Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 156 (всего у книги 331 страниц)
Проводник
Ночью Гроза вышел из убежища и узнал у перепуганной ключницы, что старый воин в приступе гнева убил предателя Ермолая, а когда воины тайной стражи решили схватить его, он начал рубиться с ними и погиб вместе с несколькими охранниками, стоявшими до конца на стороне «хозяина».
– Вот и осуществилось последнее желание Полидоруса, умереть с мечом в руке, – с горечью молвил Скоморох, жалея о кончине старого воина. – Только в Хорсуне нам теперь появляться нельзя, враз тайная стража схватит.
– Но с Молчаном-то обязательно увидеться надо или хоть весточку передать! – горячо возразил его юный помощник.
– Так я могу сходить, – подал голос Гроза. – Я хозяйский работник, овец продавать часто гоняю на торжище, давно уже примелькался.
Шустрый изведыватель лишь на несколько мгновений задумался, взглянул внимательно на пастуха, потом на Ерофеича:
– Пойдёте оба, только сделаем так…
Пастух пригнал своих овец на торжище Херсонеса одним из первых, потому и продал их раньше других. Однако никакой радости от этого, как и в другие дни, не выказал, только повелел молодой гречанке со смоляными кудрями приготовить нехитрый завтрак. Овечий сыр с лепёшкой да пару гроздий винограда девушка быстро разложила на плоском широком камне, постелив на него кусок грубой ткани.
Два крепких вооружённых грека подошли к пастуху и молодой деве. Они молча оглядели их, с удовольствием насыщавшихся своей нехитрой пищей.
– Ты сегодня продавал овец из климата патрикия, а кто тебе это поручил, пастух? – с некоторым подозрением спросил старший.
– Как кто поручил? Управляющий. И не ощупывай очами мою девушку, если не хочешь узнать, насколько остёр мой нож, – заедая сыр лепёшкой, на не совсем правильном, но понятном греческом проговорил Гроза.
– Девка твоя нам ни к чему, нам нужно знать, каких гостей ты отвёз к Полидорусу и куда они потом делись? – прищурил глаз старший.
– И как это мёртвый управляющий послал тебя продавать овец? – подступил к пастуху второй грек, помоложе.
– Не смеши меня, стражник, я не умею говорить с мёртвыми. Позавчера я по поручению хозяина забрал отсюда какого-то купца и его слугу. Кто он Полидорусу, я не знаю, но обнимались они при встрече как братья. В тот же вечер Полидорус приказал мне немедленно отправляться на дальнее пастбище и пригнать оттуда на торжище два десятка овец, что я и сделал. А хозяин был здрав и помирать точно не собирался, потому что сидел с гостем за столом и пировал на славу.
– Так ты ещё не был в климате? – спросил молодой стражник, цепко вглядываясь в лицо пастуха.
– Крыльев у меня пока нет, если не веришь, могу снять рубаху, – сердито буркнул работник, которому уже надоели глупые расспросы, и продолжил равнодушно поглощать еду.
Стражники переглянулись и стали с двух сторон от сердитого пастуха, а молодая гречанка, взглянув исподлобья на назойливых воинов, смущённо отвернулась от них, спрятав обе руки в складки своей одежды. Несколько долгих мгновений напряжённое молчание не нарушалось никем. Воины держались за рукояти своих ромфеев, пастух поглощал сыр, бросая взгляды то на стражников, то на свой нож, лежащий среди снеди, девица вполоборота косилась на море.
– Пойдём, – негромко скомандовал старший. – Этого, – он кивнул в сторону Грозы, – в самом деле не было, когда наши схватились с Полидорусом и его охраной.
– Но не было и гостя со слугой, куда они делись? – неуверенно возразил младший, ещё раз оглянувшись на продавцов овец.
– А вот это нам с тобой и надо выяснить, – сердито закончил старший стражник, и они удалились.
– Думал, сейчас нас схватят… – молвил Гроза. – Уже было за мечи взялись…
– Взяться то взялись, а вот обнажить их вряд ли успели бы, – глядя прищуренным оком вслед стражникам, баском промолвила «девица». На миг из складок её одеяния возникли и снова исчезли два острых лезвия.
