Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 331 страниц)

– Что с тобой, Лемеш, не гоже так! – опять поругал он себя, поправляя сдвинувшийся свёрток.

Когда же конь привёз его к знакомой лесной избушке, вся решимость огнищанина и вовсе куда-то запропала, потому как он сразу узрел ту, которую так хотел и так опасался видеть.

В шерстяном платье, старом тулупчике и накинутой на голову шали из козьего пуха, Утица стояла у своего неказистого жилища. Буланый тревожно косился на лесную жительницу и нервно прядал ушами. Огнищанин вышел из розвальней и успокаивающе похлопал коня по крепкой шее.

– Здравия тебе, Утица, ты будто ведала, что я приеду, у порога встречаешь, – нетвёрдым, словно после болезни, голосом, молвил муж, скрывая смущение.

– Здравствуй, – ответила жена, и добавила: – Ничего я не ведала, только ведь лес, он чуткий, ты только въехал в него, да ещё с конём, да с топором своим острым, вот и пошли круги, что от камня, в пруд брошенного. Лесные жители забеспокоились, суета началась, так и до меня дошло, чего уж тут ведать. – Она говорила не так быстро, как всегда, и огнищанин почуял в том непривычном говоре такую же напругу, как в своём собственном. От этого ещё более заволновался, кровь прихлынула к лику, голос захрипел, он откашлялся.

– Я, это…чего приехал, … обидел я тебя, не хотел, да обидел…

– Прощения, что ли, просить приехал, так я и так на тебя обиды не держу, – тихо ответила Утица, комкая в сухих жилистых руках концы шерстяного плата.

– Да нет, не прощения, хотя и прощения тоже… лопастку для прялки тебе новую привёз… прочная, из клёна вырезал, да не в том дело… – ещё более разволновавшись, пробормотал Лемеш. Лик его выражал такую душевную муку, что лесная жительница невольно подалась вперёд, желая не то утешить, не то поддержать, как тогда, когда он был ранен, но потом сдержала себя и осталась на месте. Очи несчастного мужа ещё более потемнели, а затем вдруг загорелись каким-то внутренним огнём. – Утица, прими и меня в свою лесную семью, я хотел сказать… будь моей женой! – проговорил он тихо, но с таким душевным выражением, что Утица, ничего не ответив, шагнула к нему, порываясь что-то сказать, потом остановилась, отстранилась и снова пошатнулась в его сторону, вдруг задрожала, что молодая берёзка под ветром, уста её дрогнули, и из очей полились тихие слёзы. На сей раз она не рыдала, охватив тонкими дланями свой лик, а глядела прямо на огнищанина, и светлые слезинки одна за другой скатывались по ланитам.

– Ты чего, Утица? Ты опять плачешь? – заволновался Лемеш и в полной растерянности подошёл ближе, не зная, чем и как утешить лесную жену.

Она сама потянулась к нему, вдруг обняла за крепкую шею, прижалась к груди и замерла, как испуганная птаха. Лемеш тоже приобнял её и, успокаивая, начал неумело гладить по спине и голове, как маленькую, своими большими натруженными ладонями.

– Я думала, что ты больше не приедешь, – всхлипнула жена. – Всё время тебя ждала, оттого и плачу от радости…

– А я ещё там, в моей землянке, боялся, что ты уйдёшь, как я на ногу стану, и оттого всё с клюкой ходил…

– Я то всё замечала, тоже не хотела уходить, да так вышло… – призналась Утица, и они ещё крепче обнялись, не в силах оторваться друг от друга.

– А ты мне сперва не показалась, как жена, – признался Лемеш, нежно поглаживая волосы прильнувшей к нему Утицы.

– Так и ты мне тоже не шибко понравился, – молчаливый, думаешь долго, а потом, как стали мы с тобой говорить да узнавать друг друга, поняла, что жить без тебя теперь мне будет ой, как тяжко.

– Не надо без меня, давай лепше вместе, – проговорил взволнованный Лемеш.

Близились Колядские святки. Но Лемеша занимали совсем другие заботы: он вёз в своих розвальнях бабку-повитуху с помощницей из ближайшей веси, потому что Утица была на сносях.

