Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 141 (всего у книги 331 страниц)

Неприятный холодок от всего сказанного Евстафием ушёл в самую глубину сознания, но не пропал, а схоронился до времени. Дорасеос знал, что его сотоварищ может позволить себе любые высказывания, а потом легко выйти сухим из воды, пояснив, что этим он проверял собеседника на верность Империи.

Обожжённые подошвы саднили, и Дорасеос слегка прихрамывал.

– Всё-таки не говори, что я ходил по огню, – опять попросил он, – я сейчас и сам себе не верю…

– Митрополит Михаил с епископами точно не поймут твоего рвения, – ехидно хмыкнул Евстафий. – Думаю, тебе лучше исповедаться отцу Серафимию, он скорее отпустит твои грехи за щедрое пожертвование!

Дорасеос опять не понял, сказано это было в шутку или всерьёз.

Едва греки скрылись из вида, из-за большого куста орешника вышел юноша и поспешил к волхву.

– Чужинцы ушли, отче, Дубок проводит их незаметно и упредит, коль захотят воротиться.

– Добре, праздник продолжается, народ киевский Купале радуется, а мы с волхвами пока побеседуем. Пригляди со своими молодцами за порядком, и чтоб более никакие ромеи нам не мешали.

– Не сомневайся, отче! – молвил помощник и неслышно исчез за кустами.

Волхв Живодар, завершив купальский обряд, опустился на широкий пень и заговорил негромко, как бы размышляя сам с собой, окинув сидевших на колодах волхвов и старейшин из окрестных градов и весей.

– Дожили, братья, что на своей земле тайком праздники богам нашим проводим…

– Верно речёшь, Живодар! Тиун, которого Аскольд поставил, рёк, змеиная душа, будто умыслил наш князь всех киян окрестить, до единого. А после того и в рощах даже тайно собираться не сможем, запретят подчистую!

– Надобно против выступить, что ж такое, волхвы своё слово должны сказать! – воскликнул один из старейшин с Зелёного Яра.

– Отец Хорыга уж выступил, и где он ныне? Сила-то на стороне Аскольда, тут умом пораскинуть надобно, а не просто так с налёта по холмам и буеракам скакать да горшки бить! – сердито обронил бывший старейшина с Подола, которого сменил княжеский тиун. – Он же, лис хитрый, вон как себя услужливыми псами окружил, просто так не подберёшься, – продолжал обиженный подолянин. – Тиуны все – бывшие торговцы да перекупщики, и не купцы даже, а так… душа – кошель, а очи – пенязи. Верно речёшь, отче, раньше община выбирала достойных старейшин, а у нынешних княжьих ставленников ни стыда, ни совести, ни меры, ни ответственности.

– Мало того что без совета с общиной тиунов поставил, так и суды нынче не наши, а церковные, и судят там толстобрюхие греки в пользу церкви своей и того, кто звонких монет подкинет. И как теперь судиться, особенно с купцами да боярами? Выходит, прав тот, у кого мошна больше? Да ведь это нарушение извечных Поконов Прави, кои всегда хранили волхвы под Дубами Перуновыми.

– А может, к Новгородской Руси обратиться, там веру нашу чтут и дружина, слыхать, добрая, вон как хазарам-то на Дону жару всыпали!

– Так Аскольд того же Рюрика посланец!

– Посланец не посланец, а веру греческую принял, может, Рюрик о том и не ведает. Надобно донести князю Словенскому правду-то обо всём, что деется на земле нашей.

– Дак рекут люди, ранили князя в том сражении с хазарами и он при смерти ныне, а может, уже и помер.

– Есть у него воевода именем Ольг, – отозвался волхв Сувар со Сварожьего городища, – будто сам из рода волховского, значит, нас, волхвов, должен разуметь и за веру дедовскую стать. Надобно отправить посланца в Новгород, нам самим с Аскольдом и его византийцами не справиться.

Живодар встал, покряхтывая, ещё раз оглядел коло:

– Тогда и порешим окончательно на нашем общем совете, чтоб отправить к князю Рарогу и его воеводе посланцев, пусть расскажут, что тут с верой нашей сотворили, и защиты попросим.

