Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 157 (всего у книги 331 страниц)
Берест
Лета 6414 (906)
– Задача перед вами, братья изведыватели, простая, да нелёгкая, – напутствовал своих тайных воинов князь Ольг. – Три лета тому мы угров через наши полуденные земли пропустили, заплатив им дань немалую золотом, лошадьми, мехами и продуктами, чтоб они мирно прошли, не грабя и не разоряя наши селения. Мы же пообещали, что их воевать не будем.
Всем вспомнились бесчисленные вереницы коней, коров, овец и разновеликих возов со скарбом, жёнами и детьми, что зрели много дней в то тревожное лето кияне. Обширные пространства, покрытые множеством серых войлочных кибиток, истоптанную и выеденную чуть ли не до корней трав степь. Заплетённые в косицы чёрные волосы угорских воинов, их необычные для русов похоронные обряды, когда из шкуры убитых для тризны коней делали при помощи веток, травы и жердей чучела конские и устанавливали их на могильном кургане. Правил ими хан Арпад, сын Алмоша. Того самого Алмоша, сына Юдьека из рода хана Аттилы, который в своё время покорил Паннонию, и теперь туда стремились многие его потомки.
– Набравшие силы печенеги, – продолжил Ольг, – сроились вместе, на время позабыли распри и, объединившись против общего и многочисленного врага, сумели выдавить угров вначале с поволжских и придонских земель, а теперь и с днепровско-днестровских. А печенегов, в свою очередь, из Заволжья вытеснили гузы. Хазары не участвовали в сей великой разборке кочевников, опасаясь, видимо, как бы эти племена не смели с лица земли весь Хазарский каганат, и платили за своё спокойствие то уграм, то печенегам, стравливая их между собой. Так вот, братья, нынче, как я мыслю, нам следует поучиться у тех же хазар. Пойдёте вы, оба Ерофея, и ты, Скоморох, к нашему знакомцу Джамал-хану печенежскому, при котором изведыватель Кулпей пребывает. И постараетесь уговорить его, заинтересовав добрыми подарками и обещанием ещё больших даров по осени, чтобы он со своим племенем да соседние племена печенегов стали бы «покусывать» хазар и не давать им покоя, пока наши лодьи и конница в Царьградском походе пребывать будут. Само собой, печенеги об этом знать не должны.
Печенеги, как вам известно, делятся на восемь племён. По десному берегу Непры нашей, которую они называют Варух, живут четыре племени: Язы Копон – Вожак Язы, которые теперь кочуют аж до Болгарии Дунайской; Кабукшин Йула – Предводители Цвета Древесной Коры, которые обитают у границы с вытесненными ими уграми; а ещё Явды Эрдым – Прославленные Подвигами; и Кара Беи – Черные Князья, что доходят до Карпат. На левом же берегу обитают Куэрчи Чур – Небесные Вожди; Суру Кулпей – Серые Кулпеи; Боро Толмат – Неясно Говорящие; и Була Чопон – Пастухи Оленей, из которых как раз и наш Джамал-хан будет. В каждом из восьми племён пять родов, или колен, всего получается сорок.
– Как шкурок в бочонке, – отметил Скоморох, вспомнив о купеческих «сорочках», бочонках с сорока шкурками в каждом.
– Так вот из этого «сорочка» кое-кто с нами воюет, пока ответа крепкого не получит, кто-то в стороне держится, ожидая случая удобного, а кое-кто, как те же Пастухи Оленей, в дружбе с нами. Вам нужно расстараться так, повторяю, чтобы как можно больше печенежских родов не только на наши кордоны не нападали, а и, наоборот, хазар пощипывали в разное время и с разных сторон, чтоб те не ведали, откуда следующего набега ожидать.
– Те, которые возле Пастухов, – Серые Кулпеи и Неясно Говорящие, как раз, думаю, могут нам в сём деле подсобить. Коли им что обещано будет, – согласился Скоморох.
– Я, княже, мыслю, – подал голос Мишата, – что сим кочевникам всё равно, на наши грады набеги свершать или на хазарские, но если они будут знать, что кроме добычи от набега им ещё и плата причитается, то с охотой на Хазарию наскоки совершать станут.