Зрелые люди, прошедшие через потери, разочарования и испытание одиночеством, они ценили каждое мгновение, когда могли находиться рядом, и любая работа была в радость. В четыре руки, особенно такие быстрые да ловкие, как у Лемеша и Утицы, споро пошло в гору хозяйство огнищан – и огород, и нива, кони, коровы, овцы с птицей всяческой, – всё требовало опытных рук и заботы, а ещё любви, чего у немолодых уже супругов было в достатке. Правда вначале, едва Лемеш начинал ласкать Утицу, та вдруг, будто чего-то испугавшись, напрягалась и отстранялась. Но однажды в ней что-то переменилось и она без оглядки утонула в его ласках, позабыв даже о хозяйских заботах и вообще обо всём на свете. Это случилось под утро, а когда они вспомнили о времени, то увидели, что на дворе уже белый день, и с весёлым перемигиванием и неким счастливым смущением поспешили управляться с впервые забытыми ими животными. После этого часты стали их страстные объятия и взаимные ласки, внутри жены будто растаяло что-то, как холодная льдинка под тёплым солнышком. Летом уже обозначилось её округлое плодоносное чрево. Она ходила счастливая и одновременно тревожная. Лемеш вообще не помнил себя от радости, – он уже не чаял стать отцом. Понимал, что Утице родить в её годы непросто, оттого волновался никак не менее будущей роженицы. И, едва жена почуяла приближение срока, вмиг запряг Буланого и отправился к повитухе, с которой тоже договорился заранее.

Вот и дверь его заветной землянки. Они подоспели вовремя, у Утицы уже начались схватки, и повитуха с помощницей занялись женскими делами, а Лемеш, всё более нервничая, стал управляться по хозяйству.

Роды вышли долгими и тяжкими, бабка с помощницей сбились с ног. Лемеш, не в силах выносить крики Утицы, старался постоянно чем-то занять себя. Не помня как, вдруг очутился на знакомом взгорбке у края леса – малом домашнем Требище. Здесь они с Утицей перед богами поклялись друг другу в верности и стали мужем и женой.

Они не устраивали свадьбу, Лемеш предлагал позвать хотя бы Береста с супругой, как свидетелей их новой семьи, но Утица, привыкшая жить в одиночестве, неловко чувствовала себя среди незнакомых людей.

– Давай просто перед богами поклянёмся друг дружке, что будем вместе, и никаких других свидетелей нам не нужно, – просительно молвила она, и Лемеш более не настаивал. Они вымылись в бане и одели свадебное одеяние, – жених небесно-голубую, как сварга, рубаху, а невеста платье цвета вечерней зари. Сверху накинули кожухи, оттого что ранней весной ещё пробирала стылость, и торжественные и чистые предстали пред кумирами на взгорбке у края огнищанской нивы. К чуру Велеса, которого Лемеш вырезал из берёзы, сломанной ветром-ураганом ещё в ту пору, когда ставил на новом месте свою землянку, и Мечу, что означал Перунову силу, добавилась небольшая, не более двух пядей Макошь, привезённая Утицей. Вырезанное когда-то давно изображение богини с куделью и веретеном в руках досталась ей от приёмной матери вместе со старой прялкой и тщательно сберегалось в лесной избушке в Красном углу.

– Вот теперь добре вышло, Триглав получился, – молвил довольный Лемеш. Он приготовил своё булатное огниво, чтобы развести огонь свадебного действа, но, подумав, обратился к Утице: – Давай вместе огонь священный разведём, пусть он будет единением мужского и женского, как и в наших богах воплощается.

Может оттого, что было слишком сыро, кудельный огонь Утицы разгорелся не сразу, но потом ярко вспыхнул, поедая вначале кострому да стружки, а потом и тонкие сухие веточки, и оба огонька, усиливаясь по пути, двинулись друг к другу.