Глава 9
Неожиданности

Торговая пристань на Почайне, как всегда, шумела на разные голоса: бегали работники, перенося кули, тюки, короба и корзины, перекрикивались торговцы, скрипели возы, слышалась незлобивая, более для порядка, ругань-понукание лошадей, словенская речь переплеталась с хазарской, греческой и нурманской.

Хазарский купец, из тех немногих, кто после изгнания хазарских сборщиков дани остался в Киеве, не желая расставаться с выгодной торговлей, выглядел недовольным. Вытирая платом лысину и шею, он то и дело грозился плетью, понукая своих нерасторопных, как ему казалось, работников.

– Что вы, как сонные навозные мухи, уже отплывать давно пора, а вы всё возитесь! – кричал он на смеси хазарско-словенской речи, – упадёт вода в верховьях, как идти будем?

– Так я же говорил, с утра двое работников занедужили, животами маются, после каждого куля до ветру бегут, – беспомощно разводил руками старший из работников купца.

– Найди других! – уже стал выходить из себя хазарин.

– Тебе хоть роди, только сразу, да где ж я их сейчас сыщу? – в сердцах отвечал старший.

– А сколько платить будешь? – неожиданно послышалось рядом.

Перед купцом возник светловолосый юноша крепкой стати, одетый в простые огнищанские конопляные порты и перепоясанную рубаху, на ногах мягкие постолы из телячьей кожи, за спиной небольшая котомка.

– Буду, буду, хорошо платить буду, – затараторил хазарин, стараясь поймать взгляд молодца, но тот то глядел на свои постолы, будто никогда их не видел, то в сторону работающих грузчиков. Хазарин ещё раз смерил добрую стать киянина и, помня, сколько раз лодью нужно будет тянуть вверх по течению, а особенно через переволоки сначала в Западную Двину, а потом в Ловоть, назвал цену.

Вскоре, сбросив котомку и рубаху, молодец уже вовсю таскал увесистые тюки с пристани на лодью хазарского купца. А старший ватаги – рябой жилистый мужик, загоревший до черноты на жарком солнце, – с удовольствием поглядывал, как легко юноша справляется с поклажей, и благодарил про себя богов за то, что они так кстати послали добрую замену нежданно занемогшим работникам.

На всём пути до переволоков молчаливый огнищанин работал с каким-то непонятным удовольствием, ни с кем из ватаги особо не откровенничал. Узнали только, что отец его бортник, а он решил начать свою самостоятельную жизнь в далёком и богатом Нов-граде, где у него есть дальние родичи, на помощь которых юноша и надеется. Работал он безотказно, выполняя всякую работу, какую давали, и только когда уже тащили лодью по переволоку из Непры в Западную Двину, случилось неожиданное. Один из работников, небольшого роста, по прозвищу Ветлуга, замешкался с очередным бревном, потом слишком засуетился и, зацепившись ногой за корневище, растянулся на пыльной, утоптанной земле, выронив кругляк из рук. Работники напирали с боков и сзади, и лодья, не получив под свой нос очередного бревна, «вспахала» землю крепким передним брусом днища. Разъярённый и без того хозяин подскочил к упавшему и пару раз огрел его по голой потной спине плетью, с которой никогда не расставался. Он замахнулся и в третий раз, да юный работник, будто кошка, одним прыжком оказался подле и так сжал руку с плетью своей могучей десницей, что купец завизжал уже не от злобы, а от боли. Охоронцы купца – два быстрых хазарина, – обнажив клинки, ринулись на помощь, но юнец выбросил в их сторону свободную шуйцу и так полоснул взором синих очей, что они остановились, будто уткнулись в стену. Он проговорил негромко, но в неожиданно наступившей паузе его ясно услышали все:

– Клинки в ножны, и отойдите, иначе я вашему хозяину руку сломаю.

Наступила такая тишина, что, кажется, даже птахи, щебетавшие вокруг, и те смолкли.

– Что стоите, тупые ослы, пошли прочь, иначе он мне кисть раздавит! – рыкнул купец на хазарском, прогоняя своих нукеров.

Те растерянно отошли, вложив клинки в ножны, а купец, схватившись за руку, со стоном кинулся в кусты.

– Чего это он? – удивлённо протянул ошалевший от увиденного старший ватаги, утирая с чела неожиданно выступивший холодный пот.

