Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 80 (всего у книги 331 страниц)
– А кто из отцов не обижает сыновей, великий хан? И я обижал. Но невольно, без расчёта и зла.
«К чему он ведёт беседу? К чему?» – лихорадочно соображал Сбыслав, старательно переводя.
– Тем, что властью до сей поры не поделился?
– Н-нет, – подумав, но все же не очень уверенно сказал князь. – Власть только сперва для себя, а потом – для сынов.
– И ты готов отдать её сыновьям?
– Вживе – нет, – сурово ответил Ярослав.
– Значит, все-таки ради своей власти в Каракорум поедешь? – со странной медлительностью улыбнулся Бату. – Ярлык на великое княжение там теперь выдают, князь Ярослав. Путь долог и труден, хватит ли сил?
– У нас иначе нельзя, великий хан. Держать власть – значит уделы держать. Отдашь её – тут же уделы перегрызутся. Не-ет, на Руси власть вживе не отдают.
– Даже Александру Невскому?
«Вот оно, главное…» Сердце Сбыслава ёкнуло, но голос не дрогнул.
– Даже ему для его же блага, – вздохнул великий князь. – Сейчас он – за моей спиной.
– А так – за моей будет, – неожиданно резко сказал Бату.
Ярослав смешался, улыбнулся неуверенно, развёл руками:
– Не гневайся, великий хан, но… не управишься ты с уделами, всяк в свою сторону тянуть станет. Такая замятия начнётся…
– Значит, только после смерти с властью расстанешься, князь Ярослав? Не раньше?
– Раньше никак невозможно, великий хан… Ярослав замолчал, пытаясь поймать взгляд Бату-хана, и – не поймал. Не мог поймать, потому что Бату в упор смотрел на Сбыслава.
– Ты поедешь вместе с моим братом Орду, – сказал Бату-хан, не обратив никакого внимания на бормотание князя. – Он будет представлять меня в Каракоруме. Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович…
6
Заключительную фразу беседы Сбыслав перевёл без обращения. Это было просто, потому что Бату немыслимо искажал русские имена то ли сознательно, то ли из-за трудностей их произношения, а князь настолько был погружён в собственные мысли, что не обратил на это никакого внимания. Последние рассуждения хана о власти повергли великого князя в смятение, поскольку понять их истинный смысл он никак не мог. Что в них содержалось: собственные невесёлые мысли самого Бату, намёк ему, Ярославу, что настала пора подумать о добровольной передаче власти, или угроза отобрать её своим повелением, если великий князь не пожелает понять намёка? Последнее соображение казалось ему предпочтительным, и Ярослав, потерзав-шись, спросил об этом Сбыслава.
– Не думай об этом, великий князь, – успокоил его Сбыслав. – Бату ссориться с Каракорумом не станет.
А сам думал, что Золотая Орда уже поссорилась с империей и что в словах Бату – скорее предупреждение, чем угроза. Предупреждение, что любая оплошность там, в Каракоруме, здесь будет стоить Ярославу великого княжения, несмотря на ярлык самого Гуюка. С этой целью был упомянут и Александр Невский как вероятный преемник: именно это казалось главным и именно это – настораживало. Уж слишком прямолинейной была эта догадка, а прямолинейность никогда не числилась в арсенале монгольской придворной дипломатии.
«На Руси власть вживе не отдают», – вдруг вспомнились Сбыславу дважды повторенные слова Ярослава. И сразу же другое всплыло в памяти: разговор с Чогдаром. «Гуюк пошлёт убийц к Невскому, как только заручится поддержкой Ярослава», – сказал тогда главный советник Бату.
Чогдар – главный советник. Главный, значит, у Бату-хана нет от него секретов.
Кое– как, сославшись на необходимость встречи с Неврюем (другого имени просто не пришло в голову), Сбыслав уговорил Ярослава отпустить его тотчас же. Бросился искать Чогдара, но -не нашёл. Решил ждать подле ханского дворца, и тут на него наткнулся Кирдяш.
– Повезло мне, боярин. Я как раз за тобой иду, Орду разрешил юрту осмотреть. Заодно и с главным подарком познакомлю: ехать-то нам – стремя в стремя.