– Пред богами нашими пресветлыми Велесом, Перуном и Макошью, пред нашими предками возжигаем огонь сей священный в знак сотворения нового рода и клятву над Огнебогом даём, руки наши соединив, и словом крепким и жертвой малой её подтверждаем, – торжественным, чуть сипловатым голосом молвил Лемеш, беря шуйцей десницу взволнованной Утицы. Вышитый свадебный рушник, хранившийся многие годы в берестяном сундучке жены, обвил их крепко сцепившиеся перстами руки. Огонь священного свадебного костра входил в простёртые над ним руки молодых и расходился по телам, соединённым отныне обрядовым действом для новой совместной жизни.

– Клянусь пред богами и предками быть верным жене моей Утице, любить её и быть с ней до смертного часа, как в радости, так и в печали! – молвил огнищанин, и голос его чуть дрогнул.

– Клянусь перед богами и предками, быть верной мужу моему Лемешу, любить его, заботиться и быть единой с ним на тот век, какой отпущен мне в явском мире! – Так же волнуясь, проговорила жена.

В огонь посыпалось зерно, полилось молоко и мёд.

– Сладко! – молвил Лемеш и, поглядев друг на друга, они скрепили клятву верности крепким поцелуем.

Тогда был первый весенний месяц белояр, а нынче уже студич. Лето пролетело, как единый миг. И теперь он опять стоит перед богами, чтобы просить их о здравии для Утицы и нарождающегося чада. Только требы взять забыл.

– Приду позже, как всё сладится, – проговорил то ли себе, то ли кумирам огнищанин и поспешил вернуться домой.

Повитуха встретила его с тревогой:

– Вторые сутки уже, как дитя не выходит, плод повёрнут неправильно, надо что-то решать, пока беды не стряслось…

– Что решать? – не понял Лемеш.

– Помочь надо, да тут опасность дитятке или матери, а коли далее на самотёк пустить, загинуть оба могут…

– Ты хочешь сказать… я должен выбрать… – задыхаясь от охватившего его волнения, страшно расширил очи огнищанин.

– Я, конечно, сделаю, что могу, – быстро забубнила повитуха, опуская очи, – и будем богов молить о здравии, только ты, как отец и муж, должен слово молвить…

– Спасайте…его! Его! – вдруг, видимо, из последних сил прокричала из-за конопляной занавеси Утица.

Огнищанин застонал, обхватив голову руками:

– Да что же это… как это… как можно…

– Ты вот что, отец, иди пока, иди, – устало молвила повитуха, беря нож. И повернулась к помощнице: – Приготовь иглу и нить, потом зашить надо будет… Ничего, всё сделаем, как надо…

Лемеш сидел прямо на снегу, но не чуял холода, его огнём палило изнутри. И вдруг из нутра землянки послышались не стоны и крики, а тонкий высокий голос младенца. Огнищанин сорвался с места.

– Сын! – известила повитуха, входя из-за занавески с кричащим мальцом. Они с помощницей омыли младенца в воде из талого снега, завернули в мягкую холстинку, загодя вытканную Утицей, и повитуха, передав пищащий свёрток Лемешу, поспешила опять к роженице.

За занавеской было подозрительно тихо, может, жена уснула? Так, говорят, нельзя спать сразу после родов… Лемеш несмело заглянул в укромный уголок возле печки, в котором пряталась Утица, когда выхаживала его, раненого, и который теперь стал родовой колыбелью в его избушке. Он узрел, что лик Утицы обострился, был бледен даже в свете плошки, только очи блестели, как угольки.

– Ничего не могу поделать, руда не останавливается, – глухо молвила повитуха. – Завари крапивы, живо, – велела она помощнице, – там у меня в оклунке пучок сухой есть.

– Гляди, милая, вот он, наш сын, ты чудо свершила, вот оно… – Проговорил взволнованный огнищанин, держа в огрубевших от работы руках, как нечто самое хрупкое на свете, живой свёрток с только что омытым младенцем. Он присел рядом с женой, осторожно и бережно показывая ей мальца. – Может, покормить надо, – обернулся он к повитухе. – К груди материнской приложить?

– Нет у неё молока, перегорело всё в родах горячечных, – тяжко вздохнула та.

Крапивное варево было готово, но Утица смогла сделать только глоток, остальное пролилось. Жива в ней иссякала на очах поражённого горем мужа. Передав мальца помощнице, дрожащей натруженной рукой он взял тонкую почти невесомую длань жены. Нечто подобие улыбки, печальной и радостной одновременно, озарило лик Утицы.

