Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 331 страниц)

– Феофан, – обратился он к патрикию, – сколько судов уже восстановлено?

– Пара дромонов, но очень ветхих, несколько хеландий от пятидесяти до ста вёсел и одна триера, но с ней пока не решено, сможем ли мы заставить её плавать… – подавленным голосом доложил патрикий, не смея поднять очи на императора.

– Пётр? – перевёл взор Роман на начальника Константинополиса, облачённого в расшитые золотом и серебром одеяния.

Эпарх проворно вскочил.

– По твоему высочайшему указу, Божественный, со всего полиса и окраин собраны корабельные мастера – калафаты, медники, кузнецы и направлены в распоряжение достопочтенного патрикия Феофана. Также собраны все, кто более-менее умеет грести на вёслах. Мастерские усиленно шьют паруса, купцы поставляют со складов дерево, железо, кожу и прочие материалы. Только цену дерут не божескую! – пожаловался эпарх.

– Возьмёшь ещё, сколько надо, из казны. Во что бы то ни стало, надо отремонтировать эти, прости Господи! – чёртовы посудины и поставить их на ход! – Роман перекрестился и опять взглянул на Феофана.

– Божественный василевс, – поднявшись всем своим большим телом, облачённым в военные доспехи, осмелился опять возразить патрикий, – даже если мы поставим на ход все полтора десятка полусгнивших хеландий, этого недостаточно для боя с варварами, не говоря уже о тех, что на подходе…

– Для прямого линейного боя, конечно, мало, – согласился Роман. – Но мы, во-первых, можем действовать не прямым ударом в лоб, как варвары, а во-вторых, нам никак нельзя дожидаться подхода второй части русского флота. Я долго думал, и у меня есть план, как нашу нынешнюю слабость обратить в силу. Но этот план может воплотиться лишь в строжайшей тайне. Потому всех работников, занятых на ремонте судов, из верфи не выпускать ни единого, обеспечить их едой и ночлегом на месте!

– Слушаюсь, великий! – поклонился патрикий.

Тагматарх, едва дождавшись своей очереди, сразу начал доклад:

– Во вверенной мне императорской тагме, каждый воин готов умереть ради великого василевса и защищать императорский трон и Константинополис до последнего вздоха!

Роман кивнул, его взор из-под мохнатых тёмных бровей остановился на друнгарие виглы, который тут же быстро поднялся.

– Виглы должны утроить свои караулы, ни единого постороннего, а тем паче иноземца на ночных улицах Константинополя! Все городские ворота под особой охраной, никаких бродяг не впускать, не выпускать, только лиц по особым поручениям с моим личным разрешением! А от Секретной службы я хочу только одного, – всё так же строго продолжил император, взглянув на нездоровый лик начальника, – знать, что происходит в полисе, за его пределами, и особенно в стане варваров!

Едва в лучах Хорса из-за виднокрая показался Русалочий мыс, Ольгерд скорее почуял, чем понял, – княжеской дружины в условленном месте встречи нет.

Головная ладья причалила в удобном заливе за мысом, к ней приблизился начальник дозорной сотни.

– Темник, местные болгары рекут, князь с дружиной простоял тут дней пять, и седмицу тому ушёл дальше на полудень.

– Ночуем тут, а утром идём вслед! – распорядился Ольгерд.

Часть воинов принялась искать сушняк для костров, а часть, с позеленевшими ликами, ходили по земле, как пьяные, приходя в себя, многие тут же падали и засыпали без вечери.

Едва рассвело, тяжело пробудились, наспех поели и двинулись дальше к Царьграду, держа сушу в поле видимости.

Уже одолели большую часть пути, когда дозорные сообщили, что заметили однодревки, идущие навстречу вдоль самого берега. Ольгерд выслал одну из лодок наперерез, и вскоре дозорные вернулись вместе однодревкой к его «княжеской» ладье.