– Я Чогдара жду.
– Он – у хана вместе с Орду, там – длинный разговор. Пойдём, не пожалеешь. Да и случай такой второй раз может не представиться.
Идти с есаулом Сбыславу не хотелось, но возвращаться к Ярославу не хотелось больше: беседа с Бату все ещё звучала в его ушах. Со вздохом согласился, а потом… Потом пришлось часто вспоминать об этом согласии.
Нарядная, хорошо утеплённая юрта стояла на огромной платформе, опиравшейся на множество больших деревянных катков. Рядом достраивалась вторая такая же платформа, и поэтому юрты на ней ещё не было.
– Через всю степь поволокут, аж до Каракорума, – пояснил Кирдяш. – По тридцать шесть пар волов в каждую. То-то скрипу будет: дёгтя татары не признают.
– Для хана Орду?
– Орду – воин, его в юрту не заманишь. В этой главный подарок для хана Гуюка поедет, а во второй – её служанки.
– Кого – её?
– Подарка. Погоди здесь, мне велено ей юрту показать.
Кирдяш тут же исчез, и Сбыславу сразу стало неуютно. Он был в богатой одежде (одевался ведь с особым тщанием!), с Неврюевым даром на поясе, а вокруг сновали славянские плотники да мрачные половецкие рабы. Деваться было некуда, и он вошёл в юрту.
Юрта, затянутая изнутри красным (татары особенно любили этот цвет) китайским шёлком, выглядела подготовленной для показа будущей хозяйке: в центре располагался аккуратный очаг, вокруг него лежали ковры и многочисленные подушки, а часть жилого круга была огорожена шёлковым занавесом. Сбыслав сел у занавеса и приготовился ждать.
День начался загадочно, и это его тревожило. Последние слова Бату адресовались ему, но сказаны были так, чтобы их и слышал, и запомнил Ярослав: «Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович». Мудрые советы хана Орду, над которым добродушно подсмеивались все старшие офицеры? Для чего сказал эту фразу Бату? Фразу, в которой явно не сходились концы с концами… Для него? Вряд ли. Значит, для великого князя. Зачем?… Какие советы вложат в голову туповатого, но старательно исполнительного Орду перед выездом в Каракорум?…
Привычный перестук топоров за стеной роскошной юрты внезапно перекрылся какими-то иными звуками, но Сбыслав уже настолько погрузился в размышления, что ни к чему не прислушивался. И очнулся от насмешливого возгласа:
– О, ясновельможный пан! Да простит он глупую девицу, что вторглась в его мысли без разрешения.
У входа стояла Гражина во всем великолепии красоты и наряда. Сбыслав тотчас же вскочил, поклонился и поспешно сказал, что разрешения должен был бы испросить он…
– Ясновельможный пан тоже подарок?
– Это боярин великого князя Ярослава Сбы… Федор Ярунович, – пояснил вошедший следом Кирдяш, вновь споткнувшись на имени.
– О, какое разочарование, ясновельможный пан, – Гражина улыбалась самой обворожительной из всех своих улыбок – Два подарка в одни руки могли бы следовать в одной коробке.
– Эту тигрицу зовут Гражиной, – пояснил Кирдяш. – Будь осторожен, боярин, её когти изодрали не одно мужское сердце.
– Какое прекрасное имя, – скованно улыбнулся Сбыслав.
– Ясновельможный пан находит его прекрасным? Я польщена и смущена одновременно. В таких словах всегда есть надежда, без которой не прожить бедной сироте, особенно когда её везут все дальше и дальше от руин отчего дома. Чего ты стоишь за моей спиной, есаул? Вели подать венгерского.
– А что скажет Орду?
– Ты больше думай о том, что скажу ему я. Кирдяш недовольно хмыкнул, но вышел из юрты.
Молодые люди остались одни, и наступило молчание.
– Как я сегодня счастлива, – тихо сказала Гражи-на и вздохнула. – Встретить вас в этом желтолицем аду, пан Сбыслав…
– Сбыслав?…
– Таково настоящее имя ясновельможного пана, не так ли?
– Имя – для Руси. Для желтолицего ада я – Федор.
