Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 331 страниц)

Глава 6
Окружное послание

Лета 6387 (879), Константинополь

Патриарх любил работать в библиотеке. Всякий высокий гость – а сюда допускались только избранные, – вошедший в это просторное помещение с несколькими большими окнами, сразу понимал, что попал в необычное место. Вдоль толстых каменных стен, не пропускавших ни зимний холод, ни летний зной, рядами, на высоту человеческого роста, стояли деревянные стеллажи, а на них располагались многочисленные свитки кож и папирусов, кодексов и фолиантов, содержащих юридические законы, молитвы, сочинения известных философов. В этой библиотеке, частью собранной им самим ещё со времён, когда он занимал должность протоасикрита, Фотий по давней привычке обдумывал и записывал важные мысли, распоряжения и церковные уставы. Для него это были не просто свитки и пергаменты, а настоящие сокровища, наполненные голосами древних поэтов и мыслителей, историков и астрономов.

Запах кедрового масла, которым были пропитаны обложки сшитых кожаных страниц книг, предохраняющего рукописи от повреждения насекомыми, был для него столь же приятен, как для заядлого кутилы запах доброго вина и свежезажаренного мяса. Фотий не только изучал труды, но и составил мировивлион – подробное описание двухсот восьмидесяти прочитанных им книг. Список этого мировивлиона он отправил брату Тарасию перед своим посольским визитом в Арабский халифат.

Этот запах кедрового масла и шуршание пергаментов переносят в мир мудрости и почти волшебного всесилия. Они дают ощущение не просто власти патриарха или даже императора, нет, это особая высшая власть знания над невежеством! Фотий ходил вдоль полок, иногда останавливаясь, задумчиво перебирал кожаные свитки, осторожно касался хрупких манускриптов из папируса, трогал обложки лубяных книг. Слово «либер» и произошло от «луб», «лубяной» – самого распространённого материала древности, в том числе и для письма.

Сколько было трудностей в непростой жизни патриарха, взлётов и падений, но он всегда выходил победителем. Хотя случались вовсе страшные моменты, когда он потерял всё, голодал и страдал болезнями и никто не смел помочь ему даже куском хлеба или лекарством. Другой бы сто раз опустился и стократ умер, а он только приобрёл серебро в некогда смоляных кудрях да поистратил здоровье. Знания всегда спасали его – в спорах, в месте на кафедре, в отстаивании своих и церковных прав. Вот и сейчас благодаря знаниям император Василий Македонянин вызвал его, Фотия, в Константинополь, чтобы он учил детей василевса – Льва, Александра и Стефана. А после смерти извечного соперника Игнатия удалось во второй раз занять патриарший престол.

Сейчас здесь, в своей волшебной обители, он, Фотий, готовит Окружное послание епископам и вспоминает свой нелёгкий путь патриаршества.

Замечательная память, отточенная незримой борьбой с Римом и интригами внутри церкви и императорского двора, память, укреплённая годами преподавания, способная запоминать тексты священных писаний и изысканий философов, легко переносила в прошлое.

Картины так ярко вставали пред внутренним взором, как будто и не минуло двадцати лет со времени его первого стремительного восхождения на патриарший престол. Сторонники смещённого доместиком Вардой патриарха Игнатия называли его выскочкой из-за того, что впервые патриархом стал человек, который до этого даже не был священником. В течение нескольких дней Фотий прошёл все ступени церковной иерархии – от диакона до епископа. Взбешённый этим Игнатий решился на отчаянный шаг – написал жалобу Папе Римскому Николаю I.

Папа прислал своих легатов, чтобы они разобрались на месте и объявили назначение Фотия незаконным. Но теперь высшее духовенство Константинополя посчитало себя оскорблённым, потому что не признавало себя и всю Восточную христианскую церковь подчинёнными Риму. Епископы так надавили на Игнатия, что он вынужден был подписать отречение от патриаршего престола.