– Не беспокойся, княже, пробудем у печенегов сколько надо! – горячо заверил Ерофей.
– Надо и к хазарам, хотя бы к Переволоку сходить, мало ли какие хитрые планы их бек с окружением задумал, расчёт – одно, а проверка обязана быть, – молвил обстоятельный Мишата.
Князь одобрительно кивнул:
– Верно, братья. В сём непростом деле только на вас вся надежда. Подарки для ханов сами в оружейной княжеской выберите, и из казны серебра да злата велю вам выдать.
Пока немного, а как с царьградской данью вернёмся, тогда сполна рассчитаемся. Пусть Перун и Велес с вами в деле вашем важном будут рядом, один силой воинской, другой мудростью да волшбой! – напутствовал князь Ольг.
Изведыватели возвращались в Киев после того, как «погостили» у хазар возле Переволока. Должны были обосноваться там до весны, да случилось так, что пришлось уносить ноги раньше. Из-за срочности бегства лошадей добыть удалось так себе, но зато по две на каждого, чтоб не сбавлять хода по такому глубокому этой зимой снегу. Иногда, когда попадали в низину, лошади и вовсе по брюхо проваливались в сугробы. Ерофей-старший, который почти месяц выдавал себя за хазарина, ещё по привычке в таких случаях ругался по-хазарски. Его сын тоже подзадоривал усталых коней на языке степняков. Только Скоморох, которому в сей вылазке во вражеские грады досталась участь глуховатого славянского работника, слегка «съехавшего» разумом и потому всё время бестолково болтавшего на жуткой смеси хазарско-русско-греческого и иных языков, вечно безумно улыбающегося и вечно испуганного, теперь почти совсем не смеялся. В ответ на замечание Ерофеича по этому поводу Скоморох обронил:
– Я так, брат, накривлялся за этот месяц, что аж тошнит, наверное, до лета в молчуны запишусь.
От этих слов оба его уставших сотоварища заулыбались, а Ерофеич рассмеялся:
– Это вряд ли, дядька Скоморох, если и дотерпишь, то только до ворот Киева.
– Нет, как до берестянских огнищан доедем, как выпьет дядька Скоморох парного молочка, которое он очень любит, да с медком, да с ржаной краюхой, так и пойдёт говорить как прежде! – молвил Ерофей-старший, с трудом выбираясь из низины на своём гнедом хазарском коньке. Полы его длинной добротной шубы стелились по нетронутому снегу. – Вот сейчас лесок обойдём одесную, и там уже погреемся у наших старых знакомцев. Скоро стемнеет, до Киева всё равно засветло не успеем, – закончил он в предвкушении тёплого и безопасного ночлега.
Скоморох, одолев подъём, намеренно свалился с коня спиной прямо в глубокий снег, блаженно раскинув руки.
– А я вот думаю… – потягиваясь в седле, начал Ерофеич.
– Тихо! – вдруг прервал его лежащий на снегу в своём рваном короткополом тулупчике изведыватель, бывший за старшего. Все замерли. – Кажись, голоса впереди, клинки к бою, про всяк случай, – прошептал он.
Из-за леса действительно показались верховые.
– Похоже, хазары, откуда они здесь, под Киевом? Купцы, скорее всего, не важно, работаем, как у Переволока, – тихо обронил Скоморох.
Навстречу в самом деле двигались пятеро хазар, – двое похожи на купцов, а трое, скорее всего, их охоронцы. Четверо ехали верхом, а пятый правил огнищанскими санями, за которыми, утопая в снегу, ковылял человек в разорванном одеянии. Руки его были крепко связаны, и конец верви тянулся к саням. Глядя на неизвестных, неспешно двигающихся им навстречу, хазары насторожились. Они не опасались троих в чистом поле, но на всякий случай огляделись по сторонам, в самом ли деле незнакомцев только трое. Окинув взглядом тех, кто приближался, едущие со стороны Киева признали в них земляков, наверное, тоже купцы, судя по дорогой одежде двоих, третий, видно, их раб, но почему они одни, без охраны?
Меж тем Ерофей с сыном и Скоморох разглядели плетущегося за возом человека. Это был… их старый знакомец огнищанин Лемеш. Уста его кровоточили, с разбитой головы тоже сочилась засыхающей струйкой руда-кровь.
