Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 161 (всего у книги 331 страниц)
– Я у соседей поспрашивал, они не ведают, куда уехала кружевница, – негромко молвил Руяр, – при всех только объявила, что оставляет молодым свой дом, и приказала им жить в любви, всё!
– Тогда поехали к князю Черниговскому, – молвил Ольг, без привычной лёгкости садясь на коня.
Невесомый плат на своей груди он ощущал всю дорогу, и узоры его ли, или свои, всё время проходили перед очами. Он спрашивал про себя любимую, отчего она так нежданно исчезла из его жизни, чем он её обидел? И ответ появлялся перед ним в виде сложного плетения, и вместе с узором слышал он и голос Снежаны, и даже порой звонкий перелив её коклюшек.
– Мы с мужем и детками когда-то заложили гнездо Лада доброго, а с тобой, мой Лебедь белый, мы гнездо Любви истинной свили. Да столь уютное, что Мокоша и привела в него тех, кто должен в нём обитать и деток пестовать, а они потом сию любовь другим понесут, и так долго будет крепиться мир нашей любовью, коей на всех хватит.
– То доброе дело, не спорю, да как же мы с тобой, отчего для счастья других мы разлучаться должны, родная?!
– Может, наше дело гнёзда те вить, чтоб было, где любви поселиться и птенцов вывести. Сама-то я уже в роженицы не гожусь, летами вышла, а вот другим такую возможность даровать могу.
– Так ведь вместе мы гнездо любви свили, а теперь врозь?
– Как знать, может, придёт время, и Макошь опять узелки свяжет. Только ты сейчас более важным занят – вон какое великое плетёшь гнездо, в котором новая Русь рождается, разве того мало?
– Да что ж это, с юности меня жёны учат, будто неразумного, прежде сестра, теперь ты…
– Так ведь жёны, они-то узоры и ткут из той пряжи, что им мужи привозят… – уже несколько лукаво прозвучал голос.
Так в долгой беседе с невидимой Снежаной доехал князь до Чернигова, где его отвлекли от бесед небесных дела повседневные.
* * *
В унынии возвращался домой князь Ольг. В Чернигове со старым Жлудом он дела все по добру и согласию порешал, да тоска его не шибко унялась. Время от времени осторожно прикасался дланью к левой стороне груди, где лежал заветный кружевной плат. Оттого что мысли были заняты, дорога домой показалась короткой.
– Отчего-то дым чёрный над Перуновой горой, – тревожно проговорил Руяр.
– Похож на погребальный, – высказал догадку один из охоронцев.
– Два дня тому волхв Живодар нас покинул, – молвила скорбно первая встреченная ими жена.
Ольг сразу поспешил на Перунову гору, где, невдалеке от Святилища, уже догорал погребальный костёр. Множество кудесников, костоправов и целителей да разного прочего люда молча стояли вокруг скорбного пламени. Увидев князя, расступились, давая ему дорогу. Князь, ещё более помрачнев, стал подле кострища, провожая душу уходящего в Сварожий Ирий волхва.
– Да что ж такое, – воскликнул в сердцах Ольг, когда они с Велесдаром уже возвращались с погребальной тризны, – сестра уехала, любимая исчезла, волхв умер, что-то не так пошло в мире Явском. Или Навском?!
– В том нет противоречия, и ничьего злого умысла тоже нет, – отвечал, как всегда неспешно, волхв. – Мы много взяли в сей раз в явном мире, а он, как тебе ведомо, от иных миров неотделим. Если где-то прибывает, значит, в другом месте столько же и убывает. От любого деяния возникает между мирами дрожь особая, что расходится, как круги на воде. А мы ведь не только явский мир взбудоражили, а ещё волхвованием своим самую Навь тронули, – Живодар, я с Могуном, Ефанда, Снежана твоя, да и ты сам тоже, все мы, так или иначе, с ипостасью навской связаны. Вот и пошли те волны туда-сюда ходить, как прибой морской. А Великий Триглав всегда к равновесью стремится.
– Значит, всё, что случилось, часть платы за победу нашу, отче Велесдар?
– Думаю, так оно и есть.