Вид самой однодревки, и находящихся в ней воинов, поразил всех. Правый борт был почерневшим, как будто лодка побывала в пожаре. Руки и головы некоторых гребцов замотаны холстинами, а у иных на ликах и телах страшные ещё кровоточащие следы от ожогов. На дне лодки лежало трое стонущих воев, вовсе изуродованных, с остатками одежды на красных, будто обваренных телах. Время от времени их поливали морской водой, и было непонятно, от чего они страдают больше – от жгучего солнца или солёной воды.

– Греки нас олядным[19] огнём пожгли! – молвил киевский сотник, поднявшись на борт к Ольгерду. – Волосы его на непокрытой голове тоже были с одной стороны подгоревшими, а шуйская рука на перевязи подрагивала от нервного напряжения.

Ольгерд велел немедля пристать к берегу и оказать помощь игоревым дружинникам. Однодревок оказалось полтора десятка, все с изувеченными, ранеными и мёртвыми воинами киевской дружины.

– Мы несколько дней стояли у Галаты, – поведал всё тот же сотник Верхола, который был за старшего, – вас ждали, и ответа от их императора на послание князя Игоря, что они нам должны заплатить ежегодную дань, причитающуюся Руси ещё по договору Олега Вещего. Они отвечали, что император занемог, но вот-вот поправится и вопрос будет, конечно же, решён. Потом в Суде появились их хеландии, – чуть больше десятка, и главный дромон под императорским стягом. Мы пошли на сближение, вокруг тех немногих кораблей стали, ждём, когда появятся переговорщики. Ромеи молчат, только усиленно крестятся. И тут видим мы, что борта хеландий на носу, корме и по бокам листами меди обиты, и в тех же местах из башен медные трубы торчат. Думаем, что за притча такая… – рассказчик остановился, смочил водой из медной фляги обрывок холста и приложил к обожженной части головы. – И тут началось то, чего никто никак не ожидал. Выскочил вдруг их военачальник, как мы поняли по одеянию, и закричал во всю глотку: «Пирос! Пирос!», и из тех медных труб прямо на наши лодьи и однодревки струями полился жидкий огонь. Дерево и люди в них вмиг запылали живыми факелами, а огонь, который падал на воду, не гас, а продолжал гореть. Мы замерли от неожиданности, а потом бросились врассыпную, потому что со всех хеландий били такие же огненные струи, поджигая наши суда, и люди от него не могли спастись, продолжая гореть даже на морских волнах, жуть! – покачал головой сотник, и на очах его блеснули слёзы.

– А князь? Где князь, что с ним? – вскричал Ольгерд.

– Мы частью прижались поближе к берегу, на мелководье, где дромонам и хеландиям нас не достать, а часть лодий с князем дальше в море ушли. Мы бросились его догонять, а Игорь собрал в однодревках всех погибших и увечных, кого спасти удалось, и велел мне отправляться с ними назад, в Киев. Сам же, горя чувством мсты праведной, отправился крушить фемы греческие на побережье Стенона, дабы силой взять то, за чем пришёл. Дальше на Вифинию и Пафлагонию пойдёт…

– Слышали? – повернулся Ольгерд к военачальникам. – Князь пошёл мстить врагу за злодеяние подлое, за лютый обман, учинённый ромеями. Поспешим же скорей ему на помощь и превратим их землю в огонь и пепел, в какой они превратили братьев наших! Вперёд! На Вифинию!

– Только идти надо мористее, чтоб сразу выйти на анатолийское побережье! – твёрдо поддержал Огнеяр.

– А нам как быть? – вопросил Верхола.

– Наказ княжеский исполнять, увечных и погибших домой поскорей доставить. Еды и гребцов я тебе добавлю. А мы поспешим у ромеев взять своё сполна, – ответил Ольгерд. – Вон, хазарские наймиты очами-то как зло блещут, поняли, что не будет им дармовой платы. А дань наша, – возвысив голос, обратился он к стоявшим неподалеку Хасану и Абреку, – в богатой Вифинии и Пафлагонии обретается, знаменитой своими медными рудниками, породистыми конями, сильными мулами, зерном и фруктами, а также церквями и монастырями, в коих добра всякого видимо-невидимо! По лодьям, и да помогут нам Свентовид со Стрибогом!