Молодой император Михаил, питавший неприязнь к церковникам вообще и к патриарху Игнатию в частности, приказал за предательство бросить опального патриарха в тюрьму, где его били и всячески унижали. Император Михаил принимал в этом самое активное участие, ведь вместо скоморошьего Грилла ему в руки угодил настоящий патриарх! Самое же удивительное, что, вернувшись в Рим, легаты Папы предоставили отречение Игнатия и сообщили о своём решении считать назначение Фотия правомерным! Взбешённый Папа лишил их духовного сана. По-разному объясняли потом в Риме этот их странный поступок. Одни считали, что константинопольцы просто подкупили посланников. Другие – что они стали жертвами некоего не совсем христианского наваждения.

Потом была долгая и жёсткая борьба с Римской церковью и лично с Папой. Папа отлучил Фотия от патриаршего престола, назвав его «вором и разбойником, который пришёл к стаду Господню не через дверь, которая есть Христос, но вторгся как насильственный и неистовый прелюбодей и похитил невесту Христову – Церковь Константинопольскую – у жениха её Христа». А Фотий в «Послании главам восточных церквей» назвал римских миссионеров «мерзкими и нечестивыми» людьми, которые извращают чистое учение Церкви, и сравнил их с диким кабаном, «яростно топчущим Господень вертоград». Далее борьба обострилась в связи с болгарскими делами. Христианство в Болгарии было введено под эгидой Константинополя, но потом царь Борис обратился к Папе Римскому с просьбой прислать епископов, что тот и выполнил с великой охотой. Новоприбывшие стали вводить в стране свои обряды, возникла серьёзная угроза перехода страны в Римский диоцез. Дошло до того, что Собор иерархов Константинопольской церкви под руководством Фотия предал Папу Николая Первого анафеме, что доселе вообще было неслыханно!

Уязвлённого такой дерзостью и неповиновением Папу хватил удар, и он вскоре скончался. Это было ещё более удивительное событие, чем нежданная буря, разметавшая флот варваров, или такое же неожиданное решение легатов Римской церкви в пользу Константинополя.

Может, Рим не простил такой обиды, а может, так случилось по другим причинам, но в тот же год в Константинополе произошёл очередной переворот, в результате которого беззаботный и пьянствующий Михаил Третий был убит в своей спальне людьми Василия Македонянина. Труп Михаила Пьяницы был завернут в лошадиную попону и похоронен без всяких торжеств на западном берегу Босфора. Оплакали его только вызванные из Гастрии мать и четыре сестры-монахини. Василий Македонянин стал новым императором. Патриарх Фотий оказался в тюрьме, а всё его имущество было конфисковано.

– Благодарю тебя, Боже, что вернул меня из нищеты, изгнания и забытья! – Патриарх перекрестился и, достав с полки кипарисовый ящичек, бережно поставил его на мраморный стол. – Всё-таки я много успел за это тяжкое время: отправил своих проповедников в разные страны, одного из лучших своих учеников – Константина – в Хазарию, а потом вместе с братом Мефодием в Моравию. Жаль, что Господь так рано призвал Константина к себе, способнейший был проповедник. Перед смертью он принял монашеский постриг и имя Кирилл, якобы в память о своём происхождении из Иллирии… Изучив в Таврике русские письмена, в Моравии глаголицу, Константин со своим братом Мефодием стали творить великое дело – нести Христовы заветы славянским народам на их языках! Когда варвары слышат Слово Божье на своём языке, оно доходит к ним быстрее и глубже, чем принуждение под мечом, коим преимущественно пользуются римские священники. Вдвойне приятно подставить ножку извечным соперникам из кичливого Рима!

Именно кириллица позволила укрепить позиции в Болгарии. Теперь покорилась и Киевская Русь.

А ведь тогда многие осуждали его безрассудную затею с пленёнными северными скифами. Осуждали… Фотий взглянул на лежащее перед ним почти законченное Окружное послание, обращённое ко всем епископам. Сейчас он с гордостью пишет в нём, что языческая Русь крещена лета 878 от Рождества Христова и вошла ныне в светлый перечень держав христианских, став шестидесятой епархией.