– Вот и выполнили мы слово, перед богами изречённое… до смертного часа вместе были… – молвила она едва слышно. Потом речь её стала несвязной, она ещё что-то шептала, еле шевеля устами, и, не находящий себе места, Лемеш слышал скорее уже её мысли, а не слова. – Всё-таки мы смогли одолеть… сын у нас, сын… береги его… Я с тобой завсегда буду, любый…

Оба понимали, что обессиленная Утица тихо уходит в навь, и никто не в силах того ухода остановить. Как страшно, когда на твоих руках умирает самый близкий человек, ты разумеешь это, но ничего поделать не можешь. Последние мгновения истекают вместе с рудой, ты сильный телом, но не можешь остановить истечения живы из самого дорогого человека, и в сей миг не только понимаешь разумом, но и чувствуешь всем своим рвущимся на части сердцем и каждой внутренней струной и жилой, что расстаёшься с самым дорогим человеком навсегда!

Утица закрыла очи и затихла с печальной и счастливой улыбкой на ещё тёплых устах. Полыхая в тяжко-горячем пламени горя, Лемеш сильнее сжал сухую длань любимой, будто этим мог удержать её в мире живых ещё на одно, самое короткое мгновение, и почувствовал, как ушла из неё жизнь, вся до последней капли. Так улетают птицы из гнезда, так уходит сок из засыхающего древа, так иссякает в роднике живительная влага. И приходит Смерть, равнодушная и беспощадная, отнимая тех, кого мы так любили и с кем были связаны тысячами живых нитей, враз отсекая их своей острой косой.

Повитуха, подойдя, глянула на недвижную роженицу, потом приподняла веко.

– Скончалась, сердешная… не выдержала… горе-то какое… – запричитала она.

За стенами землянки, со стороны леса, вдруг послышался волчий вой, такой тоскливый и протяжный, что у всех похолодела кровь в жилах. Повитуха с помощницей боязливо переглянулись, невольно придвинувшись ближе. А потом и вовсе схватились одна за другую, оттого что Лемеш, сгорая в огне нежданной утраты и острой душевной боли, вскричал не хуже матёрого волка. Он не то выл, не то стонал, не то рыдал, и глас его смешивался с волчьим воем, соединяясь в одном непомерно тяжком горе потери. Так он стенал много лет назад, когда потерял свою первую семью. Такая же безмерная беда, горько-полынная, до тошноты и кругов перед очами, накрыла его почти с головой. И только некий оселок в сознании не позволял забыться, потому что по въевшейся огнищанской привычке он знал, что держит ответ не только за себя, но и за ждущую его мозолистых рук пашню, и за домашний скот, и за этих испуганных повитух, и за крошечный комочек жизни, оставленный ему ушедшей на Тот Свет любимой…

Когда огнищанин, обессилев, затих, обнимая недвижно лежащую на ложе жену, он, наконец, услышал слова бабки и её молодой помощницы, что глядели на него с неким суеверным страхом.

– Ты того, кормилицу сыщи, – молвила осторожно повитуха, – а то ведь коровье или козье молоко не так дитя принимает, как материнское, да и как тебе одному и с хозяйством и с мальцом управляться. Вишь, как надрывается, прям не голосит, а звенит, чистый тебе Звенислав!

Лемеш, как больной, поднялся и сел у изголовья недвижной жены.

– А чего искать, вон у Добролады молока на троих хватит, а у неё дочурка одна, – подала голос помощница повитухи. – К ней везти мальца поскорей надо, голодный ведь, только волки там, совсем близко воют… – со страхом глянула она на дверь землянки.

– То не волки, то мой пёс смерть почуял, – мрачно выдавил Лемеш, хмуро глянув на говорившую. – Поехали, заодно и вас отвезу. – Он тяжело встал, и, последний раз проведя шершавой дланью по застывшему лику мёртвой жены, сгорбившись, направился к двери.

– А как же с женою быть, может, из веси нашей кого в помощь прислать? – спросила помощница, глянув на умершую.