* * *
– Вот деньги за твоих овец, – коротко молвил Гроза знакомому греку, что имел небольшое хозяйство под Херсонесом и иногда просил опытного пастуха помочь ему в продаже животных.
– Благодарю, у тебя это так легко и быстро получается, а я как начну торговаться… Коней ваших накормили и напоили, так что можете хоть сейчас отправляться, но сначала нужно отметить удачный торг.
– Нет, Анастасий, не могу, мне нужно торопиться, овец оставил на Ермолая, а ты знаешь, какой из него пастух.
– Так, велит нам с тобой Молчан быть в заливе, где мы последний раз на пути сюда ночевали, и ждать кочмар Стародыма, – молвил задумчиво Скоморох, держа в руках небольшой кусок тонкой кожи с начертанными тайными знаками, оборачиваясь к отроку-изведывателю, который старательно смывал с ланит румяна, успев уже сменить женское платье на свою обычную одежду. – Они вынуждены были покинуть Херсонес, потому что греки хотели задержать наш кочмар, пока мы не объявимся.
– Только как посуху туда добраться, нас тайная стража небось уже по всей Таврике ищет, – озадаченно отвечал ему Ерофеич.
– Я вас проведу такими тропами, что ни одна живая душа не увидит, – своим обычным невыразительным тоном молвил Гроза, но взгляд его, в отличие от голоса, слегка ожил, холодное равнодушие сменилось в нем тревожной насторженностью.
Они шли лесами, карабкались в горы, ночами пересекали большие открытые пространства. Ночевали то в лесу, то в горных пещерах. В самом деле, за всё время им почти не попадались люди, только дикие, а изредка домашние животные. На привалах изведыватели по давней привычке, для сохранения точности глаза и верности руки, метали ножи, одним неуловимым движением извлекая их из-под одеяния, либо боролись и учиняли меж собой ножевой бой. Гроза оставался, как всегда, невозмутим, хотя глядел с некоторым интересом. Но однажды, когда они ночевали в одной из пещер, напомнившей обиталище волхва Хорсовита, это потянуло нить воспоминаний. Гроза то ли задумался глубоко, то ли на несколько мгновений задремал, но узрел и почувствовал себя опять пятнадцатилетним юношей. Точно так же, как сейчас Скоморох с Ерофеичем, он со своим наставником по ратной здраве, потея от жаркого солнца и тяжело дыша, старался достать деревянным ножом, щедро измазанным охрой, загорелое тело Вергуна. Тот уклонялся, подобно змее, и в ответ уже оставил на теле Грозы несколько красных полос от своего деревянного клинка, а раздосадованный отрок никак не мог достать наставника…
– А ну-ка, Ерофеич, дай мне попробовать, – неожиданно для изведывателей, а ещё более для себя самого, молвил пастух. – Правда, ножи у вас боевые, а я в юности с наставником своим на деревянных схватывался, к тому ж давно это было, почти сорок лет назад, да ничего, втрое осторожнее буду.
С того дня Гроза включился в осваивание изведывательских навыков, а на отдыхе рассказывал друзьям древние предания родной Таврики, которые когда-то поведал ему волхв Хорсовит.
В часы таких бесед и признался он тайным воинам князя Ольга, отчего отнёсся к ним с такой радостью и обидой одновременно.
– Я уже рёк вам, что предки мои тиверцы, тавры, или, как греки нас зовут, тавроскифы, жили на сей земле с прадавних времён. Вольными и могучими были, потому никто земли нашей захватить не мог. Про то, как греки упросили разрешить им оселиться в нескольких местах нашей Таврики и чем это закончилось, я тоже сказывал. – Собеседники согласно закивали. – Завидовали они нашим градам: Сурожу великолепному, Хорсуню солнечному, Нов-граду великому…
– Нов-граду? – вскинул удивлённо чёрные брови Ерофеич. – Так и у нас на Волхове тоже Нов-град есть.
