Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 331 страниц)

– Ведаешь, отче, разлад какой-то в душе, отчего, не разумею даже, ведь добре всё закончилось. – Воин помолчал, словно окидывая внутренним зраком весь свой пройденный в яви путь. Сухощавый старец ждал, давая собеседнику выговориться. – Ромеев лукавых без боя одолел, дань великую получил, и камень в память о том в болгарской Добрудже высечь повелел…Теперь вот договор о мире, на хартиях писаный, с Царьградом заключил. Добрый договор, для Руси и для греков. Только не чую в себе радости и распирающей гордости, одну усталость безмерную. Отчего так, отче? Может оттого, что недобрую весть принесли на днях варяги, которые с темником Ольгердом на Кавказ ходили. Рассказали они, что вначале всё складно вышло. Взяли они град богатый, который Бардой зовётся, легко взяли, жителей не тронули, повелев им подчиняться, а за то разрешили им сохранить свою веру и обычаи. Знать согласилась, а вот простой люд нет. Камни в спину кидали и вредили всячески. Потом большое войско халифата собралось, но наших одолеть не могло. Они в крепости закрылись, и совершали отчаянные вылазки на врага. Полгода так отбивались. Голод начался, так что, рекут, по полгривны за конскую голову местным платили. Тут ещё болезнь желудочная приключилась, то ли от еды непривычной, то ли женщины, которых они захватили, что-то подмешивали. В общем, немногим удалось выжить, вырваться из осады и вернуться домой. Они-то и поведали, что наш отчаянный Ольгерд погиб в одной из схваток, когда его заманили в ловушку воины халифата. Ни клинки, ни огонь, ни вода его не брали, а теперь вот его не стало… После той вести ещё больше одолела непонятная усталость, будто хребет из меня вытащили, – нет внутренней опоры, я нынче, будто та морская каракатица из наших ободритских легенд, которые ты мне в детстве сказывал, – вздохнул кряжистый, понурив голову. – Видно, старость меня настигла, скакал от неё на коне своём боевом, а она всё ж таки аркан свой на меня набросила!

– А мне сдаётся, не старость то, а совсем другое, – ответствовал седовласый мягким, но сильным не по летам голосом. – Ты цели великой достиг, к которой долгие годы, а может всю жизнь шёл. Человек – он ведь устремлениями живёт, ставит себе цель и идёт к ней, а когда та цель достигнута, он должен искать себе новую, а, ежели не найдёт…

– То что? – спросил почти равнодушно усталый воин.

– Нет стремления, нет и человека. Его скоро прибирает из явской жизни либо болезнь нежданная, либо оказия случайная, либо небрежение опасностью, когда человек исподволь свою смерть ищет. Только у тебя же сын растёт, о нём подумай.

– Сын под надёжной рукой дядьки Асмунда воспитывается, не хочу, чтоб он баловнем вырос, оттого и не держу при себе. – Старый воин снова замолчал. Сухощавый помедлил, а потом спросил.

– Отчего ко мне-то пришёл, ведь не просто душу разговором облегчить, вижу, с просьбой явился, так реки. Чем я, простой служитель Велеса, тебе, князю Руси, кроме совета доброго, помочь могу?

– Эх, отче, учил ты меня в детстве волховским делам, да видно, не в коня корм! – шумно вздохнул именитый воин. – И мать моя тому примером, и дядька Ольг, и Могун, а я всё привыкнуть не могу, что вы, кудесники, человека, что дно в чистой реке, насквозь видите. В самом деле, с просьбой я пришёл к тебе, отец Велесдар. – Князь поднял очи на старца. – Тревога внутри гложет, что без меня пропадёт Святослав.

– Что же с ним станется, коли сам только что рёк, сын под надёжной опекой воина опытного и охороны княжеской? – внимательно взглянул на собеседника старец.

– Отче, и ты ведь со мной, сколько помню, с самого детства был, и дядька Ольг, воин знатный, и мать Ефанда. Да ведаю я, что вышло не совсем так, как вы хотели, и как я сам бы того желал…

Кудесник согласно кивнул.

– Долго ты из-под опеки выбирался, что змея из старой кожи.