– До ветру побежал, – мимоходом бросил юноша, подходя к упавшему сотоварищу и осматривая его ногу. – Сустав выскочил, но это пустое, терпи! – Он захватил лодыжку и, дернув с поворотом, поставил сустав на место. – Посиди маленько и можешь на ногу становиться, через час забудешь про вывих.

– А купец наш-то долго так по кустам бегать будет? – спросил, вдруг хитро прищурившись, старший ватаги.

– Пока прощение у Ветлуги не попросит, – серьёзно ответил юноша и ещё раз метнул в охоронцев свой пронзительный, как синяя молния, взор.

Те опасливо отошли, – бегать по кустам вслед за хозяином им вовсе не хотелось.

– Ну силён, ну Дубок! – вдруг громко расхохотался старшой. – Теперь я понял, отчего наших работников на пристани в Киеве так скрутило, ха-ха-ха!

За ним стали хохотать остальные работники и даже не понявшие ничего хазарские охоронцы.

«Всё-таки не сумел я до конца пути тайну соблюсти», – с горечью думал про себя Дубок, помня, как наставлял его перед дорогой старый волхв: «Тебе, брат, особое доверие волхвы киевские выражают. Отправишься в Нов-град и расскажешь, что у нас деется, да про гибель отца Хорыги. Он с волхвом Древославом был дружен, коли сможешь, найди его и поведай всё собратьям нашим, а ежели случится, то и воеводе новгородскому Ольгу про то, как крестят киян, как суд церковный греческий учредили, и обо всём остальном. Передашь, что волхвы, и старейшины киевские, да и люд наш, Правь истинную славящий, подмоги просит от Руси Новгородской. Отправишься сразу после праздника, как только купцы начнут разъезжаться и караваны двинутся по своим путям. – Старик ещё раз оглядел Хорыгиного потвору с широкими раменами и литой шеей. – Телом ты на волхва никак не похож, никому и в голову не придёт помыслить, что ты имеешь какое-то отношение к нашему сословию, вот только одно, очи… Ты, Дубок, коли с купцами, стражниками или людьми княжескими говорить будешь, старайся особо в глаза им не глядеть…»

«Эх, подвела воинская жилка, что ж теперь?..» – корил себя молодой потворник.

Послышались шаги, и к костру подошёл старший ватаги.

– Держи, брат Дубок, или как там тебя на самом деле, – молвил жилистый верховода, протягивая юноше несколько монет. – Я с купцом поговорил, он упирался вначале, а потом согласился, что лепше будет, коли ты уйдёшь. Уходи, пока он напуган, как только опомнится, велит охоронцам убить тебя. Здесь четверть того, что ты заработал, но лепше быть бедным и живым, чем богатым, но мёртвым.

– Благодарю, только мыслю, и Ветлуге уйти надо, не простит ему хазарин, что повиниться перед работником пришлось.

– Нет-нет, – замотал головой ватажник, – за двоих мне хазарин точно голову снимет. И не проси! – И он заторопился по своим делам.

«И не буду, – молвил про себя юноша. – Этих денег, – он подкинул в крепкой длани полученные монеты, – Ветлуге хватит, а я к деньгам не привык».

Когда после тяжкого дня все заснули крепчайшим сном, две тени бесшумно покинули стан.

Ветлуга, по его словам, бывал в Нов-граде не раз, там у него были знакомцы, и он обещал вывести Дубка на местных волхвов.

«Что-то не разумею я, о ком мне писал в доставленном письме преподобный Панфилос, о ком это он, что, мол, опытны и стоят десятерых, что надёжны и умеют действовать скрытно? – метал из-под нахмуренных бровей сердитые взгляды на подопечных Михаил Сирин. – Киевский архонт подпадает под всё большее влияние легатов, а вы посланы лишь затем, чтоб услаждать свои телеса да заигрывать с язычниками?»

Трапезиты вернулись к себе в мрачнейшем настроении.

– У нас совсем мало времени, – холодно молвил Евстафий. – Мне сообщили, что Энгельштайн собирается уехать в свой Искоростень, почуял, видно, опасность старый лис, хочет ускользнуть в свою нору, отсидеться, а в самый неожиданный момент вернётся, чтобы украсть жирную добычу. А в лесах достать его будет очень трудно.

