке какое-то странное огромное копьё.

– Будь здрав, брат, пропажа наша! – закричал он, обнимая Силу. – Ну и намолотил ты тут хазар, что зерна на току! – оглянулся он на кучи тел воинов и коней. – А где копьё-то это взял, сроду такого огромного не видывал, али хазары под твою богатырскую руку сотворили?

– Да нет, – смущённо ответил, улыбаясь, могучий ободрит, – это я опору от шатра бека прихватил, копья у них больно тонки, мечи легки, а супротив такого оружия никто из них, – он кивнул на лежащих перед возами хазар, – ничего возразить не смог.

– Брат, а что это за хазарин с тобой? – кивнул полутемник на стройного хазарского юношу со щитом и лёгким палашом в руках.

– Это не хазарин, – отчего-то смутился богатырь, опустив своё необычное оружие. Молодой воин между тем вложил свой палаш в ножны, а потом снял с головы кожаный шлем. Бобрец изумлённо охнул и тут же сел на забрызганный кровью бок воза, а его воины враз замолчали.

– Вот те на, да это же девица! – удивлённо хлопая ресницами, растерянно молвил молодой ободритский сотник, когда по плечам «юноши» рассыпались чёрные длинные волосы.

– Неужто хазарка? – с некоторым опасением спросил сотник.

– Булгарка она, меня от смерти верной спасла, – глядя на свою спутницу враз потеплевшими очами, молвил Сила.

– Серпике из рода сувар, всегда воевать с хазары за свой земля, теперь воевать вместе с Силмук… – отозвалась девица.

– Видали, братья? – восторженно вскричал Бобрец. – Наш Сила мало что сам из полона ушёл, так ещё и невесту себе прихватил, да какую, вот богатырь так богатырь!

Ольг нашёл Рарога лежащим на плаще, вокруг суетились воины. Шлем с отметинами вражеских мечей лежал рядом, окровавленная и в нескольких местах посеченная кольчуга ещё не была снята, очи князя были закрыты.

– Жив? – воскликнул воевода, бросаясь к лежащему Рарогу.

– Жив, но без памяти, долго ли протянет неизвестно, на теле раны рубленые, и голова… – старый воин кивнул на повреждённый шелом, – после таких ударов редко выживают.

– Где полутемник, что по моему велению должен всегда с князем быть? – строго спросил Ольг у княжеского стременного.

– Погиб он, – с трудом, превозмогая боль и головокружение, ответил раненый в десницу стременной. – Князь нас всех собрал: охоронцев, посыльных и стременных, и носились мы с полутьмой конницы то в одно место сечи, где ворог окружать нас начинал, то в другое. – Стременной пошатнулся и, чтобы не упасть, сел на истерзанную землю. – Князь сам во главе первым хазар бил будто сокол, истинно Рарог!

Ольг стоял над недвижным телом боевого побратима, сражённый отчаянной душевной болью и одновременно мыслью о том, что когда-то, у Священного дуба, он уже видел это поле и лежащего на земле бездыханного Рарога. Значит, то было не наваждение. И сейчас, устремившись вглубь прошлого, Ольг явственно узрел себя, Рарога и старого волхва Ведамира, стоящими у Дуба Прави. – «Отче! – с нервной дрожью возопил внутренний голос. – Отчего в самый тяжкий миг я не узрел вещего кельтского креста?»

«Оттого, сыне, что отныне ты сам вещий», – прозвучал спокойный ответ волхва, и видение былого у Священного дуба исчезло. В тот же миг Ольгу показалось, что кто-то сверху глядит на него. – «Не надо, не уходи, вернись», – сами собой прошептали уста воеводы.

А Рарог и в самом деле ощущал себя лёгким на крыло соколом, которому сверху хорошо было видно, как суетятся воины над его распластанным на плаще телом. Там, в израненном теле, боль и страдания, здесь лёгкость и покой свободного парения. Выше и выше по спирали поднимался сокол. Вдруг его пронзило нечто горячее, призывное и нежное, он сразу понял, это ЕЁ зов.

«Вернись милый, я не смогу без тебя, вернись! Сыну нужно непременно увидеть тебя, перенять твою силу, не уходи, любый, молю тебя!»

«Возвращайся, брат, – прозвучал другой близкий голос, – мы победили хазар, и франки с нурманами теперь не придут к нам, но ты не все дела завершил на этом свете, возвращайся!»

Сокол сделал ещё один круг и, наконец, решился. Он сложил свои сильные крылья и ринулся вниз… Боль и страдания рванули душу Рарога, он застонал и открыл очи.

Айер с Ерошкой брели по полю смерти и славы новгородской, которое вмиг получило название Рюрикова поля, ибо новгородский князь не только победил здесь хазар, но и полил сию землю своей кровью.

– Достанется тебе от воеводы, что не захотел ехать с ранеными, – ворчал пожилой вепс.