– Я сам, никого не нужно присылать, – отрывисто ответил муж, отправляясь в амбар за зерном и прочими припасами для повитух и будущей кормилицы его первенца.

За деревьями на поляне, подняв умные и чуткие морды к узкому серпику новой луны, сидели волки. Громче всех трубным гласом выл Малыш, ему вторила Мать, следом подхватывали уже выросшие подъярки. На некотором расстоянии от лесных собратьев, также задрав к небу свою лохматую голову, подвывал большой чёрный пёс. И Лемешу казалось, что от этого холодного и тоскливого воя тоже пахло смертью.

– Я всё сделаю, как ты велела, родная, – тихо, как бы про себя, продолжал говорить с Утицей почерневший от горя огнищанин. – Вместе в радости стояли перед Триглавом священным, а теперь, перед ликом Мары, я тоже не стану свидетелей звать, мы в сей час будем вместе, только ты и я. Вот отвезу сыночка нашего, и вернусь, я скоро, погоди меня, я скоро…

Он всё приготовил и провёл из землянки к саням, уже стоявшим за воротами, изрядно перепуганных повитуху и её помощницу. Едва жёны с кричащим Звениславом поспешно уселись на сено, конь Лемеша, также чуявший близость волков, живо повлёк широкие розвальни по ещё неглубокому снегу.

Глава седьмая
Оберег Свена

Лета 6429 (921)

В это утро Свен проснулся ранее обычного, прислушался к звукам в полусонном доме и за его толстыми бревенчатыми стенами. Начавшаяся вчера пурга, кажется, улеглась, завываний злого ветра не было слышно. Вылезать из-под тёплых одеял не хотелось, но порядок, к которому приучил его строгий дед Фарлаф, должен быть соблюден и сегодня. Нужно голышом выбежать на улицу, умыться снегом и, немного побегав по заснеженному двору, вернуться в дом, чтобы рассказать деду, какая сегодня погода.

«Вот же наградили меня боги родственником, даже в такой день, как сегодня, и не подумает сделать единственному внуку уступку, не дед, а сущий Локи!» – сердито думал уже на улице малец, растирая раскрасневшееся после снега и ветра тело. У него даже не возникало мысли ослушаться, потому что знал: кара будет строгой и неотвратимой, посему лучше поскорей всё исполнить и вернуться в дом.

Едва он натянул порты и рубаху, как скрипнула дверь, и в светёлку вошёл, чуть прихрамывая, дед Фарлаф. Он был в воинском облачении, с мечом и большим кинжалом на поясе.

– Сегодня тебе десять, мой мальчик, – торжественно молвил старый Фарлаф. – Ты становишься взрослым.

– Но ведь я ещё не принял Перунову клятву? – вопросительно вскинул на деда желтовато-зелёные, чем-то похожие на рысьи, глаза юный Свенгельд.

Фарлаф сгрёб в кулак прядь рыжих волос мальца и потрепал их, что должно было означать ласку.

– В древних родах свеев, откуда мы происходим, мужчиной становятся в десять лет. Поэтому я приготовил для тебя подарок, держи, – старый нурман протянул внуку нож с белой костяной рукоятью, на которой был вырезан затейливый узор, сплетённый с трёхконечным змеевиком.

– Я знаю, – обрадованно засияли очи мальца, – это Великий Триглав, у меня на обереге такой узор, вот, я всё знаю, деда!

– Да, только у нас это корни священного Дерева Иггдрасиль, которые объединяют три мира – небо, землю и страну мрака.

Но Свен не очень слушал пояснения деда, он весь погрузился в рассматривание боевого ножа. Оружие было явно не новое, костяная рукоять, вырезанная из бивня морского зверя, изрядно потёрта, на лезвии несколько больших зазубрин, видимо этот клинок встречал меч или кинжал врага. На обушке тоже несколько крупных и мелких засечек. Кожаная петля, предохраняющая от утери ножа, почернела и, из некогда желтоватой, стала почти чёрной. Серебряный обушок рукояти поцарапан, самый вершок его слегка сплющен, видимо им что-то забивали или наносили удары по чему-то твёрдому.