– В самом деле, не может большая буря вмиг успокоиться, на то время нужно, – согласился Ольг.
Берест, ещё слабый после ранения, едва удержался на ногах, когда к нему, с визгом и радостным лаем, бросились оба его пса, стараясь лизнуть наконец-то возвернувшегося хозяина. Они так радостно лаяли и прыгали вокруг, словно понимали, что вернулся он оттуда, откуда обычно уже не возвращаются. Лемеш, который всё это время присматривал за хозяйством, поочерёдно заключил Береста и Хоря в крепкие объятия.
– Я тут и посеять, и кое-что уже собрать успел, пока вас не было, – радостно сообщил огнищанин. – Огородина, правда, плоха, сыро тут для неё, в озёрной пойме, у меня-то в степи на приволье капуста вот такая выросла, – он показал руками, сколь велика у него капуста, – а тут большей частью и вовсе погнила, квасить будет нечего, – молвил он, а потом помрачнел, видно вспомнив не только об огороде, но и о жене с дочерью.
– Ничего, брат Лемеш, мы весной гряды поднимем, и будет у нас урожай не хуже, чем у тебя на степном участке, – ответил Берест, трепля мохнатые загривки своих ошалевших от радости собак. – Можем даже сейчас те гряды высокие делать начать.
– Нет, Берест, тяжко мне в лесу, как ни крути, а дома ещё горше. Слава Даждьбогу, вы вернулись, подамся-ка я поближе к Киеву, там люду больше, шум, суета. Коней хазарских я троих оставил, остальных продал, хлопотно больно, коров своих тоже, вон пару коз держу, молока на вас хватит, а заботы поменьше, чем с коровами. Да и сена я им уже на всю зиму запас.
После долгого обеда с разговорами, расспросами да осмотром привезённых из дальних стран диковинных вещей пошли втроём, сопровождаемые верными псами, глядеть состояние невеликого хозяйства, состоящего из небольшого рубленого дома, приземистой мовницы на берегу озера, хлева для животных и небольшого амбара. Под навесом у глухой стены амбара было что-то вроде небольшой мастерской. На деревянных колышках на стене висели плотницкие инструменты.
– Эх, братья, как руки по труду-то человеческому соскучились! – молвил ещё бледный ликом Берест и, взяв двуручный скобель, раз и другой провёл по лежащему тут же приготовленному для обработки бревну. После прохода изогнутого кованого лезвия остались ровные полоски белой древесины, лишённые коры. – Вот, Хорь, теперь с тобой корыт наделаем, огородом займёмся, хозяйством нашим. Веселее это, чем мечом орудовать!
– Не всегда получается, как хочешь, – мрачно молвил Лемеш. Запустив руку под крышу амбара, он извлёк увесистый кожаный кошель. – Вот, деньги, что за коней хазарских выручил.
– Погоди, – остановил его руку костоправ, – мы с Хорем в доме, да с хозяйством, да с долей от византийского похода, а тебе новое гнездо на новом месте вить, нет, не по совести то будет, не обижай нас, деньги эти твои, и конь, один из трёх оставшихся, твой. – Огнищанин хотел возразить, но оба воина дружно замотали головой, а Берест молвил кратко: – Всё, решено!
И Лемеш, зная натуру костоправа, понял, что спорить бесполезно. Когда он уже садился на коня, его окликнул Хорь, который по знаку Береста зачем-то сбегал в дом.
– Вот, держи, брат Лемеш, это тебе на рубаху! – И он протянул отрез доброго тонкого византийского полотна невиданного небесно-голубого цвета.
Огнищанин поглядел на него, благодарно прижал к груди. Ничего больше не говоря, он тронул коня и быстрой рысью поскакал прочь.
Лета 6417–6419 (909–911), Киев
После прибытия дружины Ольга в Киев прошло не более двух лет. Под осень возвратились из своих торговых походов последние купцы. По обыкновению, перед полюдьем князь встретился со своими изведывателями, чтобы подытожить, что нового порассказали купцы и их охоронцы, чем дышат и что замышляют супротив Руси в Хазарии, Царьграде, у печенегов да угров.
