Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 146 (всего у книги 331 страниц)

Часть вторая
Походы вещего Олега

Глава 1
Возвращение

Лета 6389 (881), Константинополь

Едва войдя в келью и увидев своего напарника, Евстафий несколько растерялся, но уже в следующий миг воскликнул с видимым ликованием и радостью:

– Брат мой, ты жив?!! – и тут же полез обниматься.

– Ты предал меня, Устойчивый! – отчего-то по-росски, с жёстким нажимом в голосе произнёс Божедар, освобождаясь из объятий сотоварища. – Ты бросил меня умирать, а сам сбежал. Если бы не помощь… то я бы просто истёк кровью, и так уже был на берегу Стикса, ожидая лодью Харона…

– Чья помощь? А ну-ка, подробнее, надеюсь, ты всё расскажешь Панфилосу, кто тебя подобрал и что ты наболтал тем, кто тебя выхаживал, о нашей службе? Говори же, говори, брат, отчего-то ты вдруг не о Христе вспомнил, а о Хароне и Стиксе. Так-так! Постой, я понял! – засиял вдруг лучезарно-иезуитской улыбкой Евстафий. – Это влияние языческой ведьмы, за которой ты ухлёстывал! Может, поведаешь о ней Панфилосу да ещё о том, как бесовским способом ходил по раскалённым углям, на коих впору жарить мясо?

– Но ты же сам меня подтолкнул, сказал, что иначе нас раскроют люди римского легата! – воскликнул возмущённый атлет.

– И вообще, – будто не слыша его возгласа, продолжал полнотелый, – где ты был так долго и как оказался вдруг в окружении митрополита Сирина, ты ведь не должен был раскрывать себя… – Голос напарника стал зловещим и совсем тихим. Он говорил на языке россов, которым владел великолепно, но теперь напарник без труда понимал его, сказалось долгое общение с Дивоокой и её семьёй, а также с киевскими купцами.

Забытый уже холодок, который возник ещё тогда, в конце их разговора после хождения по углям в Купальскую ночь, снова пронзил всё тело Дорасеоса. Сам собой всплыл последний напарник Устойчивого, Ксантиппий, который то ли от верноподданности своей, то ли желая просто заработать, написал Панфилосу донос на какие-то крамольные речи Евстафия, произнесённые во время их пребывания в Болгарии. Тогда началось разбирательство, и… несчастный Ксантиппий был обвинён в измене Святой церкви. Он исчез неведомо куда, а Евстафий получил премию за разоблачение предателя и был назначен старшим их небольшой группы.

Дорасеос вмиг остыл, его могучие рамена опали, он уселся на своё ложе, не в силах произнести ни слова. Ведь в самом деле не только дальнейшая служба, но и сама жизнь его зависит сейчас от этого изворотливого, как змея, человека – как он скажет сегодня здесь, в Константинополе, так с ним, тайным церковным трапезитом Дорасеосом, и поступят.

Поняв, что его противник повержен и раздавлен, Евстафий вмиг сменил тон и совершенно мягким и даже благожелательно-заботливым голосом, похлопав сотоварища по плечу, молвил:

– Я, когда уносил ноги из Киева, в самом деле не знал, что ты остался жив, потому и взял твои сбережения, причём исключительно с целью сохранить их и передать твоей семье, но по дороге меня ограбили проклятые кочевники, я едва остался жив…

– У меня нет семьи, и ты об этом знал, – уже почти равнодушно ответил напарник на греческом.

– Брат мой, говори лучше на языке россов, насколько я заметил, ты в нём преуспел, наверное, была богатая практика, – уколол полнотелый. – Здесь уши могут иметь и стены, но мало кто владеет сим варварским языком. Я знаю, ты горяч, и потому совершенно на тебя не в обиде, даже могу замолвить перед Панфилосом слово о твоём геройском поведении во вражеском стане, ты получишь отдых и хорошую плату для поправки здоровья и, надеюсь, справедливо поделишься со мной, ведь правда? – Голос его был вкрадчив, но ощущалось железо, завёрнутое в мягкие покрова.