– Его как раз сурожцы и поставили, – молвил Гроза, – которые с полудня пришли. Вот в память о своём таврийском граде они и град на Волхове-реке тем именем назвали, а тот, что здесь остался, Старым Ново-градом или Стар-градом называть стали.
– Коль я с Новгородчины, так, может, и во мне кровь тех сурожцев течёт? – вопросил Скоморох.
Гроза внимательно поглядел на него.
– Ещё раньше с готами сражались не одну сотню лет, пока те не ушли, а вскоре и сурожцы тоже ушли. Оставшиеся же в Таврике русы, – продолжил он, – ждали возвращения ушедших сурожцев с подмогой. Долго ждали – двести лет. А за это время подвергались нападениям и истреблениям, как со стороны бывших гостей и робких просителей – греков, так и со стороны хазар. Пришёл нам на подмогу после того князь Бравлин и «укоротил» греков, но после его ухода они вновь стали верх брать. Грады наши, и Сурож в том числе, под себя подобрали, Сугдеей называют. А тавры всё верили и ждали. Умирая и страдая от утеснений греков и хазар, мы уходили в горы и неудобья. Нас грабили и продавали в рабство, греки ещё и в христианство обращать начали, как моё селение, про то я тоже вам сказывал, а помощи всё не было. Уйти мы не могли, потому как не хотели бросить родину свою, иначе как потом докажем и потомкам, и врагам, что земля сия прекрасная есть наша?!
Встретив вас, вначале принял за простых торговцев, но потом понял, кто вы. И меня враз как ушатом холодной воды окатило: вы же князя Новгородского воины, значит, те, кого мы более двух сотен лет ждём, усевая костьми землю нашу таврскую, и не только её… Такие, как моя Звенислава и брат Калинка, и многие сотни, тысячи, десятки тысяч других, по каким землям они раскиданы, кто ведает… – Гроза тяжко вздохнул и надолго замолчал, не в силах более говорить, глаза его впервые затуманились слезами. – Радость великую и боль тяжкую испытал я, хотя думал, что всё уже в моей душе сгорело и не умею я ни радоваться, ни печалиться. Только одно меня держало – обережник сей, может, с его помощью я найду любимую и брата… – Гроза достал из-за пазухи и показал изведывателям медный науз с изображением и заклинанием.
– Что это за богиня и отчего у неё вместо ног не то змеи, не то корни растений? – полюбопытствовал Ерофеич, поднеся обережник ближе к свету и внимательно разглядывая его вместе со Скоморохом.
– Это Берегиня, – ответствовал Гроза, – наша древняя Великая Матерь. Покровительница всего живого, в том числе змей и растений, которые процветают благодаря влаге, а вода особо значима в нашей сухой скалистой Таврике, как вы, наверное, уже заметили. У греков в древности это была Деметра. Наша Великая Мать-Берегиня – владычица змей, мы не трогаем их, а ужи живут в наших домах как кошки. Греки же змей боятся и убивают, а на змеевики своих святых помещают, и змеи для них есть воплощение чёрной немочи. Вот так переворачивают всё с ног на голову. А у наших ещё более далёких предков, по-гречески скифами называемых, богиня сия называлась Апи, что значит Питающая, Истекающая, Изобильная, Процветающая, – всё, что свойственно матери. Даже готы, которые жили здесь не одну сотню лет, переняли слова «апи» – мать, «атта» – Вышний отец.
– Да и у нас в словенском «тато» – отец, а в кельтском «атер», – подхватил Скоморох. – А змеевики на Новгородчине почти все женщины носят! Только в виде височных подвесок.
– Не мудрено, – обронил Гроза, – ведь издавна предки наши уходили в земли полуночные. Мне волхв Хорсовит сказывал, что братья Рус и Словен ушли от моря Эвксинского к северу и там основали грады Словенск, Русу и иные. Потом на Дунай ходили и вновь возвращались. И создали Словению Великую…
Юный Ерофеич стал подкладывать сухие ветки в костерок, и на стенах пещеры, в которой они коротали ночь, заплясали людские тени и блики костра, как будто неведомые души толпились вокруг, убегая в глубь пещеры с несколькими ответвлениями и ходами и вновь появляясь то ли из этих ходов и щелей, то ли прямиком из своего Навьего мира.