– Я догадалась. Но позвольте мне без посторонних называть вас славянским именем. Умоляю, ясновельможный пан. Мы – два славянских цветка в безбрежном жёлтом океане…
Вошёл Кирдяш с серебряным кувшином и тремя чарками.
– Твоя старшая служанка подняла вой, – сказал он, наполняя чарки.
– Огрей её плетью, есаул.
– Так я и сделаю в следующий раз.
– Я открываю счёт счастливым дням! – Гражина подняла чарку.
– С новосельем тебя, тигрица, – усмехнулся Кирдяш.
– С нововесельем, – строго поправила Гражина. – С моим нововесельем, рыцари!
Она лихо опрокинула чарку, по-детски причмокнула, хотела что-то сказать, но не успела. Раздался рык, и в юрту ворвался Орду.
– Ты посмела принять постороннего мужчину, несчастная? – заорал он с порога. – Я посажу тебя в клетку, а его запрягу вместо вола!…
– А я расцарапаю себе лицо и скажу великому хану, что ты пытался силой овладеть подарком самому Гуюку! – гневно, с горящими глазами выкрикнула Гражина. – Не смей приходить ко мне без приглашения! На это имеет право только есаул Кирдяш и… и мой друг боярин Федор Ярунович!
И запустила серебряной чаркой в лицо старшего брата Бату. Орду легко поймал чарку, раздавил её в ладони, усмирил тем собственный гнев и неожиданно добродушно улыбнулся.
– Вот такой ты мне больше нравишься. А пить надо кумыс. Или кровь с молоком. Они дают здоровье.
Кинул на ковёр раздавленную чарку и вышел из юрты.
7
Огромный обоз, которому предстояло пересечь Великую Степь, собирался в военном лагере под охраной ханской гвардии. Сюда свозили меха из Руси и узорчатое оружие с Кавказа, трофейные рыцарские доспехи, золотые и серебряные изделия русских и европейских мастеров, посуду и драгоценности, мёд и воск, вина и сладости. Здесь все переписывалось и грузилось в повозки под бдительным оком любимой жены Бату Баракчины, матери Сартака. Когда все было готово, она же и доложила Бату, спросив лишь об одном:
– А как будут добираться до Каракорума русские умельцы?
– Пешком, – ответил Бату.
– Это очень далеко.
– Дойдут.
– Дозволь хоть несколько повозок для детей и женщин, мой синеглазый хан.
Бату улыбнулся, ласково провёл жёсткой ладонью по седеющей голове жены:
– Ты очень разумна. Распорядись.
Ему было наплевать на русских мастеров не столько из присущего монголам равнодушия к судьбам покорённых народов, сколько из-за того, что эти мастера предпочли Каракорум Сараю. Но он искренне любил свою старшую жену и порою исполнял её просьбы
Великий князь Ярослав был предупреждён, подарки будущему великому хану и правящей ханше Туракине подобраны, огромный обоз готов к путешествию по Великой Степи, но у Бату не было ощущения, что он все сделал как надо Любая незамеченная ошибка могла свести на нет всю его тонкую игру и даже подтолкнуть Гуюка к новому нашествию, и поэтому он тянул с отправкой обоза, понимая при этом, что перетягивает лук, не отпуская стрелу в полет. Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в колебаниях, если бы Чогдар не огорошил его малоприятной новостью:
– Даниил Галицкий присоединил к Волынскому княжеству галицийские земли. Кроме того, он уже дал согласие на брак своей дочери с братом Александра Невского Андреем.
– У этого Андрея большая дружина?
– Нет Но его очень любит князь Александр
– Как Бурундай мог допустить усобицу между русскими?
– Бурундай сам привёз эти известия и просит твоего дозволения доложить лично, мой хан
Бурундай доложил, что никакой драки меж волын-цами и галичанами не было и он не имел повода вмешиваться. С точки зрения Бату, это было хуже, чем усобица: русичи начали искать союзов. К этим поискам он отнёс и сообщение о сватовстве Андрея: любовь в столь высоких сферах даже не предполагалась. Бату хмуро размышлял, Чогдар и Бурундай молча ждали, что он скажет.
– Бурундай лично отвезёт моё повеление Даниилу Галицкому. Повеление должно быть письменным. И очень коротким.