Божедар молча кивнул, хорошо понимая, что другого выхода у него просто нет. Холод опасности не исчез, а только чуть отдалился, и будет теперь сопровождать его всегда, пока рядом Евстафий.

Начальник тайной церковной стражи выслушал доклад Дорасеоса, задал ему несколько вопросов. Устойчивый, как старший, стоял рядом. Трапезиты хорошо знали манеру своего начальника, когда Панфилос, слушая и задавая вопросы, глядел куда-то в сторону, а потом вдруг бросал молниеносный, проникающий в самые мысли холодный взгляд, буквально пригвождая им на некоторое время, как лягушку ножом к дереву, так же неожиданно отводил очи и снова слушал и задавал вопросы. Так могло повториться два-три раза за всю беседу, но если Панфилосу что-то не нравилось, то и чаще. Вот и сейчас начальник уже в третий раз метнул клинок своего пронзительного взора. При всей своей тренированности трапезиты чувствовали себя под этими взглядами-клинками неуютно. Наконец Панфилос отошёл от своих тайных воинов и, повернувшись к забранному восточной решёткой окну, огласил:

– Борьба с варварами, особенно после коварного убийства верного нашей церкви князя Аскольда-Николаоса, не обещает быть скорой, а лёгкой она никогда и не была. Значит, Святой церкви понадобится больше тайных воинов, которые знают их нравы. Ты, Евстафий, хорошо знаешь их язык и повадки, но с твоей внешностью сойти за росса трудно, а вот Дорасеос похож на них, но речь его ещё далека от совершенства. Поэтому отправитесь завтра в обитель Святого Маманта, там станете делиться с молодыми трапезитами своим опытом. У митрополита Сирина с новым князем россов достигнут договор, подтверждённый императором Василием, о предоставлении киевским купцам на время их торга в Константинополе казарм, что находятся в летней императорской резиденции близ монастыря Святого Маманта. Зимой в этих казармах обитают воины-скифы, или, как они себя называют, варяги-русь, которые несут службу в императорской гвардии, а летом воины находятся в походах и казармы пустуют. Митрополит и князь россов договорились о том, что в их Киеве на нашем торговом дворе будет построена христианская церковь, а в нашей летней резиденции варвары сделают своё капище, в котором нуждаются их купцы и те воины-варяги, которые остались язычниками. Все их люди должны находиться под нашим неусыпным бдением. Монахи, которых вы будете обучать, должны овладеть языком россов, самых способных отберёте для дальнейшего обучения. Будете рассказывать послушникам об обычаях северных скифов, их богах, праздниках, об их оружии и способах боя. У вас обоих бесценный опыт пребывания во вражеском стане, поделитесь им сполна. За каждое слово, сказанное на другом языке, наказывайте, одежда и имена тоже должны быть как у россов. Вы меня поняли, Божедар и Устойчивый? – негромко, но твердо спросил Панфилос.

– Да, Святейший, мы уразумели, но Божедар ещё слаб после ранения, да и я на обратном пути претерпел от разбойников, если бы для отдыха… – на правах старшего начал Устойчивый.

– В монастыре и отдохнёте, – прервал полнотелого начальник и перевёл взгляд на златовласого. – За верное служение делу церкви, по ходатайству митрополита Сирина, за защиту наших людей от местных варваров в Киеве и для восстановления здоровья раб божий Дорасеос премируется денежной выплатой. Получишь у дохиарха, – закончил Панфилос и повернулся к трапезитам спиной, давая понять, что они свободны.

Десять монахов под началом Устойчивого и Божедара жили в отдельной части монастыря, отгороженной каменной изгородью выше человеческого роста. В изгороди была калитка из плотных досок, через которую можно было пройти в другую часть монастырского двора, но монахи пользовались этой калиткой только для посещения трапезной монастыря и присутствия на утренней и вечерней молитвах. В этих случаях они набрасывали на себя монашеское одеяние. С разрешения преподавателей они могли выходить за пределы обители. В одеянии северных варваров часто бывали на Торговом дворе, где прислушивались к разговорам купцов и их работников, прибывших из Руси, а вечером после ужина рассказывали Устойчивому и Божедару о том, что удалось узнать.