– То-то, сколько потерь случилось, пока я от той старой кожи избавился, воспитал новых темников да тысяцких, и сам вместе с ними воином и князем стал. – То ли яркие искорки воспоминаний блеснули в очах старого воина, то ли скрытые слёзы сожаления мелькнули в скупых отблесках свечей. Он снова надолго замолчал. Седовласый терпеливо ждал, не торопя. – Не желаю, чтобы сын мой, Святослав, сей тяжкий путь повторил, – с усилием проговорил князь. – Оттого прошу тебя, отче Велесдар, и просьбу сию Великому Могуну передай, как завет мой тайный, да твердокаменный. Коли случится со мною чего, сына моего, будущего князя Руси, как было то с дедами и прадедами в нашем роду соколов-рарожичей, в волховское учение взять, а потом в воинское. Какие б ни стояли препоны. Как вы то сделаете – волшбой ли, наваждением, силою слова или угрозой – сие уже ваше волховское дело.

Велесдару по нраву пришлись слова князя, – вызревшие, отборные, как пшеничные зёрна в тяжеловесном колосе. В очах волхва блеснула лукавинка.

– Так я же почти на два десятка лет старше тебя, как не доживу до того, что тогда?

– Доживёшь, отче, я вас, волхвов, знаю: пока задуманного не исполните, не уйдёте в навь! – тоже слегка улыбнулся в ответ князь.

– Добре, Ингард, даю слово волховское, что сын твой Святослав пройдёт в означенный обычаями срок обученье кудесное! И кроме тебя, меня да Великого Могуна, никто в мире явском про наш уговор знать не будет!

– Ну, вот и добре, теперь отправлюсь в полюдье с лёгким сердцем. Хотя, по правде сказать, после богатой дани, что на греках взяли, наши шкуры, мёд да дёготь собирать… токмо ради порядка одного идти надобно. Будь здрав, отче Велесдар, дякую, полегчало на сердце! Чего надобно – скажи, ты ведь так ничего из подарков визанских не взял! – уже деловито молвил князь, вставая и оправляя пояс с мечом.

– Зачем мне визанское злато, коли я самому Велесу служу, – рассудительно молвил волхв, беря свой кудесный посох. – А с Велесом в нас и богатство, и мудрость, и ясность разума, и защита предков всегда пребудут. Будь здрав, княже! Доброго пути! А про цель новую не забывай, ищи её, пройдёт немного времени, и появится она, ищи!

Глава девятая
Древлянское полюдье

Лета 6452 (944), Древлянщина

Князь Игорь верно сказал волхву Велесдару: столь богатой была дань, взятая на греках в последнем походе, что не очень хотелось из-за обычного мёда, воска, рыбы и мехов месить осеннюю грязь да стынуть от первых морозов в утомительной дороге. Только нельзя, чтоб отвык народ от порядка, потому к древлянам решил послать Свенельда с его Варяжской дружиной, – он исполнит всё, как надо, в строгости и жёсткости его князь не сомневался. Особенно после захвата три лета тому столицы уличей Пересеченя-на-Днепре. Уличи – народ непокорный, к Киеву не шли, и дань платить не хотели. Свенельд сам вызвался: «Отдай мне их, княже, и я возьму с них дань».

Долгой осадой и наскоками взял-таки Свенельд Пересечень. А ещё подчинил тиверцев, которые издавна жили на широкой Нестре-реке, называемой Тивером, откуда и имя своё получили – тиверцы. Да исстрадались от постоянных набегов угров и печенегов и, скрепя сердце, пошли под руку князя киевского, потому что без защиты могли вовсе загинуть. Часть уличей тоже туда ушла и град новый – Пересечень-на-Днестре поставила. По уговору с князем Свенельд брал дань с сих вольнолюбивых сородичей. Так и древляне, чуть что, норовили из-под княжеской руки улизнуть. «Отложились» сразу после смерти князя Олега Вещего, и пришлось силой приводить их к покорности, а в наказание увеличить дань. Оттого Игорь поручил Свенельду и древлян, зная, что тот сумеет взять своё.

Однако старые дружинники, тысяцкие да темники возроптали, что, мол, много будет ушлому Свену: и с похода Царьградского ему, как воеводе, более всех досталось, и на обратном пути с уличей да тиверцев дань взял, а тут ещё с древлян «всю сметанку» сберёт.

Пришлось князю отправиться к древлянам вместе со Свенельдом и его дружиной, хоть и не хотелось весьма.

Молодой воевода сие известие воспринял с удивлением, даже с обидой, что не доверяет ему князь, но виду, как всегда, не подал.

Всё прошло, как обычно, без особых, порой случающихся разборок. Сборщики не очень-то придирались, люд-то чувствовал и тоже был настроен незлобиво.

Дружина возвращалась в Киев, когда почти весь лист уже лежал на подмёрзшей земле пёстрым ковром, смягчая стук копыт и колёс многочисленных возов, поскрипывающих под тяжестью поклажи. Свежий осенний дух бодрил по-зимнему добротно одетых воинов.