Воспоминания снова потекли послушной лентой, как старая римская дорога перед задумчивым путешественником.

Он, Фотий, не был очевидцем того, когда сей варвар Аскольд в лето 874-е снова двинулся на Константинополь, собрав в тот раз большое воинство как на лодьях, так и на конях. Но император Василий Македонянин с тогдашним патриархом Игнатием, надо отдать им должное, сделали всё как надо. Они встретили воинство северных скифов с почётом, приняли Аскольда, как равного себе, в императорском дворце. Напомнили о чуде Влахернской Девы Марии и прочих чудесах, творимых именем Христа Бога Всевышнего и милосердного ко всем, кто к нему прибегает. А как хорошо впечатлил северного варвара старый испытанный трюк с неожиданной слепотой от добавленной в еду малой толики яда, который вызывает временную потерю зрения, возвращаемого молитвой и святой водой с противоядием! То же самое в своё время было проделано с их князем Бравлином. Сколь непреклонны и сильны в бою сии варвары и сколь наивны они пред изощрёнными методами святой церкви! Надо признать, Игнатию с епископами удалось-таки окрестить Аскольда и его приближённых в истинную Христову веру. А император Василий Македонянин предложил новообращённым мир и богатые дары, намекнув хитроумному Аскольду, что, будь он князем Руси, две великие державы могли бы заключить договор любви и согласия на все времена… Тот всё понял правильно и, вернувшись в свой Киев, разлучил душу князя Дироса с телом.

После того Аскольд, уже как полновластный архонт, отправил посольство в Константинополь, и Игнатий послал к ним архиепископа. И когда недоверчивые варвары-россы в ответ на рассказы о чудесах, творимых Иисусом Христом, потребовали доказательства, он при всех бросил в огонь Евангелие. Когда же разгребли жар, архиепископ извлёк совершенно не тронутый огнём свиток, на котором сохранилась даже перевязь из шнурка, все просто ахнули. «Так при помощи чудес и Слова Божьего в душе северных варваров стало прорастать знойное полуденное семя новой веры, призванной заполонить собой прежний языческий мир», – записал патриарх Игнатий.

«Чудеса чудесами, – с ощущением собственного превосходства молвил про себя Фотий, – но это уровень скоморохов». Фокусы с «чудесами» были страстью и единственным средством воздействия на людей у Игнатия. Он всегда говорил: будет чудо, и люди уверуют! А вот по-настоящему свершить великую победу над дикими варварами и закрепить её, связав их писаной клятвой, да чтоб на века, этого мог достичь только он, человек разума и науки, питающийся силами великих древних знаний, которые преодолевают всё – отлучения, проклятия, тюрьмы, голод, всё! Фотий прикрыл очи, прислушиваясь к своей внутренней необъяснимой силе. Именно она помогла выдержать изгнание, тюрьму и лишения, а потом снова занять патриарший престол, которым, как Фотию сейчас помыслилось, он управлял даже тогда, когда на нём сидел Игнатий.

Вдруг суровый лик патриарха осветила улыбка, вызванная неожиданной догадкой. Теперь он понял, почему покойный император Михаил Третий и патриарх Игнатий столь ненавидели друг друга, – потому что и Михаил со своим «патриархом» Гриллом, и настоящий патриарх по сути своей были скоморохами, использующими лицедейские трюки.

– Ха-ха-ха! – От этого сравнения Фотий искренне и с удовольствием рассмеялся, что случалось с ним крайне редко.

Он же, Фотий, сам, без посредников-скоморохов, завершил сие богоугодное дело, послав в Киев митрополита Михаила Сирина и шесть епископов, которые и совершили крещение Руси, передав Аскольду то самое Евангелие, писанное русскими письменами, которое привёз из Херсонеса его верный ученик Константин-Кирилл.