Дорасеос, как и подобает тайному служителю, был спокоен и внимателен, однако каждый день после возвращения из Киева теперь тянулся необычайно долго. Не признаваясь себе в горячем желании снова увидеть несравненную богиню Дивооку-Артемиду, он не позволял себе беседовать с ней даже в своём воображении, зная, что это опасно и в те мгновения, когда, кажется, тебя никто не видит и не слышит. Чтобы запретный образ не заполонил мысли, он старался изо всех сил: был строг с учениками и сам прилежен в обучении. Однако время не шло, а тянулось до гнусности, до пыточной медлительности долго, – проходили недели и месяцы, нестерпимые, как жажда в полуденный зной, а его никуда не посылали. Как-то Устойчивый и ещё трое учеников были вызваны к Панфилосу и вскоре покинули обитель. Божедар не спрашивал Устойчивого ни о чём, так издавна было заведено в их ремесле, но каким-то обострённым чутьём понял, что они отправляются ТУДА. Ему было почти физически больно, но он не проронил ни слова.

Лета 6390 (882), Киев

Помощник начальника теремной стражи прошёл к князю и что-то негромко молвил, склонившись так, чтобы не слышали остальные, сидевшие за широким дубовым столом. Ольг, занятый разговором с темниками, сначала согласно кивнул на слова охоронца, а потом с удивлением обернулся к нему:

– Как ты сказал, чей сын?

Сидевшие за столом смолкли и, вслед за Ольгом, повернули голову к вошедшему охоронцу.

– Твой, княже… – повторил помощник начальника теремной стражи, замявшись под пристальными взорами. – Так он сам речёт…

В нависшей тишине Ольг поглядел на столешницу перед собой, потом окинул своих военачальников не пронзительным, как обычно, а словно бы вопрошающим взором. Темники впервые узрели всегда собранного князя несколько растерянным.

Младший сын Велины был плодом её любви и мести непокорному воеводе Ольгу. Она не была уверена, что зачала именно от него в ту единственную их горячую, как пожарище, ночь. Но так хотелось верить, особенно когда прознала, что Ольг-таки стал князем. Кто ведал тогда, в далёкой юности, что этот простак и бессребреник Ольг, глядевший на неё, Велину, очарованным взором, займёт Новгородский трон, а её отринет? Всё случилось, как она хотела и страстно мечтала, но… без неё! От этого и вовсе худо становилось на душе, хотелось выть от злобы и бессилия. А он ещё, словно в отместку ей, даже не женился, хотя не пастор и обета безбрачия не давал. Она так стремилась стать княгиней, что вышла за Вадима, а потом подталкивала мужа к мысли, что трон Гостомысла должен быть непременно его, а не этого разбойника-лиходея из Вагрии Рарога. После гибели своего мужа Вадима Храброго она пыталась отравить Рарога, чтобы Ольг стал князем и женился на ней. Но… всё обернулось иначе. Ольг со своей сестрицей, проклятой лесной колдуньей Ефандой, спасли ненавистного Рарога, а её отправили в ссылку в Изборск, к родителям. Конечно, она не бедствовала, отец, богатый купец, после гибели Вадима прихватил всё его имущество, но никакие блага телесные не дают покоя душевного. Может, даже, коли б жила в нужде и ежедневно была занята трудом, чтобы прокормить себя и двух детей, было бы легче позабыть обиды… А так, в тёплом кубле и достатке, она вскармливала и холила свою будущую расплату и месть.

Вся боль, вся несостоявшаяся любовь и безмерная обида изливались на младшего сына, намеренно названного Олегом, хотя крещён он был Александром.

Она по-своему любила его, заботливо пестовала, находила ему лучших учителей, как в деле воинском, так и в языках, науках разных, счёте и письме.

Старший сын Велины, Андрей, ревниво относился к такой заботе матери о младшем брате, считая себя обделённым материнской любовью, и часто между погодками вспыхивали свары, переходящие порой в жестокую драку с шишками, синяками и разбитыми носами.