– Княже, греки уговор нарушают – то пошлину с купцов возьмут, то термы не предоставят, то захваченных русов в рабство продадут, – озабоченно докладывал Мишата.
– И в прошлое лето ты о таких случаях мне докладывал, да греки тогда ответили, что сие было по недосмотру их чиновников и более не повторится, – помрачнел князь. – Выходит, не могут христиане слово держать, хоть ты их режь, хоть жги.
– Так ведь они богом своим клялись блюсти тот договор, кто ж ведал, что нарушать станут? – возмутился Ерофеич, который после похода на Царьград стал полноправным изведывателем и, как прочие, имел право высказывать мнение на совете.
– Да им покажи дирхем, шеляг или даже медный фоллис, и продадут сии торговцы не только бога, но и душу свою, лишь бы цена была подходящая! – воскликнул с горькой усмешкой Скоморох.
– Греки больше всего признают договора писаные, а к тем, что на словах, относятся так себе, вроде как бы и надо выполнять, да всегда можно отговорку или закавыку какую найти, – молвил в раздумье Молчун. – Вон мы, когда купцами-то на коче в Хорсунь хаживали, так сборщики пошлину, а хозяева оплату за жильё и склад для товара нашего – всё на дощечке восковой или коже записывали.
– С тем я, братья, согласен, что договор с христианами непременно писаным должен быть. Да только сего мало. Нужно ещё что-то придумать, чтобы заставить визанцев сей договор блюсти, – заключил князь.
– Выходит, снова на греков идти и Царьград коварный мечом вразумлять, – пожал плечами Ерофей.
– Поход дело дорогое и хлопотное, сие на крайний, как говорится, случай. Надо смекнуть, как бы без похода заставить визанцев Русь и договоры, с ней заключённые, уважать.
– Мудрено, княже, сразу и не придумаешь, как сие сделать, – ответствовал Мишата.
– А скажи-ка, Гроза, где в Таврике лепше всего лодьи строить? – оборотившись к сидевшему ошую от него изведывателю, вдруг вопросил князь.
– Не на заходе, это точно, там ни леса, ни защищённых от злых ветров заливов морских, – оживился Гроза. – На полудне заливы добрые есть, тот же Хорсунь, Сурож, но там сидят греки. Пожалуй, лепше всего, княже, на восходе, а именно где-то у Корчева, там заливы укромные есть, да и Тмуторокань напротив через Киммерийскую протоку. Опять же в греческих полисах многое для строительства лодий купить можно. И Фанагория с её запасами смолы для просмолки бортов и снастей тоже рядом. Так что там, лепше и быть не может, – решительно заключил таврорус. – Только Киммерийский пролив нынче весь под хазарами, – тяжко вздохнул он.
– Добре, брат Гроза, добре, – думая свою думу, кивнул Ольг, – а хазарских воев там много ли?
– Вои есть, но больших сражений давно не было, хазары более как охоронцы стоят, десятину за провоз товаров берут да позволяют своим набеги устроивать, чтоб рабов добыть. А с добрым войском им сражаться давно не приходилось, коли пойдёт туда хотя бы полтьмы твоих дружинников, то вряд ли кто серьёзно им воспротивиться сможет, – рассудительно отвечал бывший пастух, и очи его блеснули.
– Ну и голова у тебя, княже! – восхитился Скоморох. – Визанцы до сих пор помнят наши лодьи у себя в Золотом Роге, а тут мы у них под боком новые лодьи строить начнём, они сразу уразумеют, на чью голову мы сие творим!
– Верно, их изведыватели Царьграду о том мигом донесут, а мы им поможем, – радостно поддержал Мишата. – Добрая мысль!
– Значит, так, братья изведыватели, – решительно молвил Ольг, как бы подводя итог своим раздумьям, – Царьград договор нарушает, опять ему силу нашу показать надобно. А для того морские лодьи нам потребны будут, чтоб воинов сто и более в них вмещалось, а таких в Киеве не построить, через пороги не пройдут. Потому, братья, быть нам в Таврике непременно!
– Придётся тебе, Гроза, снова попасти овец в тех местах, – молвил Мишата, уже обдумывая, как и какими силами изведывателей сие «пастбище» обеспечить.