– Тогда в самом деле времени у нас просто нет, значит, никаких стычек с местными устроить уже не успеем.

– «Альфа» отпадает, остаётся план «Омега». Отныне нет Дорасеоса с Евстафием, уехали, тут только Божедар и Устойчивый, которые слыхом не слыхивали, видом не видывали никакой Визанщины окаянной и подлых греческих лис! – закончил свою, как всегда грустно-шутливую речь полнотелый трапезит. Лик его тронула кривая ухмылка, но глаза остались холодными и серьёзными. – Сходи на Подол, нам надо нанять пару людей…

Дорасеос шёл хмурый и задумчивый, оттого что дело, ради которого они с Евстафием были посланы в столицу россов, пока не двигалось, во всяком случае, так, как того хотелось бы. Противник оказался достаточно опытным, он лучше знал жизнь и привычки северных скифов, потому как проживал в этой стране уже немало лет, но как это объяснить митрополиту Михаилу, а тем более Панфилосу? Как оправдание собственного неумения?

Повернув за угол и более по привычке, нежели по необходимости, оглянувшись, прежде чем начать спускаться к Подолу, грек вдруг остановился, как будто наскочил на невидимую стену. Тяжкие мысли, да и вообще всякие мысли мигом испарились из головы, как редкие капли с раскалённой жаровни… – снизу навстречу шла с двумя плетёными корзинами в руках та самая волшебная дева… Весь мир снова куда-то пропал. Осталась только её походка, гордая и лёгкая, будто плывущая над землёй мягкими постолами с красивым переплетением кожаных ремешков у тонкой щиколотки. Она тоже заметила его и, приостановившись на краткий миг, как почудилось трапезиту, пошла ещё грациознее и плавнее, как будто уже не по тропе, а над нею, и корзины в её полусогнутых руках казались такими же невесомыми. Лик Дорасеоса пошёл красными и белыми пятнами, его снова, как там, на колдовской поляне, бросило в жар и в холод одновременно, чело покрылось испариной, а ноги как будто онемели. Она подошла и заговорила, а он ничего не понимал и, наверное, даже не слышал…

– Артемида! – Он даже не знал, прошептал ли он волшебное имя, или проговорил вслух.

Она рассмеялась звонко и весело.

– Дивоокой меня зовут, а ты, кажется, Божедар?

– Божедар, – кивнул он, с трудом сгибая ставшую вдруг совершенно негнущейся шею.

Находясь среди россов и усваивая уроки Устойчивого, он уже кое-что понимал из разговоров местных жителей, но ещё далеко не всё. Но главное было не в словах: впервые он зрел волшебную деву так близко – не из-за кустов у мовницы и не в полумраке у ночного костра, где её появление казалось больше сном, чем явью. Он с удивлением узрел, что внешне они даже схожи – такие же светлые, чуть волнистые волосы, голубые глаза, сильное тело…

– Чудной ты, Божедар, да и речёшь странно, ты иноземец, что ли? А отчего тогда имя наше, словенское? Что, не разумеешь меня? Ну ладно, помоги мне корзины донести домой. – Она едва качнула наполненными доверху какими-то мелкими жёлтыми фруктами корзинами, как они тут же оказались в сильных руках трапезита, опьяневшего от неожиданного счастья, как от целого кувшина неразбавленного вина. Он не ощущал ни тяжести корзин в руках, ни собственных ног, только волшебное присутствие девы, как будто её божественный стан был окружён светлым облаком и он, попав в сие невидимое облако, плыл за богиней, как по самому небу.

– И впрямь чудной ты, Божедар, – снова произнесла она с усмешкой, забирая корзины, и от её прикосновения его пальцы обожгло огнём.

Обострённым чутьём он уловил теплоту её голоса, когда она произносила эти слова. Потом божественная дева посерьёзнела враз и, глядя пронзительными, синими, как воды непокорной Непры, очами, спросила:

– Так кто ты есть, Божедар? Телом, я гляжу, крепок, на торговца не слишком похож…

– Я тофар прифосить Киефф, тофар охранять… – с великим трудом разлепляя непослушные уста, молвил зачарованный грек.

– Охоронец, – с лёгкой улыбкой кивнула красавица, – то другое дело, значит, воин, а добрых воинов у нас на Руси уважают.