– Я Хаким Исмаил, купец из Семендера, а это мой сын Еркен, – громко молвил Ерофей-старший на хазарском.
– Я Гильян, купец из Саркела, а это Диляр из Булгара, – ответил хазарин постарше.
– Вижу, вы из Куявы, как сейчас торговля там? – опять спросил Ерофей-старший, величественно восседая в седле. – Наш обоз крепко застрял вон там, – махнул он камчой, – за перелеском, в лощине, и теперь нам нужна помощь. Хотели просить об этом человека из землянки, мы раньше останавливались у него, но сейчас, я вижу, ему самому нужна помощь. Что случилось, почтенный Гильян? – кивнул на Лемеша «купец из Семендера».
– Ты прав, уважаемый Хаким, я сам не раз останавливался у этого человека, но сегодня получилось… – Он замялся, подбирая слова. – В общем, с нами ещё купец из Итиля, Шимон со своим сыном, он очень богат, мы часто берём у него деньги в долг под товар…
– Я не хуже тебя знаю, что самые богатые купцы Хазарии – это иудеи, но при чём здесь этот урус?
– Всё дело в сыне Шимона, он… В общем, он возжелал малолетней дочери этого уруса, она стала сопротивляться и кричать, а он, – купец кивнул в сторону Лемеша, – влетел в хижину с топором и огрел обухом молодого иудея, а когда вбежали охранники, то убил одного и ранил двоих. Бросил топор, только когда приволокли его жену и приставили кинжал к её глотке. Тогда его связали и избили, но жену и дочь Шимон всё равно изнасильничал и приказал прикончить…
– Где же купец из Итиля со своими людьми?
– Шимон с людьми остался там, скоро ночь, и сын его со смертельной раной…
– Так куда ты ведёшь этого несчастного на ночь глядя, уважаемый Гильян?
Хазарин вдруг понял, что слишком разоткровенничался с незнакомыми людьми, и лик его стал непроницаемым.
– Нам пора, уважаемый Хаким, у каждого свои дела, да хранит нас Всевышний! – И он собрался пришпорить коня.
Малорослый работник купцов из Семендера внезапно заголосил, даже как бы завыл почти по-волчьи, кони прянули в сторону от испуга, глаза низкорослого вращались, будто отдельно один от другого, он упал в снег и начал барахтаться в нём, потеряв шапку и обнажив наполовину седую голову. Хазары оторопели от неожиданности.
– Ахмаг, акыл. Дурак, ненормальный, – бросил спокойно Хаким, – но работник хороший, и главное, много платить не надо, – с холодным прищуром улыбнулся он.
– Ахмаг, акымаг, фереб, акыл… – затараторил на разных говорах народов степи слово «дурак» «ненормальный» работник и вдруг, вскочив, побежал к привязанному за сани на длинной верви пленнику.
– Эй, ты, Ахмаг, не подходи к урусу, он тебя убить может! – крикнул один из охранников.
– Он всё равно не слышит тебя, глухой почти, – подал голос молодой семендерец, – урус его всегда жалел и хорошо кормил, он это помнит.
Низкорослый работник меж тем обнял уруса и стал дышать на его закоченевшие, пережатые верёвками руки, а потом снял свой рваный тулупчик и накинул на плечи несчастного огнищанина.
– Продай мне человека из землянки, уважаемый Гильян, я тебе хорошо заплачу, – неожиданно предложил Хаким. – Вот, посмотри, этого хватит? – Он подъехал к хазарину поближе и протянул кошель.
Тот по привычке протянул руку, чтобы взвесить в руке деньги, и в следующий миг оказался развёрнутым в седле с острым кинжалом у горла.
– Скажи своим охранникам, чтобы не двигались, иначе мне придётся отделить твою голову от туловища, – грозно произнёс «Хаким», а его сын уже приближался ко второму купцу, пребывавшему в некоторой растерянности.
Охранники привычно схватились за клинки.
– Стойте на месте, иначе он меня зарежет, стойте, идиоты! – завопил хазарин срывающимся голосом, ощущая холодное лезвие смерти у своего горла.