– Сколько надо пасти буду! – твёрдо отвечал пастух, и его бесстрастный голос чуть дрогнул.
– Только надолго не растягивать, думаю следом за вами Фарлафа с варяжской тьмой отправлять. За лето ведь жилища да верфи со всякими нужными в том деле магазеями построить надо, – заметил князь.
Хазарский купец, надменный и скаредный, долго торговался за небольшой климат с греком, который в умении вести торг не уступал хазарину. Наконец дело сладили и ударили по рукам, сын купца же, стройный и гибкий, принёс деньги из заседельной сумы.
А уже на следующее утро, едва заалело над невысокими холмами солнце, пастух выгнал небольшую отару из старого загона на продажу в Корчев. Седовласого, но ещё крепкого пастуха сопровождал сын купца, дабы получить выручку за овец лично. Гордо сидящий на хорошем коне и одетый в недешёвое платье, молодой хазарин проезжал мимо хазарских постов молча, даже не удостаивая их взглядом. Одетый в рубище пастух и вовсе был для хазарских стражников никем, просто живым придатком к тем самым овцам.
Неожиданное появление в сём сонном, устоявшемся царстве торговли суровых северных воинов варяжской дружины под командой воеводы Фарлафа мгновенно стряхнуло сон с привыкших к поборам и перепродаже отобранного хазарских стражников. Немногие из них осмелились встать на пути грозных варягов и немедля были сметены, как домашние куры хищными ястребами.
Нагнав страха на небольшие хазарские отряды, что сидели вокруг городов и климатов, подчинённых Хазарии, воины Фарлафа заняли часть побережья недалеко от Корчева и принялись ставить жилища да магазеи. Эта же варяжская дружина должна была стать воинами будущих лодий, а пока помогала мастерам, потому как нурманы и варяги – большие мастера лодьи морские делать и водить их по морю.
Когда же надобно было в каком-либо граде с хазарскими или греческими сторожевыми отрядами узнать их силу да замыслы, появлялся молчаливый пастух со своими овцами и гнал их на городское торжище. Очи его были бесстрастны, а ухватки привычны каждому, кто имел дело с животными, и потому вовсе не привлекали внимания оружных людей.
В Хазарию полетели встревоженные донесения о том, что русы взяли часть побережья и строят там большие морские лодьи. Поразмыслили в Итиле хитроумный каган и бек да знатные их купцы с раввинами и решили, что затевать сейчас войну из-за клочка прибрежной скалистой земли с Киевом, который совсем недавно так легко разделался с могущественными ромеями и взял с них великую дань, будет себе дороже.
Подобные же донесения полетели и в столицу Восточной Римской империи, в священный град Константина. Сие сообщение вызвало большую тревогу.
А через два лета в морском заливе Корчева закачались пять сотен новых морских лодий, каждая на сто и более воинов.
Когда доложили о том Ольгу, князь снова собрал верных изведывателей.
– Поручил я боярам, что у нас посольскими делами занимаются, готовить договор, который и мы, и греки клятвой, данной своим богам, подтвердили, но теперь Ивановым письмом на пергаменте писанный, – сообщил Ольг. – Думаю, самое время с ним посольство наше отправлять!
Ещё живые и при власти, но уже смертельно больные императоры Лев Шестой и его брат Александр сразу вспомнили нашествие четырёхлетней давности, когда их жизни и благополучие Империи висели на волоске. Оттого предложение прибывших посланцев Руси подтвердить договор между христианами и русами не только словом, а и написанием на пергаменте вызвало живое одобрение. Договор был составлен на двух языках – русском и греческом. Так что морским лодьям русов не пришлось и покидать Киммерийский Боспор.
Приехавшее же посольство Руси в ещё более широком составе, чем в прошлый раз, было щедро одарено василевсами золотом, серебром, паволоками и роскошной царской одеждой. Только главе киевских купцов Стемиру не в радость были щедрые подарки и оказанный почёт, оттого что прежние договорённости о беспошлинной торговле в Царьграде вдруг куда-то исчезли из подписанного ныне договора. А угодливые греки водили посольство по небывало роскошным дворцам и храмам столицы Империи, дабы поразить воображение язычников и показать богатство и великолепие христианской веры.