Дав условный знак дозорным однодревкам уйти мористее, старый мореход молвил кормщику:

– Кормило на четверть кола одесную!

Остальные суда, словно рыбины одного косяка, повторили движение головной лодьи. Снова вокруг бескрайние волны, и опять многих начинает мучить морская болезнь. Только на это уже никто не обращает внимания. Да и идти уже не так много. Старый мореход Буривей через день обещает землю, и здесь уже и не требуется такой точности, как выход на Русалочий мыс.

На купеческой хеландии, что шла с грузом вина из Пафлагонии в Константинополис, молодой помощник вдруг начал истово креститься, оттого что со стороны моря узрел необычное: из призрачной дымки стали появляться паруса, – один, второй, третий… Видение было неясным из-за дальности расстояния, и вскоре паруса исчезли, растворившись среди белых и таких же призрачных облаков.

– Не к добру это видение! – покачал головой старый мореход, хозяин хеландии. – Скорее всего, это погибшие корабли. Я знавал и немало таких, которых неким дьявольским ветром, возникающим вдруг ниоткуда, уносило в открытое море и губило в его пучине.

– А есть такие мореходы, которые могут ходить не только вдоль берега, но и прямо через море? – полюбопытствовал юноша.

– Есть, – коротко ответствовал старый грек, – но лучше с ними не встречаться.

– Почему?

– Потому что это всегда большое горе. Некогда это были народы моря, которые здесь, в Понте и Средиземноморье, проявляли нечеловеческую жестокость, начисто выжигая города, в которые вторгались. Они, как настоящие орудия убийств, неожиданно высаживались на берег, и после них оставались только чёрные пепелища и груды человеческих костей. А сейчас это северные скифы, – мрачно ответил старый мореход, и тут же принялся кричать на разинувшую рты от любопытства команду: – Хватит болтать, а то мель проглядите, и парус прибавьте, ветер уменьшился!

Наконец, показалась земля. Буривей привёл таврийский флот к берегам Вифинии, к устью реки Ривы, где удобнее всего было причалить судам.

– Гляди, Ольгерд, как наймиты-то хазарские шеи вытянули, – кивнул Буривей на военачальников. Один из гургенцев выглядел получше, а на бледном лике второго отражалось внутреннее страдание, телесное и душевное. – Ты, брат, им только молви сейчас, что там богатая добыча, так они прямо по воде к берегу побегут! – тихо молвил мореход на свейском, чтоб его не поняли. – Так что решай, здесь приставать, или дальше пройти в поисках князя. Потому как если сих наймитов на берег выпустить, где обретаются состоятельные христиане с церквями да монастырями многими, златом-серебром обременёнными, то не знаю, как сей оравой потом управлять, – искренне посетовал главный лодейщик.

– Думаю, князь не будет против, если мы ему с этой стороны поможем, – отвечал Ольгерд. – И ты прав, засиделись без дела что хазары, что мои варяги, они хотят наказать греков и взять свою воинскую долю, зачем их сдерживать?

Глава пятая
Пиррова победа

Патрикий Феофил вовсе не был готов к неравной битве с грозными и жестокими северными варварами. Перед сражением он старался укрепить тело и дух постом и страстными молитвами, но страх перед грозным противником окончательно так и не был преодолён.

Император, видимо, уловил неуверенность своего флотоводца накануне решающей схватки с врагом.

– Смелее, патрикий! – зычно, будто на головном дромоне в ветреную погоду, воскликнул Роман. – Тот, кто боится сражения, проигрывает его заранее. Это я говорю тебе, как бывший друнгарий имперского флота, проведший десятки морских единоборств.