Но самое главное, что этот дикий скиф, северный варвар Аскольд, в обмен на поддержку Христовой церкви и всей мощи великой Империи, не только сам принял крещение и люд свой крестил, но и дал клятву, в которой обязался отказаться от княжеского суда и суда своих тиунов во всех полисах россов, отныне этим озаботится наша церковь! А уж она постарается избавиться от духовной власти тамошних чародеев, называемых волхвами, в этом у неё великий опыт. Вот она, Уставная грамота, утвердившая на языческой Руси ромейское церковное право и размежевавшая прерогативы княжеского и церковного суда! Фотий открыл кипарисовый ящичек и почти с нежностью коснулся лежащего в нём свитка белой кожи, перевязанного золотым шнуром и запечатанного восковой печатью с оттиском перстня нового архонта россов. Содержание свитка патриарх знал наизусть, ведь это послание готовил он сам, а Николай-Аскольд лишь подписал его и приложил свою печать. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Се аз, князь великий Николай, нарицаемы Аскольд, восприях святое крещенье от гречьского царя Василья Македонянина и Фотия патриарха и взях перваго митрополита Михаила на Киев и на всю Русь, иже крести всю землю Рускую. Се аз, князь Аскольд, сгадал есмь судов не судити ни мне, князю, ни бояром моим, ни судиям моим, и дах те суды церквам, всем епископом по Руськои земли, по всем градам, и по погостам, и по слободам, где христиане суть. А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их».

Чего стоят по сравнению с этим белым пергаментом многие тагмы и хилии, да что хилии, даже все меры императорской армии! Средства, потраченные для возведения на престол этого хитроумного варвара, ничтожны по сравнению с теми, которые могли быть использованы на войну с ним, и ещё неизвестно, победную ли! Он, Фотий, всю жизнь считал, что ум человеческий во много раз сильнее мышц и самого совершенного оружия, и вот оно, блестящее подтверждение! Чего стоит хотя бы последнее изречение сей клятвы, данной варваром Аскольдом святой церкви: «А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их». Это значит, что отныне и навсегда настоящая власть над прежде полудикой и кочевой Русью всецело принадлежит Константинопольской церкви. Именно она будет устанавливать божественность верховной власти над непокорными северными скифами, ведь только после освящения церковью правитель становится помазанником божьим! Кроме того, россы не смогут занимать посты в судебной и высшей церковной власти, ведь митрополит не может быть из них, а лишь назначаем Константинополем. Славная, славная победа, величие которой поймут только со временем!

– Всё-таки господь наш Христос милостив ко мне, – промолвил вслух по давней привычке патриарх. – Он свершил так, что я не только начал эту большую игру с северным варваром, но и подписываю её заключительный акт! – Душа Фотия наслаждалась божественной мелодией победы, он был счастлив и горд своим разумом и могучей волей, которая вступила в схватку с другой, враждебной ей волей где-то на полуночи. Только в самых сокровенных уголках хоронилось некое малое зерно беспокойства, но пока он не обращал на эту мелочь никакого внимания.

Закрыв ящичек и пододвинув к себе Окружное послание, или, иначе, энциклику, Фотий открыл красивую серебряную, украшенную золотом чернильницу и, окунув в неё остро заточенное перо из левого крыла молодого гуся, округлой скорописью стал записывать пришедшие боговдохновенные мысли. Закончив и держа кожу развёрнутой, чтобы чернила просохли, патриарх прочёл вслух с явным удовольствием:

– «Не только болгары обратились к христианству, но и тот народ, о котором много и часто говорится и который превосходит других грубостью и зверством, то есть так называемые русы. Поработивши соседние народы и через то чрезмерно возгордившись, они подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они переменили эллинскую и безбожную веру, в которой прежде содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число преданных нам друзей, хотя незадолго до этого грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. И в них возгорелась такая жадность веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды».

Эти слова скоро прочтут все пастыри Константинопольской патриархии! – с гордостью подумал Фотий и кликнул асикрита.