Волхв Велесдар, глядя на небывалое скопление злата, каменьев и искусных изваяний в чертогах храма Святой Софии, невольно вспомнил прочитанное у отца Хорыги упреждение об опасности роскоши храмов для веры и для людей, а стало быть, и государств. Он исподволь взглянул на Руяра, на которого пышное убранство чужого бога оказало огромное впечатление. Да, Свентовидов воин, сам по себе никогда не стремившийся к богатству и довольствующийся в жизни малым, тем не менее был воспитан на храмовом великолепии, и мысли его были ясны как белый день: «Вот бы сии несметные сокровища да в Свентовидов храм!» Велесдар перевёл взгляд на Фарлафа, – у того тоже очи горели восторгом, но сей восторг был иным, нежели у Руяра. Волхв чуть настроился на воеводу и почувствовал его мысли: «Эка, добычи-то сколько можно было бы тут взять! Хотя бы в одном только этом зале, дела!..» А глава купцов киевских Стемир думал про то, что у христиан не только храмы роскошью блистают, но и дворцы купцов, царских вельмож и прочих именитых людей. И купцы в граде сём состоят в верховной знати. Чем больше у тебя богатства, тем больше почтения. «Вот где жизнь-то красная, белокаменные хоромины с фонтанами и угодливыми слугами, это не деревянные дома с простоволосыми девками, а попробуй построй такой в Киеве, людишки и волхвы засмеют и осудят!»
Велесдар повернулся и пошёл прочь из храма, Фарлаф и Руяр, переглянувшись, последовали за ним. Только Стемир поотстал, затерявшись меж остальных посольских.
С площади Святой Софии процессия направилась мимо ипподрома ко дворцу Быколеон, возле которого находилось мраморное изваяние сражающихся льва и быка, что и дало называние дворцу. Мраморные капители дворцовых колонн также были украшены изображениями льва и быка. Высокие стены отгораживали дворец от располагающейся внизу пристани.
«А ведь сия статуя про нас, про Русь и Империю Ромейскую, – подумалось Велесдару. – Велес – бык, он трудом живёт. Царьград – лев и, как хищник, питается жертвами. Через Аскольда начал было лев повергать быка, да тот встрепенулся и теперь благодаря князю Ольгу прижал к земле льва рогами. Но битва не окончена…» Перед внутренним взором кудесника пошли образы минувших и будущих схваток… Однако Велесдар не успел погрузиться в видения, как нежданное событие вернуло его в Явь.
Когда до Быколеона оставалось десятка полтора шагов, на городской стене, обращённой к морю, возникли какие-то суета и шум. Воины на стене размахивали руками и что-то кричали, указывая вверх. Все невольно остановились и узрели в небе двух больших птиц. Два орла завертели карусель в воздухе над Босфором, вначале поднимаясь выше и выше, а потом неожиданно набрасываясь один на другого. Вот они крепко сцепились острыми как ножи когтями на сильных лапах и, не отпуская друг друга, закрутились в смертельной мельнице, падая вниз, пока крепостная стена не скрыла их от заворожённых необычным действом зрителей.