– Глядите, едва о змеях поговорили, а тут и гостья, – молвил Гроза, указывая на струящуюся из темноты гадюку, коих здесь, в камнях, было вдоволь.
– Смотри, – воскликнул Ерофеич, – она же прямиком к тебе ползёт!
– Я часто змей от овец спасал, – спокойно ответил пастух, глядя на подползающую к нему молодую гадюку, – овцы-то их что твою траву едят, а мне змеючек жалко. А эта, наверное, погреться хочет, прохладно в пещере сейчас.
– Разве змеи овец не кусают? – спросил юный Ерофеич.
– Кусают, да это их не спасает от смерти, а овце змеиный укус что чара доброго мёда для крепкого воина – веселит, да с ног не валит, – молвил Гроза, закатав рукав своей рубахи повыше и протягивая обнажённую руку навстречу змее.
Изведыватели изумлённо замерли. Вот змея достигла пальцев раскрытой длани пастуха, замерла на краткое время, а потом доверчиво вползла на шуйцу. Гроза осторожно поднял руку вместе со змеёй и, задрав десницей рубаху на чреве, также осторожно опустил извивающуюся гостью себе на живот. Та тут же свернулась на тёплом, блеснув в свете пламени бусинками очей.
– Грейся, красавица, – молвил Гроза и накрыл гадюку рубахой.
– А не боишься, что ужалит тебя? – округлил от удивления очи Ерофеич.
– У змей никакого жала нет, только ядовитые зубы, – отвечал, лёжа на подстилке из веток, Гроза. – Кусают они, только когда на них нападают или когда охотятся. Как добыча я для неё велик больно, да и не хочу на неё нападать, чего же она меня кусать станет? Главное, ненароком её не придавить, вот тогда она и может укусить, защищаясь, – ответил Гроза, смежив ресницы.
– Ну да, у тебя змеевик-обережник есть, а нам что делать? – не унимался Ерофеич.
Гроза долго молчал, потом молвил, продолжая прежнюю мысль:
– Обидно мне, братья, до слёз, что вы так долго не приходили и так много сгинуло русских людей за эти сотни лет, и хватит ли сил теперь вернуть Руси землю Сурожскую или так и будут здесь хозяйничать хитрые греки, хазары, готы или ещё кто. Роды таврорусов истощились, многие их жизни сломаны, как и моя, и скитаются неприкаянным перекати-полем по родной и одновременно уже почти чужой земле, – с болью заключил Гроза, глядя в пламя костра, словно стараясь узреть там праотцев и ушедших в Навь родичей.
– Дык наша-то Северная Словения, которую ныне Новгородчиной называют, и сама едва не оказалась во вражеском полоне, – заговорил неожиданно медленно в раздумье Скоморох, что случалось с ним редко. – Князь Гостомысл по старости уж мочи не имел держать крепко в руках многочисленные народы, что у нас обитают исконно. Усобица началась. Ладогу-град торговый и вовсе спалили. Нурманы, свеи да и соседние племена вильцев-лютичей, слабину почуяв, грабить стали, набеги творить. Добро, мудрый Гостомысл догадался на княжение внука своего Рарога из Руси Варяжской кликнуть. Только с приходом сильной дружины варягов-русь и начала отживать Северная Словения, укрепляться да укорот давать и нурманам, и лютичам, и хазарам, что тоже на наши земли и пути торговые, через них идущие, заглядываться начали. Сильная битва была с хазарами на реке Дон, одолели мы их, да вот князя нашего смертельно ранили. Оттого стал править его побратим боевой и шурин – воевода Ольг, родом из Ладоги. А уж когда у себя в северных землях порядок навели, тогда и в Киев двинулись, где бывший нурманский воин и певец, скальд по-ихнему, власть хитростью взял и Киевщину крестить начал по наущению Византии коварной.