– Настоящий! – восхищённо воскликнул отрок, неуверенно вставляя тяжёлый клинок в отделанные серебром и сафьяном ножны.

– Это не простой нож, это Мьёлльнир твоего отца, который погиб в боевом походе на море Хвалисском! – с великим значением подчеркнул старый воевода. – И сей узор – наш родовой знак. Он был у твоего отца и твоего прадеда. В честь него я назвал тебя Свенгельдом. Он был не только храбр, но и невероятно удачлив в походах, всегда мог обхитрить любого врага, а неприятельский клинок чуял даже затылком и вовремя умел уходить от него… Никогда не знаешь заранее, внучек, какое испытание приготовили тебе боги, – продолжал Фарлаф. – Сегодня важный день, и я поведаю тебе нашу родовую тайну. – Дед тяжело опустился на лаву и махнул внуку, чтобы он сел рядом. – Когда-то воины варяжского князя Рорика, отца нынешнего князя Ингарда, взяли твоего прадеда в плен. Он тогда ещё носил имя Асельф. Привязанный к мачте русской боевой лодьи, он с тоской глядел на свой пылающий драккар, завидуя тем, кто в его пламени возносился прямо в Вальгаллу, ведь оставшихся ожидала самая страшная для воинов фьордов участь – рабство. Но Ольг, который потом стал князем Новгородчины и Киевщины, дядька Ингарда, а когда-то простой воин у Рорика, предложил посадить двоих пленников на вёсла, потому что на лодье не хватало гребцов. Так нежданно прихотью Одина твой прадед стал свободным. И получил имя по своему происхождению – Свен. Потом, благодаря своей смекалке и усердию, он стал начальником нурманского отряда, а позже воеводой Варяжской новгородской дружины. И я под его рукой служил поначалу сотником, а потом тысяцким. И твой отец Айк тоже стал храбрым воинским начальником. Не думай, что это было легко. Приходилось рубить головы и бывшим соплеменникам, и хазарам, и всем, кто становился на нашем пути.

Я понял сам и хочу, чтобы ты, мой внук, запомнил: никогда, даже если, кажется, что нет никакого выхода, никогда не смиряйся, не считай, что всё кончено, и ищи этот самый выход, даже если ты угодил в смрадный Хель! А помогут тебе в этом усердие и настойчивость вместе с чутьём и разумом. Никогда не теряй трезвого ума и веры в волю богов! Когда ваны отрезали голову Мимиру и прислали её Великому Одину, Один забальзамировал её и потом советовался с ней. Так что если у тебя в голове будут мозги, они всегда пригодятся. Как бы ни складывались обстоятельства, старайся извлечь, как из плохого, так и из хорошего, побольше пользы для себя. Порой для этого не нужны особые усилия, достаточно просто немного подправить ход событий в благоприятную тебе сторону. Твой отец Айк был настоящим воином и погиб в бою, а значит, он в Вальгалле и смотрит на тебя, своего сына, помни об этом.

Когда-то твой прадед был Асельфом в Свейланде и пел гимны Одину с Тором. Потом стал Свеном, поселился на Новгородчине, и теперь наш род славит ещё и Перуна с Велесом. Перун – это тот же Тор-громовержец, его дерево Дуб схож с ясенем Иггдрасилем, а наш змеевик у словен называется Великим Триглавом. Мы ничего не потеряли, а только приобрели. У нас есть дом, земля, хозяйство и положение, которого раньше и представить было нельзя! И всё благодаря моему отцу и твоему прадеду, который свершил невозможное: из пленника стал воеводой у князя ререгов, прошёл много жестоких битв, больших и малых, и в последнем бою с хазарами ушёл к богам прямо в Вальгаллу или славянский Ирий, и по-прежнему служит там великому новгородскому князю Ререгу-Рорику! Вот истинный пример достойной жизни и смерти! Пусть же на тебя ляжет его удача, а также благословение всех богов, и славянских, и свенских, и прочих, которые станут помогать тебе. А ещё вот это… – старый Фарлаф порылся в одном из кармашков своего широкого пояса и протянул внуку на раскрытой длани маленький кожаный мешочек с длинным тонким ремешком, чтобы вешать его на шею.