Велесдар замер. Хищники одного рода редко нападают друг на друга. Орёл есть символ Римской, а теперь и Ромейской Империи. Знать, она потерпит поражение от своих же? И вдруг он ощутил внутри острый холодок, так что даже тело покрылось гусиной кожей, словно ранним утром при выходе из тепла на улицу. А ведь орёл – это и символ Рюгена, и знак Перуна. Видения ожившей битвы быка и льва сплелись с новыми, где люди с крестами на плащах сдирали только что увиденные им в храме иконы, золотые подсвечники, кресты, кадила и прочую драгоценную церковную утварь. А где-то в ином месте русы, тоже с крестами, рушили кумиры Перуна и Велеса, вырубали Боголесья, засыпали священные источники, отчего-то сжигали даже гусли, кимвалы и рожки…
Велесдар помрачнел, сжалось его сердце: узрел он знак божеский, но никому ничего не сказал, ибо не дозволяет бог Велес смертным знать грядущее, а только указывает на него знаменьями, кои ещё в полной мере уразуметь надобно…
Кельтский крест
Лета 6419 (911)
Он глубоко задумался, настолько глубоко, что даже не заметил, как оказался на той самой поляне. «Зачем я снова здесь?» – возник в сознании вопрос. Поляна усеяна костьми – человеческими и конскими вперемешку. Здесь была сеча, страшная сеча, дух смерти до сих пор витает над полем, хотя трупный смрад уже давно выветрился, а плоть – человеческая и конская – стала плотью Земли-матери. Он снова идёт по этому полю смерти, где сам мог лежать среди останков своих побратимов. Снова ощущение чужой враждебной силы, весьма крепкое ощущение, опасность где-то совсем рядом: за спиной или под ногами «улыбается» побелевшим от дождей и ветров оскалом человеческого черепа или «подмигивает» пустой глазницей конского. Он наклоняется и берёт в руки лошадиный череп – бывшее вместилище конского разума, верности и преданности кого-то из лежащих здесь боевых содругов, может, того, кто распластался под полуистлевшим щитом? В этот миг нечто чёрное из черепа мгновенно обвивает руку, князь роняет увесистую кость, но поздно: острая боль возникает в кисти, на самом её изгибе. Змея успела ужалить как раз в кровеносную жилу, и, значит, ни прижигание раны, ни отсасывание из неё крови не поможет, – подталкиваемый сердцем яд устремился по кровеносным протокам во все концы тела. Тёмная сила, таившаяся где-то рядом, теперь оказалась внутри. Мысли неожиданно ясны и спокойны. «Яд сейчас во мне и убивает меня, но и я проникаю в него. А меня нет отдельно от воинских содругов, чьи кости лежат здесь; от тех, кто жив сейчас, и тех, кто ещё родится. Не может быть это сражение только моим, отдельным от них, мы все единого Рода воины, а значит…»
В очах князя потемнело, он стал задыхаться и… проснулся. Не давали покоя тревожные мысли: «Уже второй раз снится один и тот же сон, что этим хотят сказать мне Боги и Пращуры из Нави? Прошлый раз я в суете повседневных забот не нашёл ответа, но теперь непременно найду. Лепше всего думается в дороге. Игорь уже зрелый муж, худо ли, добре ли, давно уже сам править должен, да и Олег ему надёжный помощник. А я подамся в родную Ладогу да в пути поразмыслю над знаками божескими. Пред дорогой зайду к Могуну киевскому».
Волхв Велесдар с иными кудесниками ушли в чащи лесные молиться за Русь да людей лечить, как то случалось каждый год с Яра до Овсеней. В стольном граде остались лишь помощники и жрецы, которые творили вместе с Могуном ежедневные требы на Перуновой горе.
Избранный волхвами после смерти Живодара главный кудесник по-прежнему был стати воинской: широк в плечах, с литой шеей и гордой осанкой. Но самым сильным в его облике были бездонные голубые очи, кои привораживали и светились ясным светом разума. Взгляды князя и Могуна встретились, и оба ощутили, сколь они схожи, хоть и разные по годам и путям служению Роду. Оба могучие и статные, только один совсем седой, а у второго едва посеребрёны виски.
– Вот, отче, дорога мне предстоит, а по ночам сон один одолевает, только не разумею, к чему он, может, ты растолкуешь?
– Эге, княже, – лукаво усмехнулся в бороду Могун, выслушав сон, – ты сам и сестра твоя Ефанда не хуже меня знаки, во сне приходящие, читать умеете. Признайся, однако, что не хочется то исполнять, вот и нет желания уразуметь сон. – Лик старшего кудесника стал серьёзным. – Не советуют боле Боги с Пращурами одной ногой по княжьей стезе идти, а другой по волховской. Выбирать надо, вот и всё, и нет никакой загадки.
Не раз за долгий путь из Киева до Нов-града всплывал в памяти Ольга сей разговор с Могуном. На то и дорога, чтобы спокойно думать, тем более когда позади остались привычные дела и хлопоты, порой не такие важные, какими казались в повседневной суете. Проплывающие мимо лодьи берега, поросшие лесами, в которых царит свой мир, мерный плеск волны о деревянные борта, и в лад всему этому вечному и неторопливому текут такие же мысли.