– В том бою на реке Дон и погиб стратигос византийский, у которого служил Полидорус. А Скоморох упросил воеводу Ольга отпустить Полидоруса, от которого мы важные сведения поимели о времени выступления и о путях движения хазарского воинства, – добавил Ерофеич.
– Да речь сейчас не об этом, а о том, что коли наведём порядок в Киеве, как на Новгородчине северной, тогда и в Старгородчину Таврскую непременно придём, – убеждённо закончил Скоморох.
– Это уж точно, знаешь какой он, князь наш Ольг? – восторженно заговорил юный помощник, – он глядит на человека и насквозь его видит, и мысли читает, как волхв чаровные знаки в своей книге, то-то, брат Гроза!
К условленному месту встречи у залива они вышли уже как три крепко сдружившихся сотоварища.
Когда с кочмара пришла лодка и Скоморох с Ерофеичем, подняв свои сумы, одновременно взглянули на проводника, тот коротко ответил:
– С вами иду! Хозяина моего уже нет, а больше никто и нигде меня не ждёт, да и жить что трава при дороге надоело, сам желаю время освобождения Таврики приближать, как смогу.
Князю доложили, что вернулись его «купцы» из Хорсуня. По давней привычке Ольг старался важные дела тайной службы обсуждать в её же неприметном доме, который хоть и находился в Ратном стане, но подъехать к нему можно было и на коне, и лодейкой с Почайны подплыть незаметно. Сами изведыватели редко приходили через главные ворота стана. Позади бревенчатого дома в частоколе имелась небольшая калитка, в которую верховой мог попасть только спешившись, ведя коня в поводу.
Колокольчик над дверью трижды звякнул медью, а через несколько мгновений отозвался в четвёртый раз. Условный знак! Ерофеича будто вихрем сдуло с лавки, он поспешил открыть потайную калитку. Изведыватели встретили князя в светёлке. Ольг обнял каждого, его очи блестели от радости и нетерпения. С тех пор как князь Рарог возложил на него, тогда ещё молодого воеводу, обязанность сотворить Тайную службу, она так и осталась при нём. Даже став князем Новгородско-Киевской Руси, Ольг никому тайных дел не передоверил и людей, которые с ним начинали, ценил особо. Здесь, среди своих изведывателей, он был не князем, а старшим среди братства тех, для кого, в отличие от воинов дружины, жизнь не делится на мирную и походную. Изведыватель всегда в бою – и в мирное время, и особенно в час войны. Он владеет любым оружием: ножом, луком, мечом; а при надобности использует кубок, кувшин для молока, клюку или медное блюдо – что под руку попадётся. Но самое сильное оружие изведывателя – это зоркие очи, острый слух, холодный разум и звериное чутьё.
Вот и сейчас Ольг слушал своих тайных воинов в первую очередь как изведыватель, а только потом уже как князь. Приветствуя побратимов, Ольг почувствовал их внутреннюю собранность и некоторую озабоченность. В самом деле, после объятий полуколо расступилось, и князь узрел незнакомца, которого вывел из-за спин друзей Молчун.
– Это Гроза, княже, он из таврорусов. – Молчун кратко рассказал, как они встретились с Грозой. – Благодаря ему мы нашли Полидоруса, помнишь, слугу того греческого стратигоса, что был убит на Руриковом поле.
– Воин добрый, и страху в нём нет, – добавил Скоморох. – Меня и Ерофеича по Таврике так провёл, что ни единой живой души не встретили, хотя тайная стража греческая нас искала усердно. По горам что кошка по древу лазает, следы читает добре.
– А с нами ещё и ножевому бою поднаторел и ухваткам разным, – горячо добавил юный Ерофеич. – И змей не боится. Он страсть как хочет изведывателем быть!
– Что, проговорились? – недовольно заметил Ольг.
– Сам догадался, – ответствовал незнакомец. – Здрав будь, княже Новгородский и Киевский!
Синие, как волна в реке, глаза Грозы и зелёные, как морская заводь, глаза князя некоторое время изучали друг друга. Теперь не князь глядел на Грозу, а волхв, ведь только волхвы могут единым взглядом охватить человека и узреть его суть, а значит, прошлое и грядущее. Таврорус не отвёл взора, в глубине которого Ольг не увидел огня, а только пепел давно сгоревшего костра, и только на самом дне затаилась малая искра, позволявшая сему человеку жить и на что-то надеяться.