Впервые о том, что он не сын Вадима, Олег узнал от брата, который случайно подслушал разговор деда и бабки. Лет тогда ему было двенадцать, он крепко обиделся и поколотил брата. Мать первый раз убедила его, что это неправда, что Андрей не так понял бабушку и деда, что это он просто назло придумал и отец у них один – Вадим Хоробрый, внук самого князя Гостомысла, а они, стало быть, его правнуки и оба княжеской крови, а потому более драться меж собою не должны. После того Олег стал прислушиваться к тайным разговорам, желая сам разобраться, что в тех речах правда, а что ложь. Потому, когда в один из ярых весенних дней мать наедине завела разговор о том, что отец его всё-таки не Вадим Хоробрый, а сам Ольг, князь Новгородской, а теперь и Киевской Руси, он не удивился и воспринял слова матери молча. Она долго рекла про то, как несправедливо поступил воевода, бросив её, несчастную, с детьми, жаловалась, что он её не желает знать и вестей никаких за эти годы не подал. Однако сына своего он, как отец, обязан воспринять и заботиться о нём, ибо не место княжичу прозябать в дыре изборской. Мать плакала и жаловалась, но Олега-младшего отчего-то это мало тронуло, поскольку он привык к её постоянным сетованиям. Кто знает, чем бы всё закончилось и когда, ежели б не случай.

В тот день у Олега был добрый настрой, он ощущал себя как-то особо бодро. Когда погнали на реку купать коней, он в запальчивой скачке обогнал Андрея, отчего тот разозлился и спихнул Олега в воду. Олег не только был годом младше, но и телом пошёл в мать – гибок и невысок ростом, а Андрей, напротив, был по-отцовски высок и крепок, что молодой дубок. Однако по упорству и стойкости в драке младший нисколько не уступал старшему, хотя и был им нередко бит. К тому же в последнее время Олег с особым усердием занимался с Клаусом, служившим ещё Людовику Первому, борьбой и схватками с оружием. Потому тут же, едва вскочив на ноги, стоя по колено в воде, быстро захватил двумя руками стопу Андрея и закрутил её так, что старший завопил от боли и, не удержавшись на конской спине, полетел в реку. Через мгновение он вынырнул и, рыча от ярости, набросился на младшего брата. Отчаянно сцепившись, как молодые волки, они несколько раз падали в воду и, наверное, утопили бы друг друга, если бы не дядька Клаус, который подоспел к месту злой схватки. Старый воин с трудом разнял дерущихся, измазанных илом и кровью братьев. Олег едва дышал, стоя на четвереньках, с трудом отплёвываясь и откашливаясь от попавшей в лёгкие воды.

– Ф другой раз я мочь не успеть и они прикончат друг друг… – мрачно доложил франк купцу. – Нато решайт, Бажан…

И решение было принято.

Вместе с очередным торговым караваном деда Бажана, в сопровождении своего воинского наставника, дядьки и учителя франкского языка Клауса, он отправился в далёкий Киев. По правде сказать, Олег и сам подумывал, куда бы податься из дома, уж очень его доставали вечные склоки с братом и материнские жалобы на всех и вся.

Князь с непонятным волнением в могучей груди смерил взором юношу с прямым взглядом карих, как у Велины, очей, да и станом, и обликом он был разительно схож с матерью. На вид ему было лет семнадцать.