– Странно мне как-то нынче, брат Борич, – молвил в раздумье князь, обращаясь к своему старшему охоронцу. – Овсени на дворе, печаль, и в то же время легко как-то на душе, будто груз великий сбросил и иду, вольный да лёгкий, даже в юности так не было.

– Погода, княже, своё навевает, мы ж, как ни крути, а едины с нею, а она едина с богами и миром, – как всегда неспешно отвечал любивший порассуждать начальник княжеской охороны, который начинал службу свою в дружине ещё при Ольге Вещем. После принятия Перуновой клятвы чем-то приглянулся пятнадцатилетний юнец с острым чутьём начальнику княжеской охороны Руяру, и тот взял его в охоронцы. Потом, когда сын Руяра Огнеяр заменил отца и стал сотником княжеской личной сотни, Борич был его самым верным и надёжным помощником. Когда же Огнеяр стал полутемником в дружине, то место его во главе княжеской сотни само собой занял полусотник Борич, который с того времени всегда сопровождал князя Игоря. В походах особо проявлялась чуткость сотника к голосам поля и леса, и Игорю порой казалось, что его верный охоронец разумеет язык ветра, птиц и зверья, и ведёт с ними беседу. Видно оттого, когда душа князя требовала разговора, он говорил со своим воином, и ему становилось легче. К тому же ни разу не было случая, чтобы то, о чём рёк князь своему спутнику, стало известно ещё кому-либо.

– Мы с тобой уже немало пожили, княже, нынче совсем другие, чем в юности, оттого и зрим всё по-иному.

– Верно, Борич. Теперь будто открылось мне что-то радостное и одновременно тревожное, как эта светлая и печальная осень… – Негромко рёк князь, покачиваясь в седле согласно с шагом коня. Они снова ехали, молча, думы сами собой приходили, будто прямо из прохладного осеннего воздуха и шуршания багровых листьев под конскими копытами.

– Я ведаю, княже, отчего всё изменилось для тебя в последние два лета, и тяжкая ноша с плеч упала, – ответствовал Борич, лукаво прищурив левое око. – Ты отцом стал, оттого и жизнь переменилась. Вот так мы жизнь нашу меняем, а мнится, что она другой стала, во как! – торжествующе поднял вверх палец собеседник князя.

«А ведь, пожалуй, Борич прав, – подумал про себя Игорь. – Раньше я мать и дядьку Ольга всегда слушался. Потом воеводу Фарлафа с его варягами, даже молодого Свена слушался прежде, чего там душой кривить. Но после того злосчастного греческого похода всё переменилось. Теперь-то точно стал свою волю проявлять, и все это чуют. Жалко, что так поздно». – А вслух молвил:

– Слушай, Борич, а не завернуть ли нам в Искоростеньский лес? – и приостановил коня.

Верный боевой сотоварищ, взглянув во вспыхнувшие неким внутренним светом и как-то враз помолодевшие очи старого князя, понимающе прокашлялся.

– А и вправду, княже, отчего не завернуть, сдаётся мне, не во всех весях древлянских мы с тобой дань собрали, кое-что точно пропустили, – отвечал Борич, заговорщицки подмигнув.

Подъехал воевода, не понимая, отчего вдруг остановились уже в гоне от Киева, и зачем князь разворачивает обратно около двух десятков своих дружинников.

– Вот что, Свен, – молвил Игорь, глядя куда-то поверх головы воеводы, – вспомнил я, что в дальних весях дани мы не добрали, оттого возвернёмся и доберём, а ты с обозом в Киев иди, денька через три – четыре, ну от силы седмицу, и мы подоспеем.

Воевода своими пронзительными жёлто-зелёными «рысьими» очами глянул на князя, перевёл взгляд на Борича и, ничего не сказав, махнул остальным, чтобы продолжали путь.

Добротный терем стоял на почти округлой поляне у лесного вытянутого, будто огромный огурец, озера. До ближайшего селения отсюда почти полдня пути верхом. Дремучий лес, прочная частокольная ограда из заострённых брёвен и добрая охрана надёжно берегли покой обитателей деревянного терема с резными наличниками.