– Что это? – вопросил юный Свен, извлекая из мешочка какой-то старый корень, похожий на человечка.

– Твой самый главный оберег. Не помнишь? – прищурил око Фарлаф. – Кончено, тебе всего год исполнился, когда князь Ингард тебе его подарил.

– Так он мне Триглав подарил, ты ведь сам говорил, – показал Свен висящий у него на шее серебряный амулет.

– И этот тоже. Ты так вцепился в него и ревмя ревел, что князь, дабы успокоить тебя, снял оберег и отдал тебе.

– Потому что я малый был и совсем глупый, – отвечал отрок, – разве стал бы сейчас реветь из-за старого корешка. Вот настоящий нож – совсем другое дело! – он вскочил и сделал пару взмахов боевым оружием.

– Ты был очень мудр, Свенгельд, – уже серьёзно продолжал дед. – И сейчас я тебе открою вторую тайну. Это не просто корешок, это Корень Рода, который князь Рорик подарил своему сыну Ингарду. Родовой оберег, понимаешь? Кто им владеет, того крепко хранят предки и боги. А сейчас Корень Рода Рориков в твоих руках, что сие значит? – он многозначительно поглядел на внука.

– Сие значит… – начиная понимать, серьёзно молвил Свен, – что предки князя будут и меня хранить?

– Не только хранить, Свен, в твоих руках сама судьба князя, его жизнь и благополучие. Потому ты должен быть всегда рядом с ним. Сей оберег никому не показывай. Всё, что я тебе рассказал – наша великая тайна, береги её и иди по проторенному мной, отцом и дедом пути. Своим трудом мы открыли для тебя хорошую дорогу, старайся же следовать по ней с наилучшей пользой!

Эти слова деда юный Свен крепко запомнил на всю свою жизнь, оказавшуюся при всех опасностях, долгой и успешной. Что ему больше помогало, – покровительство древних богов, природное везение, родовой знак Мьёлльнира, а может, невзрачный оберег князя Игоря, который он ещё в годовалом возрасте «отвоевал» у самого князя, или всё вместе, кто знает, – но Свенельд имел в своей долгой жизни всё: воинскую удачу, достаток и власть.

Но, то было потом, а сейчас юный Свен стоял перед дедом с отцовским боевым ножом и его «рысьи» очи сияли радостью, гордостью и желанием поскорее пустить подарок в настоящее дело.

– Это только начало, – подмигнул дед, – завтра мы с тобой пойдём в Ратный стан!

Ратный стан был не просто местом сбора и воинской учёбы Киевской дружины, а ещё и неким священным, ритуальным местом, хранилищем духа и ратных традиций, ведь не зря он по-настоящему был обустроен самим Олегом Вещим, установившим некие неписаные коны, в коих дух и воинская сила были неразрывны. Потому незримое присутствие ушедшего князя-волхва витало над воинским пристанищем. Это ощущали и опытные воины, и отроки, которые приходили сюда в свой срок, чтобы постичь основы ратные и, приняв Перунову клятву, стать частью единого братства киевских мужей, каждый из которых, вне зависимости от ремесла, был защитником и рода, и града своего, и всей Руси. Ведь когда приходили вороги, то на защиту становился каждый, – огнищанин ли, рукомысленник, пастух или бортник. Те же, кто проявлял особое умение и способности, могли поступить в княжескую дружину или стать охоронцами торговых караванов, которые проходили через Киевскую землю в великом множестве.

Зимние месяцы – самые «горячие» для воинской учёбы, оттого наряду с прочими божествами имеют своего покровителя – бога Ратича. Все дела в полях закончены, урожай в закромах, потому у мужей есть достаточно времени для постижения и совершенства ратного дела. А что на дворе лютуют морозы да метели, к тому русам не привыкать. Коли ты в зимней одёжине добре рубишься, то в летней и подавно с любым ворогом справишься. К тому же поля и болота скованы морозом, скачи по ним, сколько нужно, и полю вреда никакого, и пути везде проходимы.

Вот и сейчас юнаки, как исстари на Руси называли молодых, готовящихся к принятию Перуновой роты отроков, под руководством строгого седовласого и седоусого воина по имени Бродник, выметя Дружинную площадь в Ратном стане от выпавшего вчера снега, старательно повторяли мудрёные воинские приёмы.