– Какова его мысль, мой хан?
– Два слова: «Дай Галич». Он не поймёт и приедет ко мне. Ничего не объясняй ему, Бурундай, но напомни, что ты стоишь в двух дневных переходах.
Даниил Галицкий и в самом деле ничего не понял. Кому он должен был «дать Галич»? Когда? В какой форме и почему? Повертел грамоту в руках и спросил об этом молчаливого Бурундая.
– Повеления хана не требуют моих пояснений, князь Даниил.
– Но меня призвали на княжение сами галицкие бояре.
– Тебе придётся объяснить это самому хану Бату, князь. Иначе я спрошу об этом галицких бояр, мои ту-мены стоят в двух дневных переходах. Выбирай, но лучше подумай о подарках хану.
Даниил Галицкий счёл за благо подумать о подарках. А пока думал, пружина, закрученная им на западе, раскручивалась на востоке.
– Когда кони начинают тянуть в разные стороны, нужно обрубить постромки самой застоявшейся, – сказал Бату. – Завтра отправишь караван в Каракорум, а сегодня повелишь боярину Федору прийти ко мне.
Из этих слов следовало, что хан последние наставления Сбыславу намеревался дать с глазу на глаз. Чог-дара это обеспокоило, о чем он и сказал, передавая повеление.
– Никогда не доверяй чингисидам, Сбыслав, но всегда выполняй их повеления слово в слово. Это единственный способ выжить под их властью. Отныне тебе предстоит действовать даже без моего слабого щита. Орду вспыльчив, но добродушен и отходчив. Гуюк – лжив и злопамятен.
– Ты уже предупреждал меня об этом, Чогдар. Я знаю степные законы, не волнуйся за меня, дядька.
– Ты – сын моего покойного анды, – вздохнул Чогдар. – О ком ещё мне беспокоиться, кроме тебя?
– О князе Невском.
За Сбыславом явился сам Неврюй, что резко повышало значимость аудиенции. Придирчиво осмотрел наряд Сбыслава, улыбнулся:
– Мы не скоро увидимся с тобой, боярин.
– И увидимся ли вообще, – невесело усмехнулся Сбыслав.
– Будем надеяться. – Неврюй вдруг понизил голос. – Тебя ожидает очень важный разговор. Сужу об этом по тому, что хан лично приказал мне охранять покои, в которых будет проходить беседа.
Бату хорошо продумал предстоящий разговор, а потому начал его сразу, без длинных вступительных рассуждений, которых требовал степной этикет.
– Союз между мной и Русью предопределён самим Небом. Русь – это либо запад, либо север: либо Даниил Галицкий, либо Александр Невский. Кто из них окажется моим союзником, а кто – моим врагом, зависит только от тебя, боярин Федор.
Сбыслав молча склонил голову: время вопросов ещё не настало.
– Есть такая индийская игра: шахматы. Ты умеешь в неё играть?
Сбыслав ещё раз молчаливо поклонился.
– Мат тебе ставить не будут: конец игры невыгоден 1уюку. Но ему нельзя и проигрывать эту партию. Отсюда следует, что тебе постараются навязать вечный шах. Наполни наши чаши, боярин.
Сбыслав налил кумыс, отхлебнул после глотка старшего, как того требовал обычай, и терпеливо ждал, когда Бату опять начнёт разговор.
– Князь Ярослав играет в шахматы?
– Я много раз играл с ним и всегда с трудом проигрывал, хан Бату.
– Так я и думал, – усмехнулся Бату. – Значит, он с восторгом уцепится за выигрыш, который ему подсунет Гуюк. Но его выигрыш означает наш проигрыш. Наш. Меня и князя Невского. Как ты выйдешь из такого положения?
– Из-под вечного шаха выйти невозможно, хан Бату.
– Думай, боярин, думай сейчас, там думать будет поздно.
– Выигрыш ничто, если проигравший не сможет им воспользоваться.
– Не сможет им воспользоваться, – с удовольствием повторил Бату. – Твой конь на верном пути, боярин.
– Но вечный шах – не путь, а лишь топтание на месте.
– Из-под вечного шаха тебя выведет Орду. Он так и не научился играть в мудрые игры, но при подсказках способен передвигать фигуры.