Борич застучал в крепкие ворота рукоятью плети и хриплым, но громким воинским голосом закричал:

– Селезень, где ты там, отворяй, аль, как медведь, на зиму в спячку залёг? – Подождав ещё немного, повторил стук уже рукоятью меча. За воротами засуетились, забегали, взвизгнул засов, кто-то кого-то звал, над воротами мелькнула чья-то голова и тут же исчезла, и вот створы, наконец, открылись. Крепкие мужи здоровались с князем и его воинами, которые почти все знали друг друга. С крыльца терема птицей слетела жена в лёгкой домашней одежде, даже ничего не накинув на плечи, и ладный стан её на несколько мгновений очертил встречный поток холодного предвечернего ветерка. Князь, будто вдруг помолодев лет на тридцать, одним махом слетел с коня и заключил жену в объятия. Стременные князя, воины и местные охоронцы озаботились лошадьми, отведя их в обширную конюшню, расседлав и покрыв попонами, чтобы кони после долгого перехода не остыли сразу, а князь с молодой женой, которую, целуя, называл ласково Любавушкой, направился в терем, кликнув с собой Борича и двух десятников, уже давших воинам указания.

После обильной трапезы, за которой прислуживала сама молодая хозяйка лесного терема, вся лучащаяся от радости, князь удалился с ней в горницу.

– Когда же ты нас с Ладоницей в Киев заберёшь, а? – игриво вопрошала молодица, ероша своей дланью седую прядь на бритой голове князя.

– Какой Киев, Любавушка, там ты с тоски изведёшься, от злых языков теремных не укроешься. А здесь у тебя и воля, и тишина, ни торжищ, ни купцов, ни посланников разных, ни напастей всяческих. А там то кочевники лезут, то хазар укоротить надобно, то хитроумная Визанщина чего супротив умыслит, всё время ухо востро держать надобно.

– Да ладно, пошутила я, не хватало ещё в Киеве тебя с Ольгой делить. Только за сыном жуть, как соскучилась. – В очах молодой жены скользнула тоска. – Как там мой Святославушка, не могу простить себе, что поддалась твоим уговорам и отдала сына в чужие руки… Неужто верит народ, что Ольга в таких летах родила?

Игорь хитро усмехнулся:

– Ну, тут Ольгины единоверцы-христиане постарались, объявили сие божьим чудом, многие поверили тем речам, а мне оно и на руку. Сказано им – законный наследник, кто князю перечить станет? И не в чужие руки ты сына отдала, а мне, отцу родному.

– Отчего ж ты его с глаз долой отослал, едва ему два лета всего исполнилось? Мыслимое ли дело, малое дитя, одно, да на край земли спровадить, в снега да морозы полуночные!

– Он не дитя, а князь, оттого в Нов-граде на вотчине дедовской княжит, как и положено наследнику славного Рарога. Как воин будущий, он должен мужем воспитан быть. Меня дядька Ольг растил, а со Святославом всё время Асмунд, добрый надёжный воин. Так что растёт наш сынок, а окрепнет, так всю Русь в его руки отдам. За сына я тебе, Любавушка, благодарен безмерно! – довольным голосом рёк князь, лаская мягкие распущенные власы жены и её крепкое, по-молодому упругое горячее тело. – Утехи от меня теперь мало для тебя, стар я, да и бываю редко, а вот оксамиты да прикрасы у тебя самые лучшие всегда будут, это я тебе обещаю. Сейчас кое-что привёз, потом ещё из византийских даров отправлю…

– Да перед кем же мне в тех прикрасах и греческих оксамитах красоваться, медведи да волки вокруг, лес глухой, хоть бы в град какой, Искоростень тот же, на худой конец переехать, да и за сына всё одно переживаю, совсем мал ведь ещё, – расстроенно всплеснула руками молодица.

– За сына нашего не волнуйся, добрым воином будет, зато доченьку сама воспитаешь, рукоделью и всем женским хитростям обучишь, так пращуры наши растили, так и нам надлежит! – назидательно молвил Игорь. А про себя опять вспомнил недавний разговор с Велесдаром и твёрдое решение с сыном по древним обычаям поступить, иначе будет игрушка в руках не познавшей материнства Ольги, вырастет невесть кем. Может, забота о сыне и есть моя новая главная цель? – подумал князь. А вслух молвил: – Про город я подумаю, Любавушка, вот только доберусь до этих треклятых папских черноризцев да пасторов, что в Искоростени гнездо свили и с каждым разом всё вольготнее себя вести начинают. Вокруг Ольги вьются, что пчёлы у цветка с нектаром. Ничего, вернусь в Киев, наведу порядок, больно мягок я с ними доселе был, уж шибко верх брать стали, – задумчиво, будто сам себе, рёк Игорь.