– Но хеландий мало, божественный, большая часть едва держится на поверхности, они не выдержат и небольшого шторма! А гребцов набирали, из кого попало, случайные люди ещё не слажены в команду, быстрого хода с такими гребцами развить не удастся, а манёвры неуклюжи…

– Твоя сила не в гребцах и быстром перестроении, а в том, что варвары даже не предполагают, что мы им подготовили. Твоя победа в неожиданности, эти скифы наивны, как дети, их легко обмануть, так что, с Богом! Всевышний на нашей стороне, сегодня он послал безветренную погоду, видишь, какой штиль на море? – Ободряюще рыкнул старый император-флотоводец.

– Но я раньше почти никогда… мне более привычны… – начал, смешавшись, Феофил.

– Знаю, но у нас нет выхода, я лично повёл бы в бой наши хеландии и дромоны, но… сам понимаешь, – развёл руками император. – Сегодня ты, патрикий Феофил, надежда империи, каждого её жителя, так покрой славой своё имя, пусть начертают его в истории золотыми буквами, твой час пришёл. Уповая на Господа всемогущего, иди и победи! – торжественно-возвышено закончил Роман.

Противная дрожь в руках и коленях не покидала патрикия, когда они вышли в залив, и когда остановились, поджидая россов, и особенно когда моноксилы и лодии скифов окружили их флот. Страх и нервозность всё усиливались, до того самого момента, когда он охрипшим от волнения голосом прокричал команду, и первые горячие струи шипящей огненной жидкости полились прямо в окружившие его небольшую эскадру моноксилы варваров. Но когда заполыхала одна из них, вторая, третья, столь неосторожно подошедшие из почти детского любопытства непозволительно близко, когда охваченные огнём скифы посыпались в воду, спасаясь от вездесущей, пожирающей дерево и плоть нефтяной смеси, только тогда он перестал ощущать эту противную дрожь, – тело стало враз невесомым, а голова наполнилась странным хмельным состоянием, как будто он выпил большой кубок неразбавленного вина. Он понял одно: план императора сработал, скифы ошеломлены и горят! Феофил уже, оправившись, привычно отдавал команды, дромоны и хеландии по его воле разворачивались, чтобы поразить как можно больше врагов из труб, установленных в носовых и кормовых башнях, и даже по бокам. Хмельная лёгкость в голове патрикия позволяла воспринимать адскую действительность, как некий нереальный сон или странные видения.

Скифы опомнились и стали растекаться в разные стороны, самые сообразительные из них уходили на мелководье, где их не могли достать тяжёлые ромейские суда с глубокой осадкой. Другие остервенело налегали на вёсла, быстро удаляясь от неповоротливых дромонов дальше в море или на другую сторону пролива. В наспех отремонтированных, да к тому же утяжелённых медью и сифонами старых ромейских кораблях появились течи, да и уцелевшие моноксилы уже были вне досягаемости огня – около полусотни их догорали на волнах. И победители необычного сражения развернулись для возвращения в родной залив Золотой Рог, подбирая на ходу тех скифов, которые ещё были живы и держались на поверхности.

Своё победное возвращение патрикий Феофил помнил смутно: после напряжения и страхов перед боем он воспринимал и поздравления, и ликующие толпы народа на обычно тихой военной пристани, как-то отстранённо, словно чужим сторонним взором.

Выловленных из воды варваров приняли воины Константинопольской тагмы.

Град Константина торжествовал победу над северными скифами. На улицах шло ликование, восхваление божественного императора, его соправителей и военачальников. В церквях служили благодарственные службы. Воодушевлённые ромеи по отдельности и группами приходили на пристань, чтобы поглазеть на этих самых грозных и диких северных варваров, ныне поверженных божественной волей Христа-Вседержителя, мудростью императора и беспримерным мужеством патрикия Феофила!