– Я не осмелюсь подсказывать внуку великого Чингиса.
Бату молчал, прихлёбывая кумыс. Опорожнил чашу, которую тут же наполнил Сбыслав, вздохнул:
– Ему подскажет человек, который будет представлять меня без всякой огласки.
– Я буду иметь право знать его?
– Это ты, боярин. Ты будешь представлять меня для Орду в Каракоруме.
Сбыслава бросило в жар. Пока он приходил в себя, Бату достал золотую пайцзу и протянул ему.
– Благодарю за великое доверие, хан, но даже золотая пайцза – ничто для чингисидов
– Пайцза даст тебе свободу передвижения в логове змей, боярин. А чтобы ты представлял мою волю перед моим братом, нужно что-то очень простое… – Бату задумался. – Простое, очень простое, потому что сложное не удержит его голова…
– Слово? – рискнул подсказать Сбыслав.
– Слово может быть сказано кем-то случайно. А вот… Поговорка! – Бату встрепенулся. – «Ключ иссяк, бел-камень треснул». Он знает её.
– Её знают все монголы. Случайность не исключается, хан Бату.
– Если ты скажешь, что эту поговорку ему просил напомнить я, случайности не будет.
– Пожалуй, – согласился Сбыслав.
– Гуюк ни под каким видом не должен воспользоваться плодами своего выигрыша, – сказал хан и сам наполнил чаши. – Когда нет в живых выигравшего, нет и победы.
Сбыслав подавленно молчал.
– Только этим ты спасёшь Русь от второго нашествия и сохранишь жизнь Александру Невскому, – почти торжественно сказал Бату. – Подними свою чашу, боярин. Мы выпьем за твой подвиг во имя твоей родины и наших народов. Да будет!…
– Да будет… – глухо откликнулся Сбыслав.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
1
Никогда ещё не было у Сбыслава такой мучительной, бессонной ночи. Не потому, что волновался перед отъездом в Великую Степь: по молодости его манило в неизвестность, в путешествия, в новые страны, к новым народам. И даже не потому, что конец путешествия означал начало большой и очень сложной игры, в которой ему ни в коем случае нельзя было проигрывать Нет, он не мог уснуть потому, что волею могущественного хана стал не просто единственным ферзём на шахматной доске хитро задуманной партии, но одновременно и единственным игроком, знающим заранее, какой именно ход должен сделать противник. Он сейчас не думал ни о Руси, ни о Золотой Орде, ни даже об Александре Невском, которого искренне любил и почитал, – мысли его заняты были только собственным всемогуществом Он ощущал его физически – до ломоты плеч, до головокружения, до сладкой тянущей боли в сердце, ведь под его дудку обязаны были сплясать самые гордые и заносчивые чингисиды. И это недоброе чувство настолько заполняло его душу, что в ней уже не оказалось места сожалению И ни на мгновение не возникало мысли о той страшной цене, которую предстояло ему заплатить за торжество собственного тщеславия.
Нет, неверно, неверно: вначале она шевельнулась, эта мысль, такая мелкая, жалкая и ничтожная по сравнению с грандиозной задачей, поставленной самим Всемогущим Небом перед ним, вчерашним сиротой, подпаском у бродников. И шевелилась, пока на помощь не пришла простая железная логика: кто-то ведь должен уступать место завтрашнему дню. И что такое одна человеческая жизнь по сравнению с судьбами двух народов?…
Однако Бату никогда не стал бы великим ханом, если бы шёл к цели одной тропой. В то время когда он намёками давал понять Сбыславу, что тот должен делать, Чогдар прямым солдатским языком отдавал приказ есаулу Кирдяшу:
– Следи за боярином Фёдором, помогай ему, ни во что не вмешивайся и все запоминай. Когда настанет время расспросов, все без утайки выложишь Бату. Все. Ты понял?
– Значит, не выгораживать Сбыслава, а… топить?
– Докажи, что не случайно вчерашний смерд князя Ярослава стал есаулом хана Орду.
Кирдяш криво усмехнулся, помотав головой:
– Не по-нашему это.
– Что именно?
– Своих предавать.