Сзади послышался предсмертный хрип, и двое охранников, обернувшись, увидели сползающее тело третьего, подле которого с окровавленным ножом стоял с трудом удерживающийся на ногах Лемеш, руки его были свободны. А рядом с мордой лошади, запряжённой в сани, держа в руках два метательных клинка и глядя на озадаченных охранников очень осмысленным и внимательным взглядом, в позе кошки, готовой к прыжку, стоял недавний «ахмаг». Купец из Булгара, отчаянно вскрикнув, неожиданно пришпорил своего коня и помчался к лесу. Ерофеич сорвался следом. Один из охранников решил сделать то же самое, но метательный нож Скомороха вонзился в его спину, и воин вылетел из седла на снег в нескольких саженях от места схватки. Оставшийся в одиночестве пожилой осанистый охранник хазарского купца, понимая, что следующий клинок «ахмага» в любой миг поразит его грудь или шею, стал быстро говорить, что он не бил и не убивал урусов, что это всё охранники иудейского купца. По команде он бросил в снег свой клинок, который почти на лету перехватил бывший «глухой сумасшедший», не сводивший с побледневшего охранника своего внимательного взгляда. Следом он поднял и пояс охранника с висевшим на нём кинжалом. Когда же стоявший с окровавленным ножом на санях огнищанин с остановившимся взглядом двинулся в его сторону, хазарин поднял руки и стал умолять не убивать его, потому что у него большая семья, а он только охранник, простой охранник… Крепкая вервь, которой недавно был связан по рукам огнищанин, стянула запястья купца и его слуги.
Ерофеич с шубой бежавшего купца подскочил со стороны леса.
– Вот, брат Лемеш, надевай хазарскую шубу, а то замёрзнешь, – заботливо подал он добротную шубу огнищанину.
– Будь она проклята, их одежда, вместе с ними, я сейчас мороза не чувствую, они ведь мою жену и дочку… – глядя на поверженного хазарина немигающими очами, твердил тот разбитыми устами. – Меня били, и вот этот, – огнищанин кивнул на здорового хазарина, лежащего на окровавленном снегу, – особенно старался.
– Куда это они тебя потащили под вечер, могли ведь там прикончить? – спросил Ерофей-старший, проверяя, надёжно ли связаны руки у хазар.
– Это я их потащил, знаю ведь, что жидовин за деньгами на край света побежит. Он жену мою с дочуркой на куски хотел порезать и волкам выбросить, я просить стал, чтоб оставил похоронить. Сказал, что мне одному ведомо, куда два лета тому купец из Итиля после нападения на его торговый караван каких-то бродников спрятал своё злато и всё самое дорогое. Вот меня и потащили, чтобы показал место.
– А для чего это? – спросил Ерофеич.
– Для того чтобы завести их к крутояру, сейчас снегом дороги напрочь позанесло, я бы их вывел аккурат там, где яр особенно глубок и обрывист, хоть кто-то из сих убивцев шею б свернул.
– Так ты к саням привязан был, значит, вместе с ними смерть принять мог? – снова спросил молодой изведыватель.
Огнищанин равнодушно промолчал.
– Сколько их на твоём подворье сейчас?
– Точно не ведаю, с десяток будет, у них лепше спроси, – устало кивнул огнищанин на пленённых хазар.
– Так и нас теперь четверо, справимся, – криво усмехнулся Скоморох, – негоже прощать хазарам кровь русскую.
– Да ещё на своей земле Киевской, – взволнованно добавил Ерофеич.
– За подмогой лучше сходить, – всё тем же усталым голосом молвил огнищанин.
– Куда же сходить, тут вокруг никакого жилья, кроме твоей землянки, нету. – Ерофей-старший глянул на опухший лик Лемеша, а потом, повернувшись к Скомороху, шепнул с состраданием в голосе: – Похоже, Лемешу мнится, от побоев и горя Явь мешается с Навью, досталось-то ему крепко, как только жив остался, что твой лён после трёпки.
– Не мнится мне, – с трудом приоткрыв один глаз, второй уже напрочь заплыл, молвил огнищанин, – к Бересту поедем.
– Куда это? – спросил озадаченно Скоморох.