– Срочно отдай энциклику переписчикам! Что-то стряслось, Кондратий? – строго обратился он к помощнику, видя, как тот замялся в нерешительности.

– Есть достоверные сведения, Преосвященнейший, что к окрещённому нами скифскому архонту Аскольду-Николаю отправились папские легаты…

– Что? – едва не подскочил Фотий. – Опять папские легаты, прикрываясь привилегиями Римской церкви, хотят урвать кусок, который мы уже отрезали для себя?! Мало им власти над Западом, так они простирают свои загребущие руки то к Болгарии, то на Восток, считая, что облечены властью над всей Вселенной?! Дай-ка мне чистую кожу, я сейчас же напишу письмо князю Аскольду и митрополиту Михаилу, объясню им, почему нельзя иметь дело с Папой и их неправильной римской верой.

От недавнего хорошего расположения духа не осталось и следа, патриарх Фотий с озабоченностью на челе сел за составление очередного послания.

– Позови ко мне Панфилоса, – приказал патриарх, когда верный асикрит опять явился на зов колокольчика. – Мне нужно, чтобы это письмо было поскорее доставлено архонту россов, – строго молвил Фотий, обращаясь к вошедшему монаху редкого для его братии сухощавого сложения и неопределённого возраста. Чёрные с лёгкой проседью волосы курчавились на его высоком лбу. Карие очи были внимательны, движения мягкие и расчётливые.

– Да, преподобный, я отправлю надёжных людей, письмо будет доставлено, – негромко ответил вошедший.

– Это не всё, Панфилос, легаты Римского Папы снова пытаются украсть нашу победу, нашу великую победу! – подчеркнул хорошо поставленным голосом лектора патриарх. Монах весь обратился во внимание. – Так вот, – продолжил первосвященник, – пошли такого человека, чтобы он мог дать отпор мерзким папским легатам. И самое главное, чтобы при этом даже краешек тени подозрения не пал на Константинополь, и без того между нами и Римом уже много лет длится духовная война.

– Святейший Владыка, я пошлю двух самых верных трапезитов, с божьей помощью они сделают даже то, что превышает силы человеческие…

– Наши епископы и митрополит Михаил, как ближайшие советники архонта Николая-Аскольда, получат указания всемерно помогать твоим людям. Ну хорошо, ступай! – молвил Фотий, отпуская начальника тайной церковной службы. Невозмутимость опытного трапезита несколько успокоила патриарха.

Он привычно походил по библиотеке, потом вернулся за стол и снова принялся писать. Этот странный документ был похож скорее на завещание, чем на энциклику, и предназначался в первую очередь для того же Панфилоса и всей тайной церковной службы, являя собой план борьбы Константинопольской церкви против всех её врагов.

«Старайтесь входить в доверие к народам, которых вы хотите подчинить. Для того чтобы одолеть непокорных, не обязательно воевать с ними, пусть воюют другие, купленные или обольщённые вами. Стремитесь учить детей тех, кого решили одолеть. А ещё лучше – забирать у чужеземных правителей их отпрысков для обучения и воспитания в Константинополе. Связывать их брачными узами, воспитывать в них пренебрежение к своим отцам, своим героям и традициям и культивировать восхищение перед нашими. И тогда они сами будут драться между собой в стремлении угодить нам, войти в число преданных нам друзей, чтобы жить как мы!»

Глава 7
Римские легаты и греческие трапезиты

Лета 6387 (879), Киев

Дорасеос, что в переводе с греческого означало Подарок Бога, имел вид древнего эллина, коих теперь мало осталось: златовласый, голубоглазый, превосходный атлет, мастерски владеющий приёмами борьбы и разными видами оружия: мечом, кинжалом, пращой, луком, метательным копьём. Ему постоянно приходилось выручать своего неуклюжего сотоварища Евстафия – Устойчивого.