Ольг не то вспомнил, не то узрел свой ещё детский разговор с отцом. Они тогда ловили сиг-рыбу в заветном месте, где река Волхов в озеро Нево впадала. Такой доброй рыбы более нигде не лавливали, хотя мать смеялась частенько над ними, говоря, что и у самого Приладожья их сосед рыбак Глоба точно такую же добывает. Пока отец готовил невод, девятилетний Ольг наблюдал, как стайки беззаботных мелких рыбёшек беспорядочно носились в тёплом верхнем слое воды. Но вот там, под водой, что-то изменилось, и стайка из беспорядочной круговерти, как снег в метель, выстроилась в осторожную и быструю рать. Теперь все рыбки, будто воины, выполняющие наказ невидимого начальника, плыли то в одну сторону, то все как одна тёмными молниями устремлялись в другую, снова на какое-то мгновение насторожённо замирали и тут же резко срывались в новом направлении… Он хотел спросить отца, кто же это так неожиданно подчинил себе беззаботных рыбок и каким волшебством так ловко управляет ими, но вместо этого почему-то спросил про другое:
– Атер, а правда рекут, что наш род волхвовской? Выходит, и ты волхв, и бабушка моя, она ведь людей лечит, она тоже волхвиня?
– Эка ты вопросами-то засыпаешь. – Отец явно радовался любознательности сына. – Давай сперва невод забросим, а уж потом я тебе попробую ответить.
Лишь после того, как вся снасть оказалась в воде, отец продолжил беседу.
– Волхвом, сыне, нельзя стать, как, скажем, гончаром, скорняком или угольщиком, – пошёл в ученье к рукомысленнику, поднаторел, и вот ты уже худо-бедно, а горшки лепишь, кожу мнёшь или уголь древесный обжигаешь.
– А на волхва разве учиться не надо? – удивился Ольг.
– Как же не надо, всю жизнь волхв учиться должен, с раннего детства и до кончины своей, – молвил отец. – Только ведь одной учёбы мало.
– Так чего же ещё? – в удивлении вздёрнул белесую бровь Ольг.
– Видеть надобно, сынок, по-особому, всё вокруг видеть.
– Да ведь я и так всё добре вижу, даже тех двух чаек, что на дальних камнях сидят, во какой я глазастый.
– Это ты, братец ситный, очами видишь, а волхву одного телесного зрака недостаточно. Помнишь, я тебе про Великий да малые Триглавы рассказывал?
Сын молча кивнул.
– То-то! Волхв должен видеть и то, что перед очами его, и то, что душа чувствует, и разумом понимать да воедино связывать всё, что три зрака ему показывают. Зреть прошлое, и будущее, и то, что сейчас происходит, но далече отсюда за много дней пути, вот как всё непросто для волхвовского зрака, сыне! – поднял палец вверх отец.
– Мудрёно! – восторженно молвил Ольг, стараясь уложить в своём разуме и сердце то, что поведал ему отец.
– Вот ты, сынок, сейчас видишь наш челнок, реку, те округлые каменья у дальнего берега, чаек, небо. Кузнец, скажем наш дядька Кряж, сейчас из горна железину докрасна раскалённую тянет и кладёт её на наковальню, берёт молоток и помощнику своему, молотобойцу молодому, указывает, куда и как ударить. А купец Бажан на торжище в Ладоге барыш считает да ярится, что не с таким доходом рассчитывал обратно домой вернуться. А кроме нашего Приладожья ещё много весей и градов есть, и кругом люд разный живёт, и каждый видит что-то своё, и этим занят, и весь мир для него в этом своём – в торжище, кузнице, в волне морской или речной, в поле огнищанском, в сече лютой или дороге дальней. А волхв, он должен одновременно всех зреть и ещё помнить о Богах, Пращурах, о Земле-матери, Небе-отце и разуметь их тоже должен, как того же кузнеца или торговца, рукомысленника или пахаря, дерево или озеро, горы и травы.