– Туда, – махнул рукой в сторону леса избитый огнищанин, садясь в свои сани и беря в руки вожжи.
– Добре, – молвил Скоморох, – а ты, Ерофей, по дороге поспрошай купца с охоронцем, сколько их всего на подворье у Лемеша, чем вооружены и прочее.
Гуськом, прихватив ещё и хазарских коней, изведыватели повернули к лесу вслед за санями.
– А кто сей Берест и станет ли он нам помогать? – полюбопытствовал Скоморох после того, как всё, что нужно, они с Ерофеем выспросили у полонников.
– Он людей лечит, детей учит, а ещё он воин, потому станет, – кратко ответил огнищанин, продолжая вглядываться одним оком в только ему ведомые приметы, по которым он отыскивал дорогу в лесу.
Наконец вдалеке послышался собачий лай, а ещё через несколько поворотов узкой просеки показался бревенчатый дом, хозяйственные постройки и банька подле замёрзшего лесного озерца. На краю поляны, освещённой холодным светом зимней луны, в том месте, куда выходила узкая просека, стоял муж средних лет в обычной рубахе и портах с поясом, на котором виднелась рукоять ножа в ножнах из лосиной кожи. На ногах валенки, на плечи накинута овчинная безрукавка. Из-под шапки виднелись длинные волосы. Мороз стал к ночи крепче, и полозья саней скрипели по снегу. Едва они приблизились, два больших лохматых пса у ног хозяина, похожие на волков, зарычали, вздыбив шерсть на загривке, но человек сурово им что-то сказал, и они замолчали, косясь на приезжих.
– Здрав будь, Берест, – осипшим от мороза голосом, с трудом шевеля разбитыми устами, молвил огнищанин.
– Гляжу тебе, брат Лемеш, здравие как раз не помешает, – взглянув на опухший и совершенно синий в свете почти полной луны лик собеседника, ответил Берест и быстрым цепким взором окинул всех прибывших. – Кто ж это так над тобой постарался? А ну-ка, пошли, я погляжу, целы ли твои косточки и чрево после такой «заботы».
– Хазары с жидовинами постарались, – превозмогая то и дело накатывающую слабость, ответил огнищанин.
– Которые же из них, те, что за санями, как запасные кони бегут, или те, что на конях сидят? – Берест взглядом показал на сидящих верхом Ерофея и Ерофеича, которые выглядели самыми настоящими хазарами.
– Нет, те у меня в землянке сейчас. Всего их там… – Он повернулся к Скомороху.
– Двенадцать, – подсказал быстрый изведыватель.
– Они жену мою и дочку убили… – прошептал Лемеш, глядя перед собой.
– Пошли-ка в баньку, пока будете рассказывать, я тебя погляжу и раны мазями умащу. Хорь, зажги огонь, – молвил, как бы ни к кому не обращаясь, Берест.
От одной из толстых сосен, что росли тут же у края поляны, отделилась тень и молча двинулась к замёрзшему озерцу по кромке леса и лунного света.
– А вы, братья хазары, этих-то развяжите, а то руки отморозят, они нам ещё пригодятся.
– А не сбегут? – с сомнением молвил Ерофеич, снимая путы с рук купца и его охоронца.
– Они под присмотром моих собачек от саней и шага не сделают. Стерегите гостей! – приказал он своим псам, и те послушно уселись подле.
– Так, говоришь, Шимон ждёт этого самого Гильяна с кладом большим? Значит, до утра никуда не денется, – рассудительно молвил Берест, после того как осмотрел и умастил мазями избитое тело Лемеша, потом напоил его каким-то отваром. – Собирайся, Хорь, едем, Шимона порадуем, негоже человека без обещанного оставлять.
Ещё не начало сереть, когда перед двумя стражниками, стоящими у ворот подворья Лемеша, возникли из темноты силуэты саней и нескольких конных.
– Эй, кто там? – тревожно окликнул один из охранников.
– Ты что, не узнал меня, это я, твой хозяин, заснул, лентяй, вместо того чтобы охранять добро? – сердито заговорил ехавший впереди.
Верховые расступились, давая дорогу саням, на которых громоздилась какая-то поклажа. Охранник хазарского купца, что правил санями, громко позвал открывших ворота.