Евстафий совсем не походил не только на своего сотоварища, но даже на купца. Среднего роста, с жидкими волосами, тучноватый и рассеянный. Зато он хорошо знал Священное Писание и языки, кроме греческого и латыни ещё владел языком германцев, словенской речью, хазарской и угорской, и являлся как бы ходячим научным приложением к отчаянному Подарку Бога.

Во время трудной и опасной дороги в Киев на большой купеческий караван, с которым ехали монахи, напали кочевники, отбиться от которых помог конный отряд, предусмотрительно нанятый для охраны в Белобережье. Дорасеос, вернувшись после схватки, не нашёл Евстафия. Встревоженный трапезит обнаружил его живым и здоровым под тюками с товаром. Как он мог забраться туда при его полноте, так и осталось загадкой, но зато почти до самого Киева всем хватило смеха и шуток по этому поводу, от которых Евстафий только смущённо отмахивался, а потом ел за двоих от пережитого страха, чем ещё более усилил насмешки купцов и охоронцев каравана. Когда после прохождения ужасных Борисфенских порогов снова грузились на плоскодонные речные лодьи, то, подначивая монаха, ему предлагали лечь на дно лодки, а уже сверху взгромоздить тюки с материей, потому что не только по имени, но и по комплекции тела он легко мог заменить тяжёлый груз для придания остойчивости утлым речным челнам. «А под тюками тебе уже привычно лежать», – смеялись, перемигиваясь меж собой, купцы.

Прибыв в Киев и заплатив пошлину, торговцы наняли возницу и перевезли свой товар, состоящий из тонких восточных паволок и искусно выделанной посуды, с пристани на склады Греческого подворья.

Устроившись с товаром и жильём, они отправились в греческую церковь, чтобы возблагодарить Господа за удачное завершение пути и попросить у Всевышнего доброй торговли и хорошего барыша.

Они шли по незнакомому полису россов, так не похожему на Константинополь. Прежде всего поражало обилие дерева и полное отсутствие каменных строений. Дома, лавки и склады для товаров, изгороди, мостки через речушки или овраги – всё было деревянным.

Остановившись у дворца с башенками, светёлками, галереями и балконами, невольно залюбовались своеобразной красотой диковинного сооружения.

– Никогда не думал, что из обычного дерева можно изваять такую красоту! – восторженно произнёс Дорасеос. – Мало того что он сам по себе кажется воздушным, так ещё и изукрашен узорами, как одеяние богатой матроны.

– Этот дворец у них называется «терем», – пояснил Евстафий, – а эти чудные кружева зовутся «резьбой». Русы большие мастера украшать свои деревянные строения.

Подарок Бога впервые за их путешествие с уважением взглянул на своего спутника. Он даже хотел спросить, откуда он всё это знает, но сдержался, – задавать лишние вопросы было не принято у людей их ремесла.

– Ты ещё не бывал в их термах, которые они называют мытнями, – с некоторым лукавством, как показалось сотоварищу, улыбнулся Евстафий. – Давай сходим после встречи с Серафимием.

– Благое дело, – согласно кивнул Дорасеос.

Небольшая деревянная церковь находилась сразу за княжеским двором, совсем новая, видимо построенная князем Аскольдом по случаю важнейшего события – крещения своего народа в Христову веру.

Раздобревший на простой, но сытной еде россов, привыкших к долгой и трудной работе, отец Серафимий предпочитал, как и большинство его соплеменников, больше развивать себя духовно, а это значит – читать духовные книги, рассуждать о Боге и его промысле и при этом не забывать о своём личном благополучии. Оттого был весьма тучным и, проходя по улицам града, всегда привлекал внимание непривычных к лицезрению подобного киян.

Серафимий радостно приветствовал земляков, приняв из их рук подношения на святую церковь, но когда услышал условленные слова, то благостная улыбка быстро покинула его лик. Оглядевшись по сторонам, он самолично затворил входную дверь изнутри, а затем провёл гостей к большой иконе Девы Марии слева от алтаря. Нажав на что-то, Серафимий отворил потайную дверь, ведущую в помещение с крохотным окошком, расположенным так высоко, что до него нельзя было дотянуться, даже став на носки, а тем более что-то разглядеть.