По донесениям изведывательской службы в Нов-граде, Ольг знал, как ведёт себя в Изборской ссылке и чем занимается жена зачинщика новгородского восстания Вадима, что она родила второго ребёнка. Однако новости о Велине и её детях приходили всё реже, потому как более ни в каких сомнительных делах она не участвовала. Со временем воевода почти забыл свою первую любовь, особенно после того, как понял: то была не любовь, а ослепление. После того как пришёл в Киев, и не вспомнил ни разу. И вот вдруг весть: «Приехал сын!» Заныла в сердце старая рана, а ведь казалось, всё забыто навсегда. Из крепкого сундука памяти, подобно залежавшимся пёстрым платкам, тотчас возникло последнее прощание с любимой перед отплытием с Лодинбьёрном на его «Медведе» и по возвращении горькая весть матери о замужестве Велины. Мелькнула кровавая рубка с мятежниками во дворе Новгородского посадника и смертельно уставшая сестра Ефанда, уснувшая на его плече. Сумасшедшая страстная ночь с Велиной и соткавшийся из тумана кельтский крест над предрассветной водой. Всё вновь ожило в бездонной памяти изведывателя и князя Руси. И вот опять глядят на него глубокие очи Велины, а Ольг в самом деле не ведает, признать ли сего юношу сыном. Князь на миг задумался, глядя одновременно на стоящего пред ним Олега и куда-то далече, в прошлое. «А вообще-то какая разница – мой это сын или нет, коли прислала Велина, знать, ответ за него держать надобно. Он-то в наших ошибках невиновен, коли считает, что сын мой, так и решать тут нечего».

– Ну, здрав будь, сыне! – Ольг подошёл к молодцу и крепко его обнял.

Вечером князь появился в тереме вместе с сыном. Ефанда поглядела на него своим пытливым взором и пригласила мужчин за стол.

– Что, сестрица, – спросил Ольг, когда юноша отправился отдыхать в приготовленную для него горницу и они остались одни, – узрела что в судьбе Олега-младшего?

Но Ефанда лишь неопределённо передёрнула плечами.

– Ничего я не узрела, с чего ты взял?

– Ну, нет так нет, – с лёгкой досадой пробормотал Ольг, зная, что если сестра не желает, то всё одно не скажет.

– Пусть твой сын, а мой, выходит, племянник подружится с Игорем, – молвила она через некоторое время, как бы между прочим.

Князь Ольг исподволь присматривался к сыну, пытаясь подметить в поведении младшего свои собственные черты и привычки, и когда находил их, то тихая радость тёплой волной растекалась из глубин души по всему телу и разуму. А каждая промашка и оплошность отзывались внутри щемящей болью. Что было отрадно, у Олега-младшего не замечалось материнской хитрости и скрытности. Юноша быстро схватывал и то, чему его учили старые воины, и то, во что старался посвятить отец. «Моя косточка, – довольно рёк про себя князь, – я ведь тоже всему в молодости быстро учился, что железному делу, что лодейному, что воинскому, жаль, отец не дожил до сего времени, порадовался бы на внука».

Сам же молодой Олег, будто скакун, вырвавшийся из тесной конюшни на вольный простор, летел вперёд, широко открыв очи и раздувая чуткие ноздри, жадно хватал пьянящий дух неожиданной свободы и чуял в себе немереные силы. Воинская наука не была для него в тягость – Клаус приучил его терпеть всяческие лишения. По сравнению с летами, когда рядом был постоянно измывающийся над ним старший брат и вечно сетующая на судьбу мать, любые нынешние трудности казались пустяками. Главное, князь принял его как сына. Сам же Олег подружился с Игорем и, теперь уже по праву старшего, ревностно оберегал княжича, а старый Клаус давал наставления им обоим.

Лета 6390–6391 (882–883), Константинополь – Киев

Устойчивый вернулся только осенью, с последними караванами. Под стать ветреной и невесёлой погоде, что всё чаще срывала сварливую злость на обитателях Константинополиса, полнотелый трапезит был непривычно хмур и немногословен. Часто где-то пропадал. Зимой его ложе в келье почти пустовало, видно, что он занимался другими делами.

Как-то уже по весне он пришёл в беседку, где Божедар следил за тем, как ученики метали ножи в толстую деревянную опору, поддерживающую кровлю, и молча сел в плетёное кресло. Один из учеников, которому Устойчивый в своё время дал имя Мутный, только покосился на него и продолжал занятие. Когда ножи летели не туда, Мутный не смущался весёлых насмешек сотоварищей, а лишь хмыкал и упражнялся снова и снова. Послышались глухие звуки деревянной доски, созывавшей братию на обед. Изведыватели, накинув свои тёмные длиннополые одеяния, потянулись к калитке. Мутный сложил метательные ножи на столе в беседке и поспешил за всеми.