– Ну, посмотрим, – обронил князь. И уже весело добавил: – Угощать-то чем будете, гостинцев добрых привезли?
– А как же! – заулыбался Ерофей-старший. – Иль не купцы мы? Просим к столу! Вот, княже, виноград, сыр козий, вино греческое из таврического винограда, а это, – он торжественно водрузил на стол небольшой греческий кувшинчик, – их самый знаменитый соус. Отведаешь? Сейчас открою, – лукаво подмигнул Ерофей. Когда деревянная, чуть расширяющаяся кверху пробка была извлечена из горлышка, все невольно сморщили нос – в горнице запахло порченой рыбой. – Это их знаменитый рыбный соус, называется гарос, греки без него ничего не едят.
– Как сие можно есть, коли от одного запаха воротит, – отшатнулся Мишата, вместе с князем слушавший отчёт тайных воинов.
– А ну-ка, дай понюхать сию злачную пищу заморскую, – протянул руку князь и, едва поднеся открытую бутылку к носу, тоже скривился и расхохотался. – Эге, братцы, подобную снедь я у нурман пробовал, когда викингом был, видел даже, как её готовят.
– Нет, ну ничем, даже сим гадким греческим гаросом нашего князя не удивить! – с деланным великим расстройством молвил Скоморох.
– Ну как это не удивили, коли я юность свою вспомнил, через запах сей мне вон сколько картин из прошлого пришло, – вздохнул князь. – Только это, скажу вам, ещё не зловоние, вот коли б вы попробовали мясо акулы, которое вылёживается в земле, потом режется на полосы и на крюках развешивается на солнце, тогда бы прочувствовали, что есть настоящее зловоние. Ведь у акул, что в тех краях водятся, нет выхода для мочи, всё через кожу идёт, потому их есть опасно, вот нурманы и придумали способ, так сказать, обезвреживания, – снова с некой грустью улыбнулся князь.
– А вот еда получше, креветки, мидии копчёные, устрицы, крабы, в общем, морская живность всякая, это и мы с удовольствием пробовали, – подал деревянное блюдо Молчун.
Начались рассказы о том, что пережили «купцы» в нелёгком походе и что удалось узнать о намерениях Византии.
– Они нынче ослабели, как рассказал мне Полидорус, – рассказывал Скоморох, – то болгары их пощипали крепко, то Сицилии лишились, а оттого внутри недовольство, а в фемах смятение. Армия завязла в сражениях с арабами, и Болгарию поставить на место сил нет. А главное, за последние годы они флот свой крепко поизвели. Дромонов в полном боевом состоянии совсем немного осталось, на одних вёсел нехватка, у других парусов нет, третьи в ремонте нуждаются, на четвёртых команды не хватает.
– Мы и сами видели два их военных дромона в торговой гавани Херсонеса, – добавил Ерофей, – которые к купцам подрядились товар возить, оттого что содержание морякам платить нечем.
– При недавнем нападении арабских судов на Фессалоники греческие суда даже гавань свою не покинули, главный их флотоводец, или, как они его именуют, логофет дромонов, пояснил сие тем, что арабов было слишком много и он не мог рисковать имперским флотом. Да, княже, у нас ведь ещё подарок для тебя имеется! – воскликнул Скоморох и подмигнул Ерофеичу.
Тот сорвался с лавы и нырнул за дверь кладовой. Вернулся, держа завёрнутой в тряпицу какую-то увесистую вещицу, и протянул князю.
Ольг развернул. Это был добротный крюк с заострённым концом, наподобие копья, но с гораздо более широким устьем.
– Похоже на абордажный крюк, – вертя железину в руках, молвил Ольг.
– Он самый, – улыбнулся Молчун. – Скоморох наш по старой привычке пошёл в Хорсуне в харчевню и попал в компанию к греческим морякам с тех двух дромонов. Вот за чарой вина и сторговал у них крюк на память.