– Нам нужно встретиться с митрополитом Михаилом, – коротко рёк Евстафий, – только об этом никто не должен знать.

Через два дня в том же небольшом помещении, пахнущем сосной, встретились митрополит Михаил Сирин и прибывшие из Константинополя изведыватели.

– Вот письмо нашего всемилостивейшего патриарха Фотия для тебя, святой отче, и архонта россов, – молвил Евстафий, после того как они приложились к руке митрополита. – А на словах Священнейший просил передать, что мы с Дорасеосом поступаем в полное твоё распоряжение и готовы служить укреплению Христовой веры на сей земле, не допуская ничьего посягательства на засеянную патриархом Фотием благодатную ниву!

Прочитав, Михаил внимательно посмотрел на посланцев патриарха, помедлил некоторое время, о чём-то раздумывая.

– Завтра рано утром мой слуга разбудит вас и покажет, где живёт папский легат. Остальное – ваше дело, но помните, даже тень не должна пасть на нашу церковь. Если с легатом что-то случится, мы не должны к этому иметь никакого отношения, никакого, понятно?!

– Да, Владыка, мы простые торговцы и никогда не были знакомы ни с тобой, ни с твоими епископами, а в эту церковь приходят все купцы-христиане, – со смиренным поклоном ответил Евстафий. – Если нам понадобится помощь, к кому мы можем обратиться?

– Всё через отца Серафимия, – коротко ответствовал Михаил.

– Вот, – отец Михаил положил перед князем Аскольдом письмо патриарха, – здесь Святейший глава церкви нашей предостерегает тебя не поддаваться на соблазны и льстивые речи посланников Римской церкви.

– А разве Римская церковь не в того же Христа верит, что и Константинопольская? – с простодушным изумлением взглянул на митрополита архонт россов.

Михаил снова подивился, как складно умеет прикидываться простачком его хитрый собеседник.

– И вера одна, и церковь, – наставительно произнёс Михаил, – только понимание её у нас и у римлян несколько разное. Об этом и повествует Всепросвещеннейший наш патриарх, и желает, чтоб ты, великий князь, эти различия непременно знал. – Он взял в руки свиток с крестом и стал читать, сразу переводя с греческого на язык россов. – «Вера римская не добрая есть, – писал Фотий, – поскольку она зло исповедует о Духе Святом, якобы он не только от Отца, но и Сына происходит – „filioque“, тем самым разделяя святую Троицу. Постятся они только в субботу, хлеб пресный, а не кислый освящают. Верят в безгрешность Папы, чего Христос, Апостолы и Святые Отцы никогда не учиняли, ведь невозможно папу или кого другого безгрешным именовать; у них многие папы были ариане, несториане и другие еретики, за что Соборами анафеме преданы. У них и жена Иоанна была папой и, идя с крестным ходом в крещение, родила прямо на улице и умерла; из-за того они праздник Богоявления и крестное хождение отставили, назвав его днём Трех королей. Потому не приобщайтесь зловерному учению их, и, взирая на их весьма коварные льщения и обманы, от бесед и переписки с ними уклониться должно», – с выражением закончил Михаил.

– Отче, а кто такие «ариане», «несториане» и эти, как их, «прочие еретики»? – снова с искренним любопытством спросил Аскольд.

– Это все те, кто неверно понимают замысел божий, искажая Святое Писание и нанося глубокий вред всему делу Христовой веры.

– Но неужели и Папа заблуждается, ведь его посланец, отец Энгельштайн, рёк, что множество церквей христианских во всей Европе почитают его, как живого наместника самого Господа на земле и признают главенство Римской церкви?!