Так случилось, что тонкий станом, но жилистый и шустрый, как ласка, Горицвет, основательный Притыка и молчаливый Издеба оказались в одном десятке. Бродник как раз перешёл в другой конец ратного поля, где более опытные мужи трудились с не меньшим тщанием, то окружая условного супротивника в коло, то выстраиваясь Макошью или Птицей.

– Бродник повелел десятника избрать, кого выберем? – Громко вопросил небольшого роста крепыш с розовыми от мороза щеками.

– А давайте, братцы, мы по чести, поединком решим, кому из нас десятником быть, – предложил самый быстрый на язык Горицвет. Кряжистый, даже слегка полнотелый Притыка, почесав по привычке затылок и смерив тонкую стать сотоварища, согласился. Высокий Издеба молча кивнул в знак согласия. Решили биться каждый за себя до первой крови, или когда кто-то окажется на лопатках. Чтоб ограничить место схватки, образовалось коло, к которому присоединились юнаки из других десятков. Поединщики быстро скинули свои тулупчики и рукавицы. Началась схватка. Крепыш Притыка, нагнув голову, первым делом ринулся на Горицвета, полагая, что с Издебой придётся повозиться дольше. Однако жилистый и быстрый Горицвет мигом уклонившись от цепких рук юного Притыки, неожиданно переместился за нападающего, пользуясь тем, что тот поскользнулся и упал, и оказался прикрыт им от Издебы, которому ничего не оставалось, как схватиться с тут же вскочившим на ноги Притыкой. Собравшиеся вокруг юнаки азартными криками и подбадривающими советами поддавали прыти сражающимся.

– Шуйцу перехвати! – кричал кто-то из кола.

– Горицвет, сзади! – вопил другой.

– Наддай ему, Издеба, наддай… – горячо взывал третий.

– Бродник! Кончай свару, Бродник идёт, – закричали самые сторожкие. Однако накал поединка полностью захватил троих будущих десятников и они даже и ухом не повели на предостерегающие крики собратьев. Тогда десятник второго десятка Веряга, что отличался от сверстников необычайной силой и мог легко заломить даже взрослого мужа, вскочил в круг и мигом расшвырял троих спорщиков. В сей миг и подоспел их наставник. Нахмурившись, он оглядел подопечных, – раскрасневшихся, без шапок и рукавиц, в испачканной землёй и снегом одежде, с царапинами на разгорячённых ликах, и всё понял. Заговорил сердито, меча в сторону недавних спорщиков молнии жёстких, как удары плети, слов, которые накрепко, наверное, на всю оставшуюся жизнь, впечатывались в их разум и память.

– Значит, решили силой помериться и вызнать, кому десятником быть? – Старый воин помолчал, ожидая ответа. Троица стояла, понурив головы и глядя себе под ноги, не понимая, чем вызвано недовольство Бродника.

– Мы ж по Прави хотели, кто в схватке первый, тот и… – негромко ответил за всех Горицвет, стряхивая прилипший снег и натягивая на мокрые плечи поданный кем-то из сотоварищей короткий тулупчик. Двое других, тоже принимая от друзей одежду, кивнули в знак согласия.

– По Прави, значит… А ведомо ли вам, что для начальника одной силы да храбрости ой, как мало. Ну, вот Веряга вас всех троих раскидал, как снопы на гумне. Так что же, его теперь воеводой поставим, а вас, задиристых молодых кочетов, темниками, так? – Сердился старый воин. – А разумение, как водить тьмы и полки, или хотя бы сотни, у вас есть? А в самой жестокой сече видеть не только ворога перед собой, но и всю свою сотню или целую тьму? А ворога, что твоим воинам противостоит, сколько б его ни было, да не просто зреть, а чуять и понимать каждое его движение, это у вас есть? – Грохотал простуженным басом Бродник. – Для того, чтобы командовать, прежде всего, нужно разумение, собранность и ответственность за других. Без этого сила и храбрость ваша и воинов, вам вверенных, к погибели пустой приведёт, а не к победе!