– Я, княже, мог бы и якорь у них сторговать, да для нашего коча он великоват. Моряки так ко мне прониклись, что уговаривали купить даже баллисту, – и место освободится для купеческого груза, и деньги заработают. Так что не врал старый Полидорус – распродают греки всё, что можно и нельзя: и паруса, и вёсла, и баллисты с военных кораблей. Нет у них сейчас настоящего флота, которого можно было бы опасаться. Когда такое же благоприятное для нас положение сложится, неведомо.
– Так мы-то сами смогли уйти в последний миг из Хорсуня только благодаря этой самой продажности, – добавил Молчун. – Пришёл вечером один из сборщиков пошлины и за хорошую плату сообщил Стародыму, «христианину» нашему, что велено тайной страже нас задержать и не выпускать коч, пока не вернутся Скоморох с Ерофеичем. Мы сразу и ушли потихоньку в ночь, благо луна светила.
– Вот это и есть самый ценный подарок, что вы сделали всем нам, братья изведыватели, – проговорил радостно князь, ещё раз оглядывая абордажный крюк и надпись на нём с названием корабля. – А сказывали, что удивить нечем! Дякую, добре сработали! – И он хлопнул по плечу сидящих рядом Скомороха и Ерофея.
Обсудив главное, изведыватели, радостные, что вернулись домой, начали вспоминать и весёлые мгновения своего «торгового» похода.
– Помнишь, Ерофеич, как осанистый Стародым за тобой по кочмару через тюки скакал! – воскликнул Скоморох.
– А как знатно ты татям показывал, будто плавать не умеешь, даже лодейщик, что на вёслах сидел, и тот поверил! – заразительно расхохотался Ерофей.
– А потом наш лодейщик умолял, чтобы купцу Стемиру, главе каравана, мы про татей и его рыбалку не сказывали, – вспомнил, смеясь, Молчун.
Среди общего веселья князь почувствовал пристальный взгляд Грозы.
– Спрашивай, – кивнул он сурожцу.
– Знать хочу, княже, пойдёшь ли ты дружиной своей в Таврику? Вопрошаю, потому что, считай, уже третью сотню лет мы ждём подмоги, самим с греками, хазарами и прочими ворогами не справиться. А тут ещё византийские лисы народ наш огречивать стали, рекут, что христиан они от хазар защитят, а иным, коих они язычниками нарекают, путь один – на торжища невольничьи.
– Его суженую и брата много лет тому хазары в полон взяли и за море продали, – тихо шепнул Ольгу Ерофей, сидевший по правую руку от князя.
– Что до сих пор не пришли на помощь братьям таврорусам, то не наша вина, сама Северная Словения от врагов многих защищаться была вынуждена. От нурман и саксов, франков и тех же хазар.
– То мне теперь ведомо, твои вои порассказали, – кивнул Гроза, – про приход Рарога, про сожжённую Ладогу, про усмирение нурман и усобицы.
– И то верно, – подтвердил Мишата, – коли бы не железная дружина князя Рарога да не крутой его нрав, при котором слово с делом никогда не расходилось, нынче и нас так же хазары с жидовинами в полон продавали бы.
– А чтоб единение наших земель приблизить, хазар да византийцев укоротить, надобно, брат Гроза, трудиться, себя не жалея, во благо дела общего. Готов ли ты, сможешь?
– Готов, княже, я жалость к себе давно забыл. Одного хочу, чтоб Таврика опять русской и вольной стала.
– Что ж, мысли благие, душа чистая. Много горя испившая, да не сломленная. Знать, быть тебе, Гроза, изведывателем и служить делу Руси Великой! – неторопливо и веско заключил Ольг. Потом добавил: – После застолья идите в княжескую оружейную и велите от моего имени подобрать новому изведывателю добрую зброю, чтоб и в руке укладиста была, и в вашей службе тайной удобна.
– Да и пастушью одёжку сменить надобно, только старую не выкидывать, она для «прогулок» по ворожьей земле очень сгодится, – добавил обстоятельный Мишата.