Это вон как с рыбами, которые ходят в освещённой солнцем воде. Каждая по своим делам торопится, кто сюда, кто туда, кто вверх, кто вниз, а потом вдруг будто одним целым становятся и в нужную сторону как одна плывут. Вот так и волхв, всех людей и всё, что живёт и растёт на матушке-земле, зрит как нечто единое, из многих частей состоящее, и оттого ведает, куда этому единому надлежит двигаться, а куда нет.
Ольг опять надолго задумался и, только когда нос лодьи уже ткнулся в небольшой деревянный мосток, снова спросил:
– А как же он может указать всем сразу, куда идти, а куда хаживать не надо, его-то не могут все одновременно услышать, далеко ведь, и разные все, сам рёк, что у каждого свои дела?
– Так ведь волхв настоящий, он кромешник, на кромке самой трёх миров живёт – Яви, Прави и Нави, оттого по трём сим мирам и расходится глас его, и мысль, и познания. Каждый человек с каким-то из трёх миров крепче, чем с остальными, связан, через этот мир ему и приходит, куда идти нужно…
«Выходит, в детстве и молодости, когда передо мной в час опасности тёмным туманным сгустком возникал кельтский крест, то было не совсем волхвование, а только подготовка к нему, – подумал седовласый Ольг. – Многие добрые воины чуют опасность загодя, и то понятно, – каждый человек живёт не только здесь, в Явском мире, но и с Навью связан, вот и получает оттуда знак, что приблизился к Нави вплотную и она обдала его своим холодным дыханием. Однако волхв, как сказал атер, он кромешник, живёт на тонкой кромке миров и потому зрит не только себя и ближников, но весь мир в его огромности».
– Сыне, – почти явственно услышал князь, – меня нет рядом с тобой, но мы говорим, и ты меня слышишь. Даже если случится так, что волхвы уйдут из мира явского, по тем же конам родятся люди, которые пройдут их путь и научатся слышать тех, кто пребывает вместе с Богами и Пращурами. Может, кто-то услышит тебя, или меня, или Велесдара с Могуном, или иных сварожичей, кои ещё и не родились…
«Спасибо, тебе, отче, что не покидаешь меня и в зрелости и советом своим помогаешь, – проговорил про себя Ольг. – Скоро буду в родном Приладожье. С Ефандой поговорю, наш родовой курган проведаю. А ещё… знаешь, последние годы я часто порывался разыскать Снежану. Но то дела княжеские не позволяли, то сомнения, что, если бы хотела она, давно бы сама объявилась. С последним её даром я никогда не расстаюсь, храню плат у самого сердца. Когда бывает совсем тяжко или просто выпадает свободная година, достаю бережно сие кружевное письмо, гляжу на хитросплетения узоров и веду с ней беседу. И поверишь, атер, часто бывает так, что нахожу в тех узорах ответы на непростые вопросы. Я ведь прежде считал себя обойдённым в любви, да светлые боги даровали мне возможность познать счастье…
Теперь я твёрдо решил разыскать возлюбленную или… или хотя бы её могильный камень…»
Седой старец думал свои думы, и верный Руяр не мешал ему. Свентовидов воин несколько потяжелел и тоже побелел власами, но, как всегда, хранил крепкую воинскую стать, и рука его была достаточно тверда. С теплотой и незнакомой прежде некоторой тоской в душе он вспоминал Огнеяра. Привёл же Свентовид волей своей ту повитуху, что вручила ему сына Божедара и Дивооки, которому он стал восприемным отцом. Так нежданно он, никогда не имевший семьи, обрёл сына. Дивоока-то потом вышла замуж за хорошего мужа, детки ещё у них родились. Но Огнеяр, которому он сам дал имя, был его лучшим воспитанником и учеником. Данное князю слово о том, что сам будет заботиться о семье погибшего воина, Руяр исполнял тщательно, как и всякое другое взятое на себя дело, но в этом случае кроме долга его влекло к мальцу неведомое до того настоящее отцовское чувство. Унаследовавший остроё чутьё Дивооки, силу и воинские способности Божедара, под зорким оком Руяра златовласый отрок скоро стал умелым воином и теперь уже служит десятником в личной охороне князя Игоря.