– А что, брат Божедар, – произнёс Устойчивый как бы невзначай, – поехал бы ты ещё раз в Киев?

– Я воин Господа Всевышнего, должен быть там, где прикажут, – неопределённо передёрнул плечами атлет, не поднимая глаз.

– Да это я так, как говорят, россы, к слову, – ухмыльнулся полнотелый. – Мы приняли последние экзамены у наших учеников. Теперь им предстоит доказать на деле, что никто из них не отличается от настоящего северного скифа. Выбери троих, они должны будут наняться к киевскому купцу в работники или охоронцы и отправиться в Киев. Однако наша опека над ними не прекращается, поэтому ты тоже наймёшься к этому же купцу.

– А потом? – спросил Божедар и в упор поглядел на полнотелого.

– Оставайтесь в Киеве, ищите себе службу, когда будете нужны, вас найдут.

Последние слова как-то неприятно царапнули в душе, но нахлынувшие новые мысли разом приглушили этот момент. Идя в трапезную, он хмурился изо всех сил, стараясь скрыть рвущуюся из души радость. Божедар, конечно, разумел, что не просто для того, чтобы проверить подготовку учеников, отправляют его в Киев, но думать об этом сейчас не хотелось, – будут вопросы, будут и решения, главное – он наконец увидит ЕЁ!

Устойчивый, всё ещё сидевший на плетёном стуле в той же беседке, поднялся, оглядевшись по сторонам, взял метательный нож и вдруг неожиданно споро для своего большого тела, ловким броском послал его в один из шести боковых столбов беседки, удовлетворённо хмыкнул и вслед за прочими отправился на трапезу.

* * *

В караване, который сопровождал Божедар, было трое его учеников – Мутный, ехавший тоже охоронцем, и два других, в качестве работников купца.

– Эх, давненько я в Киеве-граде не был, – глядя на борисфенские берега, проговорил, потягиваясь всем телом, Мутный. – Как там, христиан не прижимают, рекут, будто новый князь не слишком к ним благоволит? – спросил охоронец, покосившись на крест, что виднелся в проёме рубахи на крепкой груди купца.

– По-разному, – махнул тот, тоже разглядывая берег, – конечно, трудней стало, церковь только на Греческом дворе, опять же таможенные послабления для христиан в Киеве скостили, но в Византии-то всё осталось по-прежнему, так что стараюсь не одну ходку в град святого Константина за лето сделать, – задумчиво молвил купец и перекрестился.

У Мутного рука чуть заметно дрогнула, он едва не перекрестился вслед за ним, но вовремя остановился: креста на нём не было, и вообще вместо Христа он теперь должен поминать Перуна и Велеса.

«Вот на таких мелочах и прогорает трапезит!» – сколько раз говорено было ученикам. Сейчас Мутный с Божедаром просто обменялись взглядами, и каждый понял другого.

Перед самым отъездом из монастыря Святого Маманта всех четверых вызвали к настоятелю. Набросив на себя монашеские мантии, они последовали за послушником. Войдя в келью, увидели в ней не настоятеля, а митрополита Сирина. Внимательно глядя на трапезитов, Сирин молвил на словенском:

– Чада мои верные, вы отправляетесь в Киевскую митрополию, которая должна была стать мощным центром обращения в истинную Христову веру дерзких и своенравных скифов-россов, язычников севера и востока. Но видимо, мы были недостаточно старательны в своих молитвах, и Господь послал нам испытание в виде князя Ольга, или Хельга, как его называют на западе Европы. Он убил наших братьев во Христе князя Аскольда-Николая и священника Серафимия, изгнал всех служителей, разорил Святую церковь и вместо неё водрузил мерзких кумиров. Сей Ольг не просто язычник, но и колдун, а значит, связан с нечистой силой, храни нас, Господь, от её злобных поползновений. – Митрополит перекрестился, за ним все трапезиты. – Оттого силу сию, – продолжил Сирин, – могут одолеть только Христовы воины, верные служители Господа нашего Единосущного. – Митрополит выразительно поглядел на монахов. – Однако появляться вам в церкви на Греческом дворе опасно, каждый христианин находится под особым оком княжеской тайной службы. Потому, дети мои, я разрешаю вам в Киеве не посещать церковь Христову, не соблюдать пост, не причащаться Святых таин, не сотворять крестное знамение и не упоминать имени Христа Бога нашего. А ежели придётся по делу вашему, то можно присутствовать на языческих праздниках и их бесовских оргиях. Сей грех ваш я отпускаю, а за души ваши, принимающие столь тяжкое испытание за веру и Святую церковь, будут денно и нощно молиться в Константинополисе наши братья-монахи и я сам лично. А сейчас снимите кресты нательные и сложите в эту шкатулку, получите их по возвращении. – И Сирин благословил каждого трапезита в дальнюю и опасную дорогу.

И вот, наконец, после продолжительного пути, снова та самая пристань, от которой Божедар два лета тому уходил со свитой митрополита Сирина. Сердце слегка встрепенулось в волнении.

– Что, Мутный, радостно домой возвращаться? – спросил Божедар.

– Прямо душа поёт, – улыбаясь, ответил Мутный и бросил взгляд на двух сотоварищей по монастырю Маманта, которые вовсю изображали восторг на своих ликах.

– Ты гляди, Божедар, я ведь за две седмицы расторговаться мыслю, ну три от силы, а там снова в путь, так что мне нужны будут добрые охоронцы. Коли случится, что лучшей службы не найдёте, приходите ко мне, обратно в Византий пойдём, – молвил купец.

Получив расчёт, они распрощались.

* * *

Божедар остановился у одинокого гончара, чья малоухоженная избушка приютилась над крутым склоном оврага. Семья старика погибла при сильном наводнении, а он жив остался только потому, что возил тогда свои горшки по окрестным глухим весям. Старик был тих и нелюбопытен, горшки он ещё кое-как делал, но медякам за постой обрадовался весьма, потому как ему уже трудно было работать. Место малолюдное, да и уйти в случае чего можно оврагом незаметно.

Рано утром трапезит покинул своё простое ложе и тихо ушёл вдоль оврага. Спустившись вниз, он незаметно пробрался к тем памятным местам, где Дивоока-Артемида нашла его, бесчувственного, после неудачной засады на папских легатов. Подстелив на сырую от утренней росы траву плащ, он прилёг в кустах, намереваясь дождаться, а вдруг дева опять пригонит на это пастбище своих коров и он увидит её… Когда вдали раздалось мычание, у Божедара так бешено заколотилось сердце, что он, даже не зная, кто идёт, позорно бежал, боясь быть разоблачённым.

«Что ты скажешь ей? – спрашивал он сам себя, до боли закусывая уста. – Ушёл тогда не прощаясь, ничего не пообещав… Может, и вовсе расскажешь ей, что ты церковный трапезит и в любой миг опять исчезнешь без всякой надежды?»

Однако неумолимая сила продолжала тянуть Божедара, и он, не выдержав, через пару дней пришёл снова. На сей раз издали он узрел волшебную деву и едва сдержался, чтоб не окликнуть её и не побежать к ней самому.

Почти всю ночь он провёл в душевных терзаниях. «А может, она уже мужняя жена? – вдруг возник резонный вопрос. – Столько времени прошло…»

Следующим вечером он пробрался к самому подворью через огород и затаился в кустах смородины, чтобы понять, вышла ли она замуж. Ведь если так, то ему следовало просто забыть сюда дорогу.

Попытка едва не закончилась провалом. Пёс, лохматый и чёрный, которого на ночь отпускали с привязи, почуял движение в кустах и с лаем ринулся прямо к незваному гостю. Божедар уже готов был сорваться с места и опять спасаться бегством, но вдруг вспомнил имя пса и тихо позвал его. Пёс озадаченно остановился, наклонил большую голову и, тоже узнав того, кого охранял по ночам во дворе, радостно бросился к нему, стараясь лизнуть своим большим языком горячие ланита и чело.

– Прохвост, чего там? – недовольно спросил отец Дивооки, потому что семья уже усаживалась за грубо сколоченный стол под сенью большой старой груши.

– Да целый день на привязи сидел, вот от радости ежей или лис гоняет, – ответила хлопотавшая у стола мать, а Дивоока замерла, чутко прислушиваясь к возне пса. Но тот вскоре вернулся, радостно виляя хвостом, что все восприняли как просьбу получить что-то с вечернего стола.

Более трапезит не приближался ко двору, но пару раз издали сопроводил Дивооку на торжище и очень переживал, когда молодые мужчины останавливались, чтобы поговорить с ней. Душа его разрывалась на части, голова болела, и даже крепкое тренированное сердце от постоянного напряжения стало неприятно ныть. Что делать? Желанная Дивоока-Артемида теперь не за морями и реками, а совсем рядом, и она свободна, но подойти к ней он не может! Уйти, исчезнуть раз и навсегда он тоже не может! И никакого дела, которое бы целиком захватило его, тоже нет.

«Но ведь так живут многие, те же охоронцы купеческих караванов или наёмные воины, жёны которых остаются здесь, в Киеве, ждут своих мужей и радуются, когда те возвращаются из дальних походов, – убеждал сам себя Божедар. И тут же одёргивал себя: – Не лги, как несчастный раб, ты ведь знаешь, что придёт весть от Панфилоса, может, сегодня, может, завтра, может, через год, и ты будешь делать то, что прикажут, не лги! Какая жена? Разве что продажные девы, которые вьются вокруг Устойчивого, – вот твой удел!» – жёстко корил он себя, ещё более растравляя душевную рану.

Так в мучениях и борьбе с самим собой прошло две седмицы. Исхудавший и осунувшийся, Божедар мрачно побрёл к тому купцу, с которым они пришли в Киев. Всё, надо уйти, хотя бы на время, иначе он не выдержит!

Купец обрадовался охоронцу, потом, подумав и взвесив что-то в уме, предложил воину прийти через два дня. А когда Божедар пришёл в означенное время, то узрел ещё одного человека, добротно одетого, при оружии. Человек сей был наружности богатырской, статен и широк в плечах. Голубые глаза источали уверенную силу. По возрасту был он немолод, но силён и собран. Внимательный взгляд трапезита отметил, что сей человек был ранен в шуйцу, держал её осторожно и мял в ней кожаный мячик, набитый чем-то упругим, скорее всего конским волосом. Над десной бровью старый шрам, и око глядит чуть в сторону. По выговору и поведению грек сразу определил, что сей муж из варягов. Их-то как раз он знал хорошо, привычки, манеру боя, не раз боролся с императорскими гвардейцами, удивлялся, как щедро они делились с тем, кто им понравился, своими излюбленными приёмами схватки, тогда как греческие и восточные мастера старались свои секреты держать при себе.

– Знаешь, брат Божедар, тут у меня заминка с поездкой получается, не все дела сладились, как хотел, – молвил купец, – а вот другу моему тоже добрые охоронцы нужны, причём сейчас.

– Божедар, а откуда ты будешь? – приподнял светлую кустистую бровь варяг.

– Я эллин, отец мой в охоронцах служил, да в одном из походов против арабов погиб. Вообще-то я Дорасеос, а по-русски – Божедар, – пояснил воин.

Варяг в упор поглядел на него, охоронец, как и положено воину, принял вызов.

– Ну, добро, – с северным выговором произнёс муж, тогда как кияне говаривали «добре», – а вот скажи… – вдруг он молниеносным движением швырнул в грудь Божедара свой кожаный мячик и, когда грек перехватил его, одобрительно кивнул, – каким оружием владеешь?

– Любым, – просто ответил юноша, возвращая мячик хозяину.

– Ладно, тогда завтра поутру приходи.

– На пристань торговую или на торжище? – спросил Божедар.