Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 130 (всего у книги 331 страниц)

– Добре, – молвил наконец воевода, смягчаясь, – тогда скажи ему, что новгородский воевода Ольг именем князя Руси Рарога дарует ему жизнь и свободу. Да упреди, что в землю нашу только с миром ходить можно. Ежели зачнёт Византия соваться в дела славянские, сим священным полем брани клянусь, приду в их Царьград и переверну его вверх дном, что котёл с варевом! – И он, тронув коня, поскакал прочь.

Изведыватель повёл старого воина вдоль крутого берега, потом по извилистой тропке они спустились к реке. Византиец думал, что его ведут на казнь, уж больно грозен был лик русского архистратигоса. Среди множества речных лодий Скоморох отыскал самую небольшую, проверил вёсла. В соседней лодке нашёл какую-то суму с хлебом и вяленой рыбой, кинул её в маленькую.

– Садись, брат Полидорус, именем князя Рарога и воеводы Ольга ты свободен! Совет тебе добрый: не ходи более никогда с войной на Русь! В гости, торговать, милости просим, а с мечом в другой раз не попадайся.

– Свободен? Ты сказал, я свободен? – не поверил своим ушам Полидорус.

– А ты думал, что мы хищные звери? Мы на добро добром отвечаем. Садись, эта река тебя прямо в твой родной Понт Эвксинский донесёт, а там отправишься в свой Константинополь.

– Нет-нет, мой спаситель, я в каком-нибудь таврическом климате осяду! А то, пожалуй, лучше в Фанагории, это наш греческий полис, – растроганно ответил старый воин, и голос его задрожал. – Как много случилось за этот бесконечно долгий день! Я даже не знаю, как тебя зовут, чтобы молиться за тебя.

– Вот твой кинжал, а ножны от него у меня останутся. Вдруг приду я или какой мой друг с этими ножнами, помоги ему, как я тебе помог, это и будет лучшей молитвой. Ну, прощай! – И Скоморох оттолкнул от берега лодку ещё не пришедшего в себя Полидоруса.

– Воевода, уже темнеет, что делать, преследовать хазар или подождём до утра? – спросил полутемник Бобрец, подойдя к Ольгу.

– Пока здесь лагерем станем, а утром решим, сейчас раненых сыскать надобно, помощь оказать, коль ещё можно.

Утром, после построения оставшихся в живых воинов и славления бога Перуна за помощь в победе над хазарами, воевода созвал темников на совет.

– Что делать братья, князь Рарог ранен, нам с вами решение принимать. Хазары разбиты, но их каган-бек и главный тархан бежали. Возвращаться в Ростов, чтоб князя нашего быстрее доставить на лечение, или идти в погоню за Беком?

– Идти на их Итиль и разнести его в щепки! – молвил воевода кривичей.

– До Итиля далеко, – возразил чудский предводитель, – пока дойдём, они много воинов собрать могут, а у нас почти треть раненых и убитых.

Его поддержал и Свен.

– Если бы князь мог говорить, он бы сказал: «Сокол бьёт врага на лету!» Нужно немедля начать преследование врага и добить его в их столице, где они наших купцов порезали! – решительно возразил Борислав.

В это время дозорный сотник, подскакав к воеводам и темникам, изрёк:

– Хазарские конные вои показались с белыми полотнищами на копьях. Переговоров хотят. Желают говорить с каганом урусов Ререхом.

– Князь-то в сознание не приходит, как же он с посланцами кагана говорить будет?

– А сам-то кто этот хазарин, что желает говорить с самим князем? – недовольно спросил воевода кривичей.

– Тархан Самуил, воевода главный по-нашему.

– Ага, – молвил Борислав, – тогда с воеводой Ольгом пусть и речи ведёт, не дорос ещё лицезреть князя новгородского.

Воевода Ольг с несколькими темниками верхом встретили пышно одетых хазар на прекрасных койсожских конях. Кроме самого тархана Самуила и семи знатных хазарских вельмож, средь переговорщиков был и человек славянского вида, хотя тоже в хазарской одежде, но попроще, скорее всего – толмач.

– Я тархан Самуил, от имени божественного кагана земли Хазарской и великого каган-бека, хочу говорить с доблестным новгордским тарханом.

– Чего хочет каган-бек? – пристально глядя в очи хазарского вельможи, мрачно спросил Ольг.

– Великий каган-бек желает знать, почему новгородский князь Ререх пришёл на земли, подвластные Хазарии, и напал на нашу конную дружину, что пришла навести порядок в своих землях? – перевёл по-славянски слова тархана толмач. Воевода и темники растерянно переглянулись.

– Эка хитёр лис хазарский, – с искренним возмущением шепнул воевода кривичей, – враз из волка хищного агнцем невинным оборотился…

– Послушай, воевода, – негромко промолвил по-нурмански Свен, – этот тархан как будто учился хитрости у нашего Финнбьёрна, у того тоже всегда были виноваты купцы, которых он грабил.

– Реки своему воеводе Самуилу, князю Рарогу ведомо, что в верховьях Дона должна была его конница сроиться с тьмами местных тудунов, а потом пойти войной на Новгородчину.

– О, достойнейший тархан Ольг, у тебя неверные сведения, отруби голову тому, кто распространяет столь зловредные слухи. Сам божественный Каган и великий Каган-Бек всегда с уважением и восхищением относились к победам кагана Ререха, настоящего батыра и покорителя морей. Каган-Бек не винит кагана Ререха и его доблестного тархана в сей стычке, что произошла по недоразумению. И предлагает разойтись с миром и добросердечием, не держа друг на друга злобу.

Русы снова возмущённо переглянулись.

– Да он никак собрат Ас-скальда! – воскликнул возмущённо Ольг по-нурмански. Хотел ещё что-то молвить, но сдержался и, обуздав чувства, заговорил ровно и внушительно: – Князь новгородский Рарог тоже желает жить со всеми в мире и дружбе, что он сумел доказать своим соседям скандинавам, франкам и прочим. Все его поняли и нынче более не пытаются силой оружия решать с ним дела. Отрадно, что сии же мысли отныне посетили мудрейших кагана и каган-бека. Но кроме добрых слов, нужны ещё и добрые дела. Князь Рарог не считает таковыми недавнюю резню новгородских купцов в Итиле, или случаи, когда наших купцов не пропускают, грабят, а то и убивают в Каганате по пути в Асию.

– О, храбрейший тархан Ольг, однажды был такой досадный случай, когда разгневанные итильцы, в отместку за то, что новгородские купцы зарезали несколько хазарских купцов, начали мстить им, но то была случайность. Купцы часто режут друг друга…

– Мне ведомо, кто устроил эту случайность, уважаемый тархан Самуил, – грозно молвил Ольг, глядя столь выразительно в очи Самуила, что тот вмиг уразумел: урус в самом деле знает всё. – Если почтенный тархан или каган-бек сомневаются в правдивости моих слов, то мои воины готовы продолжить свой путь к Итилю и показать на месте, кто кого резал. Только боюсь, мои воины, – он многозначительно взглянул на своих темников, – могут от этого ожесточиться и слишком горячо повести себя в хазарской столице.

– О, досточтимый тархан Ольг, – великий каган-бек покарал за это самого начальника нашей тайной стражи и приказал снять с него живого кожу, его уже доедают черви. Мы хотим со всеми жить в дружбе. Ваши купцы, как и раньше, беспрепятственно могут ходить по Идели в Хазарское море. Великий каган-бек предлагает в знак уважения к кагану Ререху богатые дары, – золото, серебро, тонкие павалоки из Асии, а вы отпустите наших пленных.

– Вообще-то пленных можно продать и подороже, – недовольно проворчал Свен.

– Можно, – кивнул ему воевода, – только их ещё нужно доставить на рынок рабов, часть ранена и может умереть по дороге, да ещё и кормить надо, не забывай.

– Легче везти с собой золото, серебро и паволоки, чем тащить пленных, – подытожил чудский воевода. – Да и мирные отношения – добрый задел для торговли.

Остальные поддержали его.

– Добре, тархан Самуил, – закончив быстрый совет, молвил посланникам Ольг. – Передай каган-беку, пусть обмен дарами и пленными состоится завтра на этом месте в это же время.

По обычаю, в знак подтверждения доброй воли, воевода вручил тархану свой добрый болотный меч, а Самуил подарил Ольгу чудного койсожского коня золотистой масти.

Войска повернули домой, только над Рюриковым полем продолжали граять вороны и стоял приторный смрад разлагающейся плоти.

– Ух, и хитры сии хазары, гляди, как всё с ног на голову перевернули, с ними надо держать ухо востро! – возмущался по пути Бобрец.

– Коль нарушат слово, придём в Итиль! – коротко ответствовал Ольг.

А хазарский тархан мрачно ехал рядом с молчаливым беком. Менахем о чем-то размышлял, потом повернулся к спутнику:

– Надо за Доном построить целый ряд таких крепостей, как Шаркел. – Поймав на себе понимающий взгляд Самуила, добавил: – Для охраны наших купцов от диких русских медведей…

Глубокой осенью, когда холодные сырые ветры уже гоняли красные листья и сердито ворошили несчастные голые ветки деревьев и кустарников, на высоком берегу Сяси у Домика Мёртвых, стояли, обнажив головы четверо: Айер, Ерошка, Мишата и Сивер.

– Здесь, на берегах Сяси, мы когда-то встретились с Хабуком, – печально промолвил Мишата, – а теперь прощаемся с ним.

Айер бережно повесил на шелковой нити внутри домика вторую деревянную птицу.

– Вот, сынок, – обратился старый изведыватель к Ерошке, – это и есть наша Божья Птица – душа Юмаланлинд. Души Хабука и Чираиты теперь навсегда будут вместе…

Эпилог
Вещая птица

879 г. Рарог в княжеском тереме, умирает. Приезд дочери и молодого волхва. Завещание Ольгу о дальнейшем объединении Руси. «Передашь Игорю мой меч, когда он примет Перунову клятву». Светлый уход. Ефанда, Ольг, Велесдар и Игорь идут по тропинке, над ними кружит Белый Сокол.

Ольг шёл в княжеский терем с тяжким грузом на душе. Рарог после многих ран, полученных в последней битве с хазарами, был, как считали большинство ведунов, «не жилец», но потом, к всеобщему удивлению, пусть медленно, но стал говорить, узнавать друзей и близких. Да ещё старый друг Вольфганг сделал князю дорогой подарок. Он приехал в Нов-град, да не один, а с красавицей дочерью. О том намеренно Рарогу никто не сообщил, чтобы приятное сделать его страдающей от неподвижности тела душе.

Когда старый друг князя вошёл в его горницу, лик Рарога засиял тёплой радостью.

– Эге, брат Вольфганг, а ты раздобрел на франкском пиве, только поседел весь, – с усилием молвил князь, подавая вошедшему свою исхудавшую бледную руку.

– Так я не один, княже, – загадочно улыбаясь, ответил франк, осторожно пожимая руку раненого, – вот, гляди, с кем я приехал! – он вернулся к двери и распахнул её. Ладная стройная девица стояла на пороге, смущённая и взволнованная. Она была чуть выше среднего роста, по-рароговски тонка в талии, но с материнской рыжинкой в густых волосах. Князь глядел и не мог произнести ни слова, только из сияющих очей стекала слеза, которой он не замечал. Он в сей миг, похоже, вообще ничего не замечал, кроме своей дочери, которой не видел столько долгих лет.

– Светана! – наконец прошептали уста родное имя.

– Фати… здрафствуй! – с сильным франкским выговором произнесла юная дочь Рарога.

– Благодарю, брат… – только и смог выговорить растроганный князь, не отрывая очей от дорогого лика.

– Ну, не буду вам мешать, – и, оборяюще подмигнув приёмной дочери, верный Вольфганг покинул горницу.

Светана прошла к ложу, осторожно присела на краешек, не смея коснуться бледной руки отца.

– Как ты сьебя чуфствовать?

– Можешь говорить по франкски, – улыбнулся Рарог. – Дочка, как ты выросла! Жених небось есть? Как не быть у такой красавицы! Как зовут?

– Густав, – слегка засмущалась Светана. – Осенью свадьба. Вольфганг сказал, что я должна попросить у тебя благословения.

– Конечно, Светанушка, благословляю вас с Густавом, живите в любви и согласии. Вольфганг – хороший отчим, верно?

Не обижает вас с матерью?

– Вольфганг очень добрый. Мама велела тебе кланяться…

Рарог звякнул в колокольчик, и Вольфганг тут же вошёл.

– Возьмёшь приданое для моей дочери: мехов разных сорок сорочков, три бочки доброй медовухи, полотна льняного самого лучшего, украшения из сребра и злата сама пусть выберет, какие ей глянутся, и остального, чего там понадобится, скажи от моего имени. Нет таких сокровищ, чтоб измерить то счастье, что ты мне подарил сейчас, брат Вольфганг, от всей души благодарствую. И Ружене тоже возьми в подарок, что захочешь… – Князь замолчал, он не мог более говорить от нахлынувших на него чувств.

Верный франк растроганно кивнул, незаметно смахнул слезу, а чуть погодя произнёс:

– Я не только со Светаной к тебе, княже, ещё один человек со мною приехал. Дозволь, он сам о себе скажет.

Князь кивнул. И почти сразу узрел в горнице стройного юношу лет осьмнадцати со светлыми нестрижеными власами и небритым подбородком. Рарог и заметить не успел, как гость вошёл, словно сам собой соткался из воздуха. Порты и рубаха из выбеленного полотна, пояс с обережными знаками, на ногах мягкие сапоги, на груди волховской змеевик.

– Крыс Велесдар, – назвался юноша чистым мягким голосом, – меня прислал волхв Ведамир, твой учитель.

«Высок и сухощав, как большинство рарожичей, а очи ясные и глядят вглубь, как у всех волхвов», – отметил про себя Рарог.

В вязкой памяти всплыл последний разговор с учителем.

– Отче Ведамир, поедем со мною в Новгородчину!

– Не могу, сыне, кто же будет хранить наше Боголесье? Пока стоит оно, живёт и душа Руси на этой земле… – Волхв задумался, потом молвил: – Важней всего для руса чистота души и закон Прави, завещанный нам праотцами, тогда и с землёй, и с небом будешь в ладу. Потому дам я тебе ученика своего, который тот Покон Русский сможет детям и внукам твоим передать.

– Так, где ж сей ученик, отче?

– Нет его пока, – взглянул лучистым взором Ведамир, – знать, время не приспело, жди!

– Выходит, приспело время-то! Земной поклон тебе, Ведамир, – молвил с трудом князь, внимательно глядя в очи молодого волхва и, словно через зерцало времени и расстояния, обращаясь к старому учителю. – Будь и ты здрав, Крыс Велесдар, – приветствовал он юного кудесника. – Добро пожаловать на Русь Новгородскую!

Но вскорости после отъезда дочери и верного франка, Рарог опять оказался на Калиновом мосту, что отделяет мир живых от мира мёртвых. Совсем недавно князь вновь пришёл в себя, но отчего-то тоскливо и тяжко на душе верного Ольга.

Он переступил порог горницы, находящейся почти под самой крышей княжеского терема. «Рарог, как и его пернатый тотем, всегда любит забираться повыше, чтобы окидывать взором всё вокруг», – невольно отметил воевода. Услышав шаги, навстречу поднялась Ефанда. Они обнялись, от прежних размолвок теперь и следа не осталось.

– Рарог, гляди, Ольг пришёл, как ты велел, – молвила княгиня, оборачиваясь к просторному деревянному одру, на котором полулежал, опершись спиной о подушки, борющийся с Марой князь.

– Не велел, а просил… Ефандушка, – тихим голосом ответил Рарог. – Кончилось моё веление… – князь снова остановился, чтобы перевести дух, – повелевает тот, кто силу имеет, а у меня её уже нет…

– Погоди, княже, отлежишься, поправишься ещё… – начал было возражать воевода, но Рарог прервал его, обратившись к жене с мягкой улыбкой на бледных устах.

– Да, получше мне сегодня стало… А что, Ефандушка, далече ли твоё одеяние, в котором ты от казни готской меня спасла? Ведаю, что хранишь его, а надень-ка сейчас! Хочется в час тот снова заглянуть… А со мною пока Ольг побудет, о делах наших побеседуем…

Княгиня, чуть задержавшись на пороге и пристально взглянув на обоих мужчин, промолвила тихо: – Я сейчас, я быстро, – и вышла из горницы, затворив за собой дверь.

– Ушла… – молвил устало князь. – Только силой своей держит она меня в Яви. А сила её волшебная нужна для поддержания Рода нашего, чтоб Игоря настоящим рарожичем воспитать… – Князь замолчал, подбирая нужные слова. – Чт о ж, Ольг, – вздохнул он, – на землях словенских мы с тобой лад установили, так что ни нурманы, ни франки сунуться не решаются, хазарам охоту на грабежи в наших землях тоже отбили… Только не успел я… Киев-град от Скальда ос вободить…

– Коль живы будем, княже, перво-наперво с этим хитрым певцом порешим, слово даю! К нему подход особый нужен, его просто так в бою не возьмёшь, ускользнёт, как слизь между пальцев, – ответил воевода. – Непременно с изведывателями обмозговать надо, как сие сподручней исполнить.

– Ну, вот и добре… Что обещал деду, вроде исполнил. Могу уходить с чистым сердцем… В мире земном боле задерживаться мне не следует, потому как человеку и время, и силы по мерке его отпускаются. Сил моих более нет для жизни, а умереть – значит её, Ефандушку мою, смертельно ранить! Помоги, брат! Успокой её, поддержи, чтоб глупостей… не наделала… – дыхание князя перехватило, и он замолчал. – Ольг, – снова собравшись с силами, подал голос Рарог, – меч мой Болотный Игорю передашь, как только он воинскую клятву примет… В нём воинская сила рода нашего… Пусть Игорь своему сыну… в колыбель положит… чтоб Перун и далее… хранил… вервь рарожичей… – с неимоверным усилием, прерывисто выталкивая слова, закончил князь и прикрыл очи.

– Эх, брат, думаешь, Ефанда сама того не ведает? – возразил Ольг. – Всё она зрит и ведает, только сердцу то не прикажешь, а тем более любящему… Обет тебе даю, всё, о чём просишь, исполню, заветы Гостомысловы сохраню, – Ольг взял руку снова открывшего очи Рарога и крепко пожал её, – обещаю!

Князь ничего не ответил.

В это время вошла Ефанда, облачённая в то самое одеяние из тонкой, но прочной кожи, с заговоренным ножом на тонком поясе. Её очи и очи Рарога встретились, он уже ничего не мог сказать словами, а ей и не нужно было говорить. Слова слишком медленны и нескладны, а очи в миг один могут вместить вечность…

Ольг увидел, как по щеке сестры покатилась слеза. Ефанда подошла, поцеловала мужа в уста и дрожащей дланью закрыла его очи.

Ольг осторожно положил на ложе руку князя, которую ещё держал в своей, потом встал и усадил на своё место сестру, которая по-прежнему молча роняла слёзы, сжимая теперь в своей руке безответные пальцы любимого.

– Сестрёнка, – поглаживая её по голове, как маленькую, молвил Ольг, – не надобно так убиваться, вас с Рарогом никто, даже смерть сама никогда не разделит. Не плачь, сестрица, сама ведаешь, что нет ничего сильнее любви, она мир наш создала, и она же им движет. Ты хоть и младше меня, но мудростью со мною делилась, за то я тебе благодарен. А теперь твоя любовь и мудрость нам нужна паче прежнего… – Он гладил голову сестры, а она все сжимала в своей руке руку любимого, как тогда, когда они бежали от франкских изведывателей. Потом, подняв на Олега очи, исполненные тёмной глубины, наконец молвила:

– Я не плачу, братец, я радуюсь за него. Не каждому дано так достойно пройти свой путь. И благодарю богов, что они оказали нам честь, как самым близким и любящим, проводить сейчас Рарога в Небесный Ирий… Пусть боги и нам помогут так же пройти свою земную стезю. Пойдём, Ольгушка, тело обмыть надобно, пока не закоченело…

Ольг с Ефандой и молодой волхв Велесдар в задумчивости шли по усыпанной жёлтыми листьями дорожке, ведя за руку Игоря, который расшвыривал ножками ворохи опавшей листвы. Вот малыш остановился и стал рассматривать маленького деревянного человечка, которого держал в руке.

– Как его зовут? – спросил он.

– А как ты сам его назовёшь? – наклонился Велесдар.

– Летит, летит, вон там! – вдруг взволнованно закричал малыш, показывая ручонкой вверх. Брат с сестрой подняли очи и увидели белого кречета, что кружил у них над головами, поднимаясь всё выше в хмуром осеннем небе. Сердце родных защемило, они поняли, кто кружит над ними, прощаясь перед уходом в последний путь.

– Он меня позвал, – волновался малыш, – он сказал мне:

«Игорь, сынок!», правда, дядька Ольг!

– Я знаю, я верю тебе, это он с нами простился.

– Он никогда больше не вернётся? – неожиданно по взрослому нахмурившись, спросил малец.

– Никогда, но он всегда с нами, – тихо ответила мать.

– Разве так бывает?

– Так не бывает, так есть, княжич, – твёрдо сказал Велесдар.

А Олег, вдруг подхватив Игоря на руки и высоко подбросив его, воскликнул:

– Слава Рарогу!

– Слава! – заливаясь смехом, повторил княжич. И смех его звонкими колокольцами рассыпался над всей округой, поднимаясь вверх вместе с Белым Соколом.

Сокол взмывал всё выше и выше. И постепенно видел всю Русь, все земли её, со множеством разных мест и народов, обширную и одновременно такую малую, в сравнении с огромностью прочего мира Сварожьего. Сокол не чуял крыльев, он наслаждался ощущением полёта. Неожиданно он понял, что может легко обозреть любой уголок на земле. Вот он описал ещё одно коло, поглядел вниз и острым зором ясно увидел старого волхва, что сидел за дубовым столом и старательно что-то выводил писалом на телячьей коже.

Сокол без труда заглянул через плечо пишущего и прочёл:

«И так от Рюрика возродилась сила Русская, живым ростком поднявшись с земли словенской, Новгородской. И взросло Древо её могучее, простирая ветви над землями многими, зачало укрепляться и шириться. А коли состарится сие Древо, то явится в другом месте Руси новый росток, и будет он ещё крепче прежнего!»