– Если я прити сюдта ещё, прихотить твоя дом?

Дева загадочно засмеялась и, ничего не ответив, упорхнула, словно лёгкая бабочка вместе со своими корзинами, напоследок подарив недвижно стоящему воину озорной взгляд. А Дорасеос ещё долго стоял, собираясь с мыслями и стараясь вспомнить, куда и зачем он шёл.

– Дифоока, – шептали его губы, а память ещё была там, в чудесном сне тех мгновений, когда он плыл в облаке очарования подле земной богини.

Сумерки ещё только готовились пеленать летний вечер в свои мягкие пологи, и вечерняя заря начала развешивать на западной части небосвода свой золотисто-розовый плат. По улице, проходящей через Готскую слободку, лениво ковыляла буланая коняга, запряжённая в длинный воз с сеном, которого осталась едва треть. Полнотелый кареглазый возница в простой рубахе, пропитанной на груди и спине потом, неспешно понукал лошадёнку, а в конце воза, свесив ноги и задумчиво глядя на удаляющиеся дома и изгороди, ехал крепкий светловолосый молодой муж. Его рубаха на могучих плечах тоже была мокрой, видно, обоим пришлось сегодня тяжко поработать. Оба с видимым удовольствием отдыхали, иногда прикрывая глаза, когда предвечерние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны деревьев, падали на уставшие лица. Тихий летний вечер, неторопливый шаг коней – всё дышало спокойствием и миром. Навстречу порой попадались нечастые прохожие или проезжие. Вот один из проезжавших мимо верховых задержался около длинного воза, что-то сказал возничему и проследовал дальше. У деревянного мостка через почти пересохший ручей воз с сеном чуть принял в сторону и остановился. Дородный возница неторопливо принялся проверять и подтягивать ослабевшую упряжь. Навстречу двигался другой воз, крытый войлоком, защищающим от ярого солнца, ветра и дождя. Возница, поправлявший упряжь, подхватил свою лошадь под уздцы и, уступая дорогу, принял ещё чуть в сторону. А когда встречный воз, грохоча колёсами по деревянному настилу, стал скатываться с мостка, полнотелый муж засуетился, чуть раньше, чем надо было, хлестнул свою лошадёнку, и передняя ступица столкнулась с задней ступицей крытого воза.

– Давай! – высоким голосом надрывно крикнул полнотелый возница.

В мгновение ока из-под сена вынырнули четверо быстрых мужей и набросились на тех, кто находился под войлочным пологом. Светловолосый коротким и точным движением ножа перехватил горло чужого возницы, а тучный тоже выхватил клинок и стал сзади крытого воза. Выскочивший из-под войлока коренастый муж в тёмном одеянии бросился на него, но тут же на помощь тучному поспешил светловолосый. Горячая схватка закончилась быстро. Пятеро, включая возницу, ехавшие в крытом возу, были убиты. Двое из нападавших тоже остались распластанными на пыльной дороге, а один держался за бок, из-под пальцев струилась алая кровь, капая на дорогу.

– Что, больно? – тихо на греческом спросил тучный, подходя к раненому. Тот в ответ скривился, но ответить ничего не успел: клинок тучного пронзил ему грудь. Несчастный с хрипом сполз в дорожную пыль.

– Устойчивый, здесь их нет! Ни Отто, ни!.. – воскликнул светловолосый атлет, бегло осмотрев трупы поверженных германцев.

Один из них был одет в готский, как у папского легата, плащ. Рука сжимала запечатанный свиток. Подскочивший тучный, сорвав пломбу и развернув, увидел только одно слово, написанное на латыни: «Филиокве».

– Что же это… – начал светловолосый и оборвал речь на полуслове, потому что от Готской слободки уже бежали человек семь, размахивая клинками, а по дороге к мостку приближались всадники.

– Ловушка! – прошептал изменившимся голосом тучный. Он швырнул свиток и, пригибаясь, бросился прочь от дороги вдоль русла пересохшего ручья, под прикрытие зарослей тальника.