– Однако тот случай, о котором пишет Его Святейшество патриарх Фотий, когда папой стала женщина, да ещё и погрязшая во грехе, что показало рождение ею младенца во время крестного хода и последующая смерть, разве это не знак Всевышнего, что Римская церковь идёт не совсем по указанному Господом пути? – ответил митрополит, уже начиная сомневаться, действительно ли Аскольд столь наивен, или это притворство, за которым скрывается его невероятная хитрость, о которой предупреждал патриарх ещё в Константинополе.

– Разве я спорю со Святейшим патриархом? Конечно нет, я просто хочу лучше понять, в чём ошибка Римской церкви, ведь я только в начале пути познания Бога истинного! – горячо воскликнул Аскольд. – И что такое «филиокве»?

Их беседа затянулась надолго, но и по её завершении отец Михаил не был совершенно уверен, что окончательно развеял все сомнения в душе князя Аскольда. А разницу «филиокве», то есть исхождения Святого Духа и от Сына Божия, а не только от Отца, новокрещёный Николай и вовсе постичь не мог.

– Если Отец – Бог, значит, и Сын Бог, если от Отца исходит Святой Дух, значит, и от Сына тоже? – недоумевал Аскольд.

– Всё дело в том, что нельзя делить Святую Троицу: Отец, Сын, Дух Божий, как об этом говорит Владыка Фотий. И Святой Дух неделим. А римляне, не понимая этого, дописали в Святом Писании «филиокве», то есть «и от Сына Божия». А разве можно посягать на священную заповедь самого Иисуса Христа? Это грубейшее нарушение канона!

«Где-то я уже слышал о неделимости Святой Троицы, – пробормотал про себя Аскольд. – От славянских волхвов. Только у них она называлась Великий Триглав. Ладно, нет нужды разглядывать каждое зерно отдельно, когда перед тобою целая гора ржи, а то от этих премудростей уже голова пухнет. Богословы на то ведь и учились, чтоб подробности веры людям растолковывать. Вот пусть и занимаются своим делом. Мне-то какая разница, есть это „филиокве“ или нет, когда постятся, какой хлеб освящают – пресный или кислый, мне главное, как это противоречие между ними себе на пользу обернуть…»

Прохожий, у которого Евстафий спросил дорогу к мовнице, ответил не сразу. Он окинул любопытным взором чужестранцев и, почесав затылок, пояснил:

– Вот так идите вдоль воды, там, за вербовыми кустами, на самом берегу и будет мовница, главное, по бережку идите всё время, вверх не поднимайтесь!

Пройдя некоторое время вдоль речного рукава, они и в самом деле узрели над самой водой низкое, рубленное из цельных брёвен строение, которое даже отдалённо не напоминало константинопольские термы. Русло здесь было частью запружено, образовывая некий примитивный бассейн. Подарок Бога остановился, с некоторым сомнением глядя на строение, более походившее на кладовую для товара, нежели на термы.

В сей миг отворилась боковая дверь мовницы, ведущая на небольшой мосток, и, объятые белёсыми клубами пара, прямо в водоём друг за дружкой вывалились сразу несколько голых женских тел. Предвечерний воздух сотрясся от громких воплей восторга и женского визга. Опешившие от столь неожиданного видения греки застыли на месте, как будто их ноги приросли к земле. В это время из клубов этого самого не то дыма, не то пара явилась ещё одна дева. Чуть задержавшись на мостике, она подняла руки, закручивая длинные, светлые, чуть волнистые волосы в узел на затылке, при этом её распаренное тело с приклеившимися к нему какими-то листочками выгнулось так, что девичьи перси, будто большие розовые очи с тёмными зрачками сосцов, обратились к небу. Широкие бёдра со светлым треугольником лона, крепкие сильные ноги. До мовницы было около двадцати локтей да ещё кусты, но отточенный взгляд изведывателя, приученный запоминать в подробностях всю картину увиденного, мгновенно охватил восторженным взором не только волшебное упругое тело, но запомнил каждый листочек, прилипший к влажной девичьей коже. Вот стопы девы отделились от деревянного мостка, и она как-то необычайно медленно, как показалось поражённому греку, погрузилась в воду.