А вскоре и весь Константинополь смог приобщиться к зрелищу посрамлённого врага: эпарх Пётр устроил показательное шествие выловленных из вод и спасшихся на берегу полуобожжённых, грязных и страшных, как исчадья Аида, россов. Шествие началось от северных ворот гавани и продолжилось по главной улице Меса, почти через весь город к месту казни. Обычно ромеи кричали, плевались, кидали в пленников подобранные камни и палки, мальчишки бежали следом, корчили рожи и улюлюкали. Зрелище привычное для страны, которая сотни лет воевала то с внешними врагами, то подавляла восстания внутри. Сколько уже их прошло по каменным плитам Месы, – готов, гуннов, скифов, агарян, мисян, тюрок и прочих народов. Теперь опять через форум Феодосия, мимо триумфальной арки, терм, административных зданий брела вереница оборванных и мокрых воинов-россов со следами страшных ожогов. Одни шли, угрюмо озираясь, другие едва могли передвигаться, и сотоварищи вели их под руки. Но никто из них, похоже, не искал сострадания, и не ждал пощады от пленивших их ромеев. Некая исходящая от этого шествия непонятная сила постепенно начала действовать на толпу, мало кто осмеливался бросать в пленных камни, а неугомонные мальчишки как-то присмирели от чувства скрытой опасности, исходящей от этих непонятных северных скифов. Так холодеет внутри от страха, когда на повозке везут льва или тигра и даже, несмотря на прочную клетку, кажется, что она может не выдержать, и хищник вырвется на свободу. Видимо, это чуяли и вооружённые воины Константинопольской тагмы, которых было вдвое больше, чем обычно, и они всё время настороженно поглядывали на бредущих между двух линий охраны пленных варваров.

Вот мрачная колонна дошла до форума Амастриана, где раньше торговали зерном и лошадьми, а потом стали проводить публичные казни. Здесь находились статуи языческих богов, среди которых Зевс, Гелиос и спящий Геракл. Помимо этого можно было видеть искусные изображения птиц, черепах и селезней. Сама площадь была обнесена мраморной оградой с небольшими колоннами, которые венчали полумесяцы. Языческие статуи, странные изображения и частые казни породили среди константинопольцев поверье, что на Амастриане обитает нечистая сила, и люди обходили это место стороной.

На площади также стояло необычное сооружение: купол на колоннах, увенчанный пирамидой. Внутри находились серебряные бруски, служащие эталоном для измерения модия – наибольшей меры объёма сыпучих тел. На фасаде были хорошо видны две бронзовые руки, насаженные на копья, что служило предостережением для нечестных торговцев: в случае обмана или обвеса, мошенникам отрубали правую руку.

Однако на площади не только рубили руки. Император Михаил Третий сжёг здесь вынутое из земли тело императора Константина Пятого – иконоборца, а Василий Македонянин сжигал рабов, обвиненных в убийстве своего хозяина. В 932 году по приказу уже Романа Лакапина на Амастриане был сожжён предводитель крестьянского восстания в Вифинской феме Опсикий, Василий Медная рука. И руководил огненной казнью девять лет назад тот самый эпарх Пётр, который вёл сейчас на казнь пленных россов.

Константинопольский тагматарх замедлил движение колонны и вопросительно глянул на эпарха: где, как не на площади с языческими богами казнить язычников? Но Пётр отрицательно покачал головой, а потом махнул тагматарху рукой, и процессия последовала дальше. За Амастрианской площадью Меса разделялась, – один её рукав шел на запад, прямо к Харисиевым воротам города, а второй вёл на юг, к форуму Быка, туда и направилась колонна пленных.