Двое оставшихся в живых сотоварищей, один из которых был одет в хазарское платье, последовали за ним. Светловолосый атлет кинулся бежать последним, но сразу же вырвался вперёд. Сзади слышались голоса и выкрики преследователей. Самый быстрый из них уже настигал на своём гнедом коне беглецов, несясь прямо по руслу ручья и разбрызгивая конскими копытами мелкие лужи. Вот он воздел меч для удара по бегущему теперь последним тучному, но конь со всего ходу влетел в глубокую яму, залитую водой, качнулся в сторону, едва не рухнул, каким-то чудом удержавшись на ногах. От такого резкого рывка удар всадника прошёл мимо цели, а быстрый воин, одетый в хазарское платье, взвился живой молнией и, вытянувшись в полёте струной, концом своего лёгкого, чуть изогнутого меча поразил всадника в левый бок. Конный потянул поводья, его рука ослабела, уронила меч, а побледневший воин соскользнул наземь. Сзади приближались крики и стук копыт новых преследователей.

– Сюда! – прохрипел, задыхаясь от сумасшедшего бега, полнотелый.

Светловолосый атлет и хазарин юркнули за ним сквозь кусты по едва заметному, размытому вешними водами руслу ещё одного ручья. Несколько отчаянных рывков из последних сил и… все трое беглецов оказались в грязной луже, образовавшейся от запрудивших промоину веток и обломков упавших дерев. Их нежданное вторжение распугало лягушек, которые только начали свою вечернюю песню, но зато трое верховых преследователей пронеслись на полном скаку по основному руслу ручья, разбрызгивая в стороны сочную грязь. Сгущающиеся сумерки позволили беглецам остаться незамеченными. Немного отдышавшись, греки снова побежали, прячась за кустами. Впереди заросли поредели и дорога расширилась.

Вдруг сверху раздался возглас на чужом языке, и наперерез им выскочил крепкий молодой воин с самострелом. Он быстро вскинул оружие и выстрелил. Короткая стрела просвистела мимо, едва не зацепив плечо светловолосого. Прежде чем молодой германец вставил вторую стрелу, светловолосый успел метнуть в него камень, попавшийся под руку. Камень угодил в руку противника, и тот не успел выстрелить. Светловолосый атлет в одежде руса молча ринулся на него, и оба, сцепившись в яростном противоборстве, покатились по траве и грязи. Ещё несколько человек спешили сбоку по узкой тропинке. Шустрый воин в хазарском одеянии двинулся к тем, кто спускался по тропинке. В предвечерних сумерках громко зазвенели клинки. И только полнотелый муж в простой одежде руса, оглянувшись по сторонам, нырнул в сторону и растворился в густеющей с каждым мгновением ночной темноте.

Дивоока ещё до рассвета помогла матери подоить коров, а затем погнала их на пастбище внизу за дворами, где почти пересохший ручей огибал зелёный заливной лужок. Коровы, как обычно, шли медленно, стараясь по дороге ухватить влажной от росы травы. Девица подгоняла их тонким ивовым прутиком и журила за жадность и нетерпеливость, ведь трава на лугу сочнее и гуще, чем у тропки. Вдруг одна из коров остановилась, тревожно замотала головой и надрывно замычала.

– Рябушка, чего ты, иль овод тебя ужалил, так их в такой час ещё нету, – озадаченно молвила пастушка.

Однако упрямая животина ни в какую не желала идти далее. Тут забеспокоилась и вторая корова, обе встали.

– Да чего вы испугались… – снова растерянно заговорила девица и, обойдя животных, глянула вниз. Под раскидистым кустом терновника лежало что-то серое. – Ой, мать-Мокоша, там, кажись, человек… – с замершим на миг сердцем прошептала она. Осторожно ступая босыми ногами по влажной от росы траве, она спустилась с тропки, стараясь унять непослушную дрожь в теле. У куста, скрючившись, лежал человек в простой рубахе и портах, испачканных грязью. Рядом с правой рукой матово поблёскивал мокрый от росы боевой нож, на лезвии которого она с ужасом увидела бурые кровавые следы.

– Эй, ты, живой или нет, слышишь меня?

Человек не шевелился. Тогда девица, набравшись храбрости, приблизилась к лежащему и осторожно тронула его за плечо, а затем потянула к себе, чтобы увидеть лицо. Она тут же отдёрнула руку и вскрикнула: перед ней лежал тот самый греческий охоронец Божедар.