– А посмотрите, что мы привезли из тайника, который нам показал урус!
Любопытные охранники сдёрнули с поклажи полог из грубой парусины. Тонкий ромейский клевец для пробивания кольчуги и короткая сулица, точно вскинутые лежащими под пологом Берестом и его молодым худощавым учеником Хорем, пронзили одного и другого почти мгновенно.
Оба хазарских воина рухнули, окропив снег кровью. Ехавшие сзади саней всадники, поравнявшись с воротами, спешились. Сидевший сзади хазарского купца и державший под шубой нож у его сердца, Скоморох столь стремительно слетел с коня и так резво потянул за вервь, которой по-прежнему были связаны руки хазарина, что тот не успел слезть, а почти кулём свалился в снег. Скоморох ловко набросил петлю из второго конца верви на поперечину саней и велел сидящему рядом со связанным охранником Лемешу:
– Стереги своих должников, если дёрнутся, рази насмерть. Мы живо!
Берест с Хорем и Ерофей с сыном неслышно подкрались к землянке и стали по двое с каждой стороны, держа ножи наготове. Дверь неожиданно отворилась, и заспанный хазарин, вышедший, по всему, «до ветру», оторопело глянул на незнакомцев… Удар рукояти ножа в челюсть погасил его сознание, а русы беззвучно устремились внутрь, двигаясь вдоль стен при жалком освещении нескольких блеклых масляных ламп.
Шимон всю ночь просидел над любимым сыном, но тот, не приходя в сознание, к утру скончался, и теперь отец, что-то бормоча в глубоком горе, раскачивался вперёд и назад над его бездыханным телом. Он не успел ничего толком сообразить, когда его схватили за ворот и поволокли по земляному полу, кое-где устланному грубыми подстилками. Утренний мороз, будто колючей рукавицей, мазнул по лицу, а потом противно шмыгнул под одежду, когда чья-то сильная рука швырнула его головой в снег, а незнакомый голос произнёс на языке урусов:
– Вот, брат Лемеш, твой главный должник.
Когда испуганный и растерянный купец поднял голову, то страх пострашнее мороза сковал сердце. Перед ним стоял, глядя одним подбитым оком, тот самый огнищанин, который убил его любимого сына Исраэля. Теперь этот полуживой урус вместе с подмогой пришёл за ним. Шимон снова уткнулся головой в снег и запричитал, заголосил, умоляя и обещая всё золото и деньги, весь товар и всё, что у него есть, в уплату за свою жизнь.
– Только не убивай, не убивай! – кричал он тонким голосом.
Едва держащийся на ногах Лемеш перевёл взгляд на труп своего пса, потом на распростёртый далее труп жены в изорванной одежде и скрюченное тельце дочери. И заговорил не то с самим собой, не то с распростёртым у ног купцом:
– Что ж за народ вы такой, что всё меряете деньгами да златом и кладёте за него головы свои и чужие, а по-человечьи жить не хотите… Наверное, ведь и среди вас есть люди, а не только кошели для денег с руками и ногами, которые мнят, что им всё дозволено, должны же быть и среди вас люди… – Огнищанин помолчал, потом собрался с силами, встал с саней и тихо молвил: – Вставай, пошли, здесь и без того смертей много. – И повёл оглушённого страхом Шимона в поле.
Когда Лемеш вернулся, пленные хазары, купец и его работник, выносили из землянки трупы своих собратьев, укладывая их за изгородью в снег. Последним положили молодого Исраэля. Огнищанин поднял на дворе труп своей дочери, прижал к себе и наконец заплакал, потом понёс в землянку, переодел в чистое и уложил на её детское ложе. Труп жены ему помогли внести Хорь и Ерофеич. Молодые воины, постояв подле огнищанина, вышли, оставив его прощаться с семьёй. Когда ожидание затянулось и Скоморох направился к двери, послышались неровные шаги и вышел огнищанин с зажжённым факелом в руке. Он поднёс его к углу крыши, и сухой от мороза камыш, которым была крыта землянка, полыхнул быстро и жарко. Силы огнищанина были на исходе, и он передал факел Бересту.