Ольга уже несколько раз заговаривала о том, что папские христиане просят землю для новой церкви выделить, на что он, Игорь отвечал, что у христиан есть в Киеве Соборная Ильинская церковь, вот пусть там справляют свои требы. На самом деле князю совсем не нравилось, что папские служители всё более дружно живут с княжеско-боярско-купеческой верхушкой Искоростеня. Если раньше они стремились отложиться от Киева и не платить дань, то теперь стали всё чаще влезать в киевские дела, да ещё и тащить сюда своих пасторов. В Ильинской церкви поначалу правил христианские требы пастор из Моравии именем Витольд, жил и молился своему богу тихо, не встревая в дела князя, не злоумышлял против волхвов русских или местных порядков. Потому Игорь никак к той Ильинской церкви не относился, ну была она, и ходили туда воевода Олег и те из варягов, что были крещены ещё в своих землях, так и что, каждый на Руси издревле право имел своему богу славу воздавать, и в том ничего предосудительного не было. Туда же и Ольга захаживала частенько, чтобы вымолить себе дитятко, да то ли бог их не имел силы на земле Руси, то ли Ольга не так просила его, но деток так и не было. Коли б не Любава, так и остался бы он, князь Руси Великой, без желанного наследника.

Князь вспомнил последний разговор с Ольгой. Он тогда в третий раз за седмицу застал выходящим из терема христианского пастора. Князь проводил его недобрым взглядом.

– Гляжу, зачастил к нам сей черноризец, – недовольно молвил он Ольге за обеденной трапезой.

– Это не черноризец, то бишь, не простой монах, а святой отец, пастор Бремер, он посланец самого Папы! – ответствовала княгиня с плохо затаённой обидой. – Лепше сходил бы на его проповедь, послушал богослужение, глядишь, душой бы и помягчел…

– Мне он не святой, и не отец тем более, я его вдвое старше! – сердито ответил жене Игорь. – А ты, я гляжу, уже «помягчела» от его молитв, добротой от тебя так и веет!

– Да ты же не был на богослужении ни разу, не слышал, какие слова вещает отец Бремер, как речёт о доброте и любви божеской…

– Ты ходишь на его проповеди, и ходи себе, а я веру предков моих и души их светлые, что на меня из Ирия синего глядят, на красные слова чужеземных лис менять не сбираюсь! – Прервав излияния жены, решительно заключил князь, вставая из-за трапезного стола и с шумом отодвигая тяжёлое резное кресло.

– Погоди, Игорь, это гордыня в тебе говорит, а ты попробуй, усмири её, покайся перед богом, иначе загубишь душу свою, навеки ведь загубишь! – тоже быстро вставая из-за стола и хватая мужа за рукав, мгновенно сменив раздражение и гнев на мольбу, проговорила Ольга. – Грех это великий, не чтить бога Всевышнего! К тому же на равных станешь с другими князьями и королями, как их собрат по вере.

Игорь остановился, несколько удивившись столь быстрой перемене в поведении жены.

– Не реки мне того, о чём сама не ведаешь. Я знаю, как кромсают друг дружку князья да короли в похваляемой тобою Европе, да и в Визанщине травят, да заговоры творят один супротив другого христолюбивые братья по вере. – Князь внимательно поглядел на жену и ей показалось, что так он никогда ещё на неё не глядел, потому что во взоре этом была какая-то ранее незнакомая спокойная сосредоточенность и уверенность. – А ты, гляжу, свою, как ты речёшь, «гордыню» уже научилась смирять, когда надо. – Ольга почуяла себя неловко под его взглядом, показалось, что Игорь пытается узреть её тайные мысли. Потом он заговорил, негромко, но с таким нажимом в голосе, что по телу невольно побежали неприятные мурашки.

– Запомни, Ольга, я скоро сих лис папских из Киева изгоню, как дядька Ольг изгнал когда-то греческого митрополита с епископами! Чтоб сидели они впредь в своём Искоростене и носы свои хитромудрые в Киев не казали, и смуту никакую не чинили, ибо до них в граде стольном тихо было, и никакой розни по причине разных богов не было от времён Аскольда, когда тот начал силою крестить Русь в веру визанскую.

Уста Ольги сжались в тонкую линию, очи воспылали гневом, однако она ни слова более не молвила в ответ, только повернулась и величаво покинула трапезную.

Пробыв два дня в гостеприимном тихом лесном уголке, стали сбираться в обратный путь. Любава никак не желала отпускать князя, всё льнула к нему, а когда он, одевшись в походную одежду, шагнул к двери, со слезами повисла на его крепкой шее.

– Ну, что ты так убиваешься, Любавушка, приеду я скоро, вот только разберусь с делами, и приеду.

– Тревожно мне, страх, как тревожно! – всхлипнула младая жена, не отпуская шеи князя.

– Не плачь, всё добре будет! – крепко, но нежно обнял её Игорь, а у самого отчего-то сжалось сердце. «Старею, видать» – подумалось князю.