– Насчёт своих ты вовремя мне напомнил, есаул. Ты поставил своим родным дома, купил им скотину и коней, и это очень правильно. Они хорошо устроились, я навещал их.
– Ты хочешь сказать, советник…
– Я уже сказал, Кирдяш, – сухо ответил Чогдар. – Дома легко горят, а чужих бродники охотно продают в рабство Не вернись к разбитому корыту, как говорят славяне.
– Я сделаю все, как ты велел, – сквозь зубы процедил Кирдяш.
– И с голов твоих родных не упадёт ни один волосок. От Бату ты получишь чин, который тебе и не снился, а от меня – калиту с золотом в приданое твоим сёстрам. Ступай и все исполни.
Ах, как невыносимо скрипели оси у огромных платформ с юртами и десятков арб и повозок! Как стонали волы, как ревели верблюды и как весело ржали кони, почуяв дорогу…
Великий князь Ярослав тоже ехал в юрте, установленной на платформе: так распорядился Бату, учитывая возраст и высокое положение путешественника. Но собственный верховой конь Ярослава всегда был под рукой, и князь при желании мог отвести душу в привычном седле. И это скрашивало бесконечно однообразное, нудное скрипящее путешествие через всю Монгольскую империю.
Да и Сбыслав постоянно находился рядом. Правда, он несколько изменился со времени той незабываемой дороги в Золотую Орду, когда они вдвоём уезжали вперёд и вели бесконечные добрые беседы: стал суше и строже, мало улыбался, ещё реже – шутил, и вертикальная складочка, что начала вдруг возникать на его переносье, выглядела особенно значительной, когда в ответ на просьбу Ярослава проехаться вместе вдоль всей огромной ленты каравана он строго вздыхал:
– Не могу, великий князь, ты уж прости. Я должен находиться при хане Орду безотлучно.
А караван, начинаясь сторожевым дозором есаула Кирдяша и заканчиваясь стадом баранов да табунком лошадей, взятых в дорогу для прокорма, растянулся на много вёрст. Его бдительно охраняли отборные воины Кирдяша и личная почётная стража хана Орду, но приглядывать за порядком следовало, и Сбыслав, Кирдяш, а то и сам Орду два-три раза в день непременно объезжали медленно ползущую ленту от головы до хвоста и от хвоста до головы.
В этих надзорных поездках Сбыслав непременно заглядывал в нарядную юрту главного подарка. Гра-жина неизменно встречала его приветливой улыбкой, тут же приказывала служанкам удалиться, оставляя только особо доверенную Ядвигу, скорее наперсницу, нежели прислугу. Ядзя умела молчать, лгать и изворачиваться не хуже своей госпожи, была осторожна и сообразительна и прекрасно понимала, что её собственная судьба целиком зависит от расположения хозяйки.
– Ясновельможный пан стал большим начальником?
– Большим стал караван. И расстояние от него до Сарая.
Сбыслав начал говорить медленно и коротко, важно вздыхать и строго сдвигать брови на переносице. Наблюдательная хозяйка мгновенно отметила эту перемену, сделала правильный вывод, но иногда переполнявшая её злая ирония одерживала верх над выверенной осторожностью.
– Но расстояние до Каракорума будет при этом сокращаться. Каким же станет ясновельможный пан, когда мы окажемся на окраине столицы полумира?
– Я утрою свою бдительность и своё недоверие.
– Пан боится моего внезапного побега с погонщиком волов?
– Пан ничего и никого не боится. Однако дар может помутнеть от тоски, злости и несварения желудка.
– Понимаю. Твою бдительность щедро оплатили, – сухо сказала Гражина, вдруг перестав кокетничать. – О неподкупности славян мне с детства толковали во всех дворах Европы. Может быть, все дело только в цене?
Именно после этого разговора она круто изменила не только темы разговоров со Сбыславом, но и само своё поведение. До сих пор их отношения строились на дружеской иронии для всех и понимании собственных полунамёков только для самих себя. Однако хмурая важность молодого боярина отринула эту форму общения, сделав невозможным равенство юности. Это был вызов, и Гражина его приняла. У неё было своё оружие, которое, правда, следовало применять осмотрительно и – небольшими дозами.
В древнейшем искусстве обольщения