– Велес, отец наш всеблагой, проводник при рождении и смерти, прими чистые души рода Лемешей в чертоги своего небесного Ирия, да будут они счастливы в твоём мире до следующего прихода в мир Яви! – Воин-волхв обошёл землянку и поджёг оставшиеся три угла крыши. Поле этого открыл дверь, провёл факелом у притолоки и, произнеся напоследок: – Доброго пути! – бросил факел внутрь землянки на кипу сухой соломы.
Огнебог мигом охватил солому, взметнув жаркий язык до брёвен перекрытия. Берест закрыл дверь и стал вместе со всеми в отдалении, глядя на огонь. Оба оставшихся в живых хазарина тоже глядели на это странное действо урусов.
После того как засыпали землёй, разогретой пожарищем землянки, остаток пепелища, изведыватели продолжили путь в Киев, только теперь вчетвером – Берест тоже отправился с ними, да на хазарском возу с товаром ехали два полонённых хазарина. Своего потворника Хоря он оставил приглядывать за вконец ослабевшим от побоев и горя Лемешем, его двумя коровами и конями, оставшимися от перебитых хазар.
– Скажи, Берест, отчего ты решил ехать с нами в Киев? – спросил Скоморох, когда они двигались сзади воза, на котором сидели саркельский купец и его охоронец.
Ерофей с сыном ехали впереди, зорко посматривая вперёд и по сторонам.
– Всё просто в жизни, только люди привыкли её усложнять, – как бы издалека начал Берест. – Я из верви Семаргловой, это моё служение Роду единому, у каждого оно своё, у меня вот такое.
– Семаргл – защитник человеческого очага, оттого ты и поспешил с нами на помощь Лемешу, – отметил Скоморох. – Только в Киев-то зачем?
– Не усложняй простого, брат, ты сам только что всё объяснил. Род Лемеша – часть Рода единого, и коль постигла его беда, знать, угроза возникла многим родам русским. Оттого чую, что пригожусь на сей стезе. Слухи давно идут, что Визанщина перестала платить Киеву дань, а князь Ольг, мыслю, не из тех, кто спускает подобное оскорбление без последствий. – Последние слова Берест произнёс на греческом.
– Откуда такой чистый хорсуньский выговор? – подивился низкорослый изведыватель.
– Я в Хорсуне как раз свой греческий и добывал, град добре знаю, – ответствовал своим ровным негромким голосом Берест.
– А хазарский?.. Ты вчера с полонниками говорил на сём языке не хуже их самих? – снова испытующе прищурил очи его быстрый собеседник.
– С хазарским совсем просто, мальчишкой ещё в работниках у них ходил в Киеве да в Итиле ихнем бывал.
– А ещё какие языцы тебе знакомы? – уже с неприкрытым интересом обернулся к собеседнику изведыватель.
– Свейский, франкский, армянский, арамейский, ещё с пяток других, мне языки легко даются.
– Погоди, почему арамейский и армянский? – изумился ещё более Скоморох.
– Хазарский в Итиле – это язык черни, а верхушка у них жидовская, потому одного хазарского мало. В Константинополе, напротив, верхушка армянская, а народ речёт на жуткой смеси разных языков, хотя основной как бы греческий.
– Ну силён, брат, так ты, наверное, и Византий, который теперь Константинополис, тоже знаешь?
– Знаю, летом в термах массажи, которые они страсть как любят, делал.
– Ты вот так первому встречному о себе рассказываешь…
– Я знаю, кому рассказываю, и знаю зачем.
– Откуда? – подозрительно вскинул бровь низкорослый.
– Трудно спутать лису с котом, а енота с кабаном, брат Скоморох.
Оба посмотрели друг на друга и рассмеялись.
Кони шли ходко, ловя широкими чувствительными ноздрями морозный воздух и исторгая из них струйки белого пара. Недавно выпавший снег, белый и пушистый, ещё неукатанный и нехоженый, искристый, будто россыпь драгоценных камней, тёплым пологом заботливо укрыл изрядно промёрзшую за непривычно долгую и холодную осень землю. Дышалось легко, кони так и рвались перейти с шага на рысь. Ольг перестал сдерживать своего серого в яблоках коня, и тот рванул по свежему снегу, взбивая его копытами в белую пыль. Так и влетел князь со своими охоронцами и стременным в предупредительно раскрытые дежурными воинами ворота Ратного стана. Оставив провожатых подле темницкого бревенчатого домика, князь двинулся вниз к Почайне, где к частоколу прижался дом изведывателей, стоявший в самом дальнем закоулке Ратного стана, у поросшего ивняком берега.
Первым у коновязи Ольга встретил Молчун. Поприветствовав князя, он принял поводья его коня и сообщил, что остальные в доме.
– Ерофеи со Скоморохом вернулись? – спросил Ольг.
– Так, княже! – заулыбался Молчун. – Вернулись в целости и сохранности, да ещё с двумя полонниками хазарскими!
Едва войдя в светёлку, щедро освещённую отражёнными от необычайно белого снега солнечными лучами, проникающими через забранные византийским стеклом оконца, кроме своих изведывателей, князь сразу же приметил незнакомца. Все встали, приветствуя князя. Ольг радостно обнял вернувшихся. А когда вновь расселись, Молчун указал на новичка:
– Вот, княже, человек, который точно нам будет полезен в грядущем походе. Берестом его зовут, он местный, добре речёт по-гречески, и не только, в граде Константина бывал не раз с купеческими караванами, знает их манеры и повадки.
– Я, княже, сих ромеев добре знаю, потому мне ведомо, отчего их посольство Киев покинуло, средь них был повар, которому я спину правил.
Ольг внимательней поглядел на незнакомца.
Берест был росту среднего, ни широкими раменами, ни литыми кулаками не отличался, но слеплен был как степной пардус или лесная рысь – ничего лишнего. И движения его были такие же точные, мягкие, как у дикой кошки. Длинные волосы, как у многих рукомысленников в Киеве, схвачены берестяным очельем. Подбородок по-воински обрит. На груди медный знак с изображением Семаргла. Лет ему на глаз было около сорока.
– Отчего же, по-твоему, они дань не платят и посольство умыкнули своё? – спросил князь.
– Оттого, что мыслят они не так, как мы, всё златом меряют и самой большой силой его почитают.
– То мне добре ведомо, – кивнул Ольг, – но при чём дань и посольство?
– А при том, княже, что прознали они, что ты угров воевать не стал и щедрого откупного им дал, чтобы они мирно через земли твои на заход прошли. Так вот, по мыслям ромеев, ты дважды слаб. Во-первых, воевать не стал, а во-вторых, золото, а значит, силу – в их разумении главную – истратил. А слабым Империя не платит, закон у них таков. Вот и уразумел я, что нет у Киева другого пути, как доказать свою силу, а раз так, то и мне в том участвовать надлежит, коли дозволишь, конечно.
– Мы со Скоморохом проверили, – вставил Ерофей-старший, – ножи метает, вервью или ремнём сыромятным на лету человека вяжет, а уж в схватке ножевой или рукопашной лепше с ним не сходиться, он сие с хазарами показал!
– Я знахарь и воин, княже, – негромко добавил Берест. – Руду могу заговаривать, хребет ладить, да много чего ещё. В Царьграде именитым византийцам в термах спины правил, – они-то сено не косят, кули с зерном не таскают, в походы воинские не ходят, а чрева сытной едой отягощают, оттого телесами ослаблены и почти сплошь страдают от болей в пояснице. Где уж тут до разумения, что душа и тело едины, в Яви пребывая, а они даже по вере своей их всё время разделить норовят…
– Значит, сие умение тебе по Роду передано?
– Как сказать, искусность любую, а в том числе и изведывательскую, нельзя передать, как одежду или меч, тут внутри сродственная дрожь должна быть, понимание сходного предназначения. Как, скажем, у деревьев, каждое из которых для своего дела лучше подходит. Из одного лепше дом строить, другое для стола или лавки годится, из третьего резьба мягче режется, а четвёртое для судна речного или морского наиболее пригодно. Так и люди, княже, каждый к своему делу лепше других приспособлен. Меня, скажем, прабабка обучала, а я вот теперь с помощником сей премудростью стараюсь делиться, остальные в семье к тому склонности не имеют. Нельзя против наития божеского идти, оттого вред случиться может…