Форум получил своё название из-за находившейся в его центре огромной полой статуи бронзового быка, который некогда был привезён в Константинополь из Пергама; ещё там его использовали как орудие казни: чрево статуи служило печью, в которой сжигали приговорённых к смерти преступников. Во время гонений на христиан множество их было сожжено в бронзовом быке. Потом уже христиане сжигали своих противников и заговорщиков, неугодных императоров и патрикиев. В период иконоборчества на площади казнили сторонников иконопочитания. Несколько сотен лет полыхало под бронзовым быком пламя, из ноздрей вырывался чёрный жирный дым, а площадь оглашалась нечеловеческими воплями, похожими на страшный рёв разъярённого тавра. Однако со временем всё приходит в негодность, и бронзовый бык сам распался от постоянного накаливания и охлаждения. Осталась только его огромная голова, которую водрузили на специальном постаменте. И остались казни, которые проводились на бычьем месте. Сначала туда притащили медную прохудившуюся цистерну и в ней сжигали преступников, а потом установили столбы и цепями приковывали к ним казнимых.

Вот на эту площадь к бронзовой голове тавра и привёл эпарх россов.

Под нетерпеливые крики заждавшейся и жаждущей зрелища толпы, обречённых провели к центру площади, и глашатай зачитал указ императора. С каждой фразой приговора толпа всё больше затихала, но не от этих слов, а от непонятного поведения россов перед своей гибелью. Взоры их глядели куда-то сквозь пёструю радостную толпу, сквозь все эти памятники и колонны, дворцы и храмы торгового града.

– Наверное, молятся своим мерзким богам, – негромко переговаривались присмиревшие горожане.

– Молись, не молись, а без священников и отпущения грехов прямо в Аид попадут. Туда им и дорога! – суеверно крестясь, отвечали другие.

Ромеям было невдомёк, что русы не молились, и не помышляли об отпущении грехов. Их взоры были там, где остались их дети и жёны, матери и деды, где остались их дома, где обитали их роды, частью которых и являлся каждый воин-рус. Они просто прощались со своими лесами и полями, со всем явским миром перед уходом в навь. Сей переход рано или поздно уготован каждому из людей, но русу важно перед родом и предками свершить его достойно. Такое поведение пленников было непонятным и, как всё непонятное, пугающим, постепенно перерастающим в страх, безотчётный и неподконтрольный сознанию собравшейся получить привычное удовольствие толпы.

Сегодня на Бычьей площади вновь горели факелы, которые должны будут зажечь сухой хворост и дрова под чёрными столбами смерти, однако слишком много было приговорённых к казни, и палачи получили приказ сжечь только военачальников россов, а остальных пленных варваров лишить жизни отрубанием головы.

Дюжие палачи привычно подступили к обречённым варварам и хотели взять сначала тех, которые едва держались на ногах от ожогов и ран, но первый же, схвативший обессиленного пленника палач, получил такой удар могучего кулака от одного из поддерживавших раненого сотоварищей, что тут же сам рухнул на каменные плиты. Будто получив сигнал, пленники стали крушить палачей, а тем на выручку бросились воины Константинопольской тагмы. Испуганная толпа отхлынула, давя задние ряды, не успевшие даже понять, что произошло. Страх вдруг взорвался ужасом перед видом настоящей, кровавой и жестокой битвы. Окрылённые вспыхнувшей яростью русы с горящими очами бросались навстречу копьям и мечам, нанося удары с такой силой и быстротой, что ромеи тут же забыли приказ тагматарха не убивать пленных. Воины разили противников, как в настоящем бою, потому что русы, у которых руки были связаны за спиной ещё там, на пристани, дрались ногами и головой столь успешно, что порой опережали копьё или меч.

Император Роман и его соправители, сидевшие в особой ложе как раз напротив места казни, по-разному реагировали на неожиданный поворот событий. Роман морщился, недовольный срывом порядка казни, и, поглядывая на сидящего неподалеку итальянского посланника, костерил константинопольского тагматарха всеми известными ему морскими ругательствами. Патриарх восклицал, что он был тысячу раз прав, когда говорил, что эти варвары сущие дьяволы, а Константин смотрел во все глаза на происходящее и восторженно шептал: «Воины, какие воины, мне бы несколько тысяч таких, я бы тогда…».