– Я с тобой, дядька Айер, куда ты, туда и я, не прогоняй! – жалобно вторил малец. – И товарища твоего помогу сыскать, я не боюсь мертвецов, сколько их насмотрелся…

Уже много вепсских лучников среди мёртвых нашли изведыватели, но верного сотоварища меткого Хабука никак не могли отыскать ни среди живых, ни среди мёртвых. Уже вечереет, и придется отложить поиски до завтра. Видели они во время страшной битвы, как, презирая смерть, много раз выходили вепсские лучники во главе с Ястребом впереди железных рядов дружины новгородской и точными выстрелами из русских луков разили наступавших хазар. Но сейчас никто не мог точно сказать, где в последний раз появился отчаянный мечник. Вдруг Айеру почудилось, что он услышал собственное имя. Он замер на месте, прислушался. Зов повторился, теперь его услышал и подошедший Ерошка. Старый и юный изведыватели разом шагнули на слабый голос.

Хабук лежал на боку, кожаная рубаха его была вся в крови и земле, шлема не было, а ноги придавило мёртвой тушей хазарского коня с распоротым брюхом. Его хозяин со стрелой в шее лежал неподалеку. Изведыватели, позвав на помощь кого-то из воинов, что также бродили в поисках своих павших, с трудом вытащили мечника из-под мёртвого коня.

– Айер, – едва слышно проговорил Хабук на вепсском, – ты знаешь каум моей Чираиты, сделай так, чтобы рядом с её Птицей висела моя…

– Ты должен жить, сынок! – воскликнул Айер, придерживая голову лучника.

– Я знаю… ты сделаешь, – одними губами ответил Ястреб.

Очи Хабука закрылись, он дёрнулся и затих.

– Про какую птицу он рёк? – спросил Ерошка, глотая слёзы. – Я ещё плохо по-вепсски разумею, дядя Айер.

– Я тебе всё расскажу, потом… – дрогнувшим голосом промолвил старый изведыватель.

– Скоморох, обыскались тебя, – схватил за плечо изведывателя молодой посыльный, – там греческий воин среди поля сидит над сотоварищем своим. По-нашему ничего не разумеет, а ты, рекут, греческий знаешь, воевода велел тебе с тем полонённым разобраться и выведать, как он к хазарам попал.

– Веди, – устало поднимаясь и продевая в ременную петлю раненую десницу, замотанную тряпицей с проступившим кровавым пятном, молвил изведыватель.

Старый воин сидел на искромсанной земле среди трупов, пустыми очами глядя на лежащее перед ним тело своего господина, которого он прикрыл ещё недавно нарядным пурпурным плащом, имевшим сейчас вид изрубленной грязной тряпки.

Подле стоял воин, отобравший у грека оружие.

– Привет, брат Полидорус! – окликнул Скоморох на греческом, подойдя вплотную. Услышав родную речь и своё имя, седовласый воин медленно поднял непонимающие очи. Видимо, он не сразу узнал в невысоком ладном словенском воине с замотанной рукой на ременной перевязи своего бывшего итильского спасителя и друга – весёлого и щедрого купца.

– Ты здесь, брат, ты воин и ранен, а говорил, что не умеешь даже лук натягивать… – почти равнодушно промолвил грек.

– Пришлось научиться, когда враги пришли, ты же мне сам говорил, что каждый муж должен быть воином.

– Для меня сражения закончились, – лик византийца со шрамом перекосился от отчаяния. – Стратигос погиб, я пленён, никому не пожелаю на старость участь раба… Лучше убейте!

– Полидорус, а кто мне говорил, что сражение для настоящего воина никогда не заканчивается, бывают только перерывы? Давай, вставай, пошли со мной! – Он обернулся к молодому воину. – Где ты в последний раз воеводу видел? – тот молча указал рукой. – Пошли, брат, Полидорус, опять тебя выручать приходится, эх и задолжал ты мне, не расплатишься! – снова на греческом молвил изведыватель.

Ольг, мрачный от того, что князь ранен и не приходит в сознание, враждебно взглянул на византийца, не слезая с коня.

– Что, неймётся вам у тёплого моря, уже в наши холодные края стопы свои направили? – Грек молча глядел на главного стратигоса русов, который победил даже такого опытного, как его хозяин. – Обучили, проклятые, хазар, как наши крылья отсекать, как коло сотворять, как русскую ладью строить и из кола Перунова выходить, всё зрел я на сём поле!

– Воевода, он слуга своего господина, учил-то хазар его хозяин, стратигос, а сей грек ему верно служил, да и только. Мог ведь с поля боя бежать, да остался при теле господина, что верный пёс. К тому ж, как раз он в Итиле и поведал мне, когда и как пойдёт на нас воинство хазарское, я ведь тебе рёк о том, – смело вступился за старого воина Скоморох. Ольг замолчал, только некоторое время в упор глядел своими пронзительными зелёными очами на Полидоруса.