Наконец, воины тагмы, частью изрубив, а частью ранив пленных, крепче связали оставшихся бунтарей, и палачи снова приступили к своим обязанностям. Они ставили одних пленников на колени, клали их головы на плахи и обезглавливали одним ударом широколезвийных топоров, а других привязывали к почерневшим металлическим столбам и поджигали факелами кострище у их ног. Процесс казни вошёл в привычное русло. Потоки человеческой крови, вопли сжигаемых заживо, запах горящей человеческой плоти, – кажется всё шло, как всегда. Но сегодня толпа отчего-то не получила привычного удовольствия от зрелища, а среди крови осуждённых, пролитой на Бычьей площади, была в этот раз и кровь одного из палачей, и десятка воинов городской тагмы, и тех, кого обезумевшая от страха толпа затоптала, отхлынув, когда началась смертельная схватка скифов с воинами и палачами.

Казнь закончилась, толпа разошлась, а вместе с ней растеклись по городу тревожные пересуды об этих непонятных, хоть и поверженных, но отчего-то вселяющих страх северных скифах. Праздник как бы ещё продолжался, но уже угасал, оставив какой-то горький осадок. Ни жители Константинополиса, ни патрикий Феофан, ни сам император Роман Лакапин, придумавший, как хитростью одолеть пришедших за данью варваров не знали, что ужас перед ними не пройдёт ни завтра, ни через месяц. Что огонь, обрушенный на головы северных скифов, а потом разожжённый на форуме Быка, не погаснет, а будет разгораться всё жарче, перекинувшись на противоположную сторону Босфора, и дальше, охватывая всё новые фемы, и что победу над флотом пришельцев им, ромеям, ещё много раз придётся вспоминать с горечью и страхом, как Пиррову победу.

Вопреки ожиданиям, после столь ужасного поражения и показательной казни пленных, россы не убрались восвояси, не бежали в страхе, как то сделал бы на их месте иной противник, но исполнились ярости и принялись карать ромеев жестоко и беспощадно. Вначале запылали Хрисополь и Халкидон, находившиеся как раз напротив Царьграда, а потом и оба берега Босфора, и побережья Мраморного моря, над котором русы установили полный контроль, обосновавшись в удобном Никомидийском заливе.

Подоспевшие с полуночи воины Ольгерда с усердием принялись помогать князю.

Заполыхала и застонала земля Вифинская, за ней Пафлагонская. Задымились бесчисленные монастыри и церкви, усадьбы и виллы императорских военачальников и вельмож. Дорогой ценой платили ромеи за своё коварство и хитрость. Грозные северные варвары свирепствовали повсюду, сея смерть и разорение, очищая каморы, кладовые, алтари и сокровищницы и перетаскивая всё ценное в свои лодьи. Особую жестокость к жителям прибрежных градов и селений проявляли гургенские и аланские исмаилиты, а также иудеи, которые в людях другой веры видели своего злейшего врага, и потому карали и мучили их с особым изуверством, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, пьянея от богатой добычи, запаха крови, вида мучений поверженных и собственной безнаказанности.

С полудня россы Игоря хозяйничали во всей Никомедийской стратигиде, включая её древнюю столицу Никомидию. Азиатская часть империи на всё лето погрузилась в пожары и разорения, морское сообщение с европейскими провинциями империи было парализовано. Константинополь и его предместья оказались под угрозой блокады как со стороны Понта Эвксинского, так и со Срединного моря; без полнокровного поступления товаров на торжища, эти соски вымени Золотой Коровы скукоживались и чахли.

Никомидия

Стоя на носу княжеской ладьи, князь Игорь огляделся вокруг. Длинный, с извивом, залив, обрамлённый горами да холмами, был так добротно защищён природой от буйных ветров и любых штормов, что словно самими богами был предназначен для убежища всяческих морских судов. По обеим сторонам залива виноградники, зелёные поля и оливковые рощи перемежались богатыми виллами важных особ и небольшими поселениями тех, кто на сих полях и виноградниках трудился, строил роскошные сооружения и мостил дороги, добывая для строительства камень в синеющих невдалеке горах. Очертания большого града и множественные причалы приближались с каждым взмахом вёсел. Воины, молча и сосредоточенно, готовились к схватке, так же, как прежде, будучи ещё огнищанами или рукомысленниками, готовились к привычному труду сбора урожая или выделки кож.

А в это время корабли и самые малые лодчонки, что тараканы от огня, разбегались по заливу, кто куда. Весть о подходе россов, которые никого не жалеют и жгут всё подряд, уже давно разнеслась по каждой улочке, но сейчас обрела плоть и кровь в виде угрюмых воинов на странных моноксилах, обвешанных по бортам красными щитами с изображениями быков, медведей, грифонов, волков и прочих зверей и птиц. И не верилось местным мореходам, что на столь утлых судёнышках можно ходить по морю. Но суровые варвары – вот они, в их родном заливе, зловеще и молча, двигаются по морской глади прямо к причалам Никомедии. С появлением россов уже не просто страх, зародившийся в сердцах жителей, но настоящий ужас овладел всеми, кто был на берегу и в самом городе. Но более всего он охватил воинов небольшого гарнизона. Ведь если кое-кто из жителей ещё мог скрыться в горах, то воины должны встретить врага оружием, они обязаны защищать город. Но воины знали, что все прочие гарнизоны по побережьям Босфора были легко уничтожены северными варварами.

– Скифы мстят за гибель своих соплеменников, а это значит, что никому пощады не будет, никому… – проговорил негромко никомидийский турматарх с посеребрёнными висками. Он оглянулся с тоской на стоящих подле друнгариев банд. Все пятеро были тут, но сегодня это не вселяло никакой надежды. В каждом банде от ста до ста пятидесяти воинов – это ничто против нескольких тысяч диких, разъярённых варваров.

– Может, нужно было объявить сбор всех жителей, кто только может держать в руках оружие? – проговорил молодой друнгарий банда, широкоплечий и крепкий, как родосский маяк.

– Чтобы увеличить число убитых? – в голосе опытного турматарха было столько безнадёжности, что более никто не задавал ему вопросов.

– Я видел этих людей, когда они стояли у Галаты в ожидании ответа нашего императора, они были совсем другими, там они показались мне любопытными и вполне миролюбивыми. Они даже не трогали селения в окрестностях, а наши купцы вели с ними торг, – растерянно проговорил один из посыльных, который дней двадцать тому вернулся из столицы, куда отвозил отчёты местных чиновников. – Теперь же это…, – он не находил слов.

– Теперь это наша смерть, – мрачно закончил за него городской военачальник.

Между тем, едва первые однодревки коснулись бортами обезлюдевших причалов, россы, подобно муравьям, высыпали на берег, и в замершем воздухе раздались звонкие удары боевых топоров, а сулицы и стрелы настигали первые жертвы, – смерть снова начинала свой сытный пир, длящийся уже более месяца по всему азиатскому побережью византийских владений.

– Вот, княже, пред нами та самая Ольвия, о богатстве которой издревле столь много разных легенд и слухов, и даже сказок по миру хаживало, – проговорил главный княжеский охоронец Борич, стоя на главном форуме древнего града и вытирая с лика пот, копоть и чужую кровь. Воины тащили отовсюду дорогую утварь, окованные медью сундуки, изящные в серебряной оправе ларцы, тяжёлые свитки дорогих паволок, связанных мужей, женщин и отроков. Великий град, чьи улочки не только вились у залива, но и взбегали на невысокие холмы, сейчас полыхал кострищами.

– Такова она, первая столица ромейская, ныне носящая имя Никомидия. Ещё князь Бус на сии грады греческие – Ольвию и Амастриду хаживал. А теперь мы сами воочию зрим их богатства несметные, – задумчиво рёк Борич, продолжая внимательно глядеть вокруг, не затаилась ли для князя опасность в дымящихся и полыхающих ближайших улочках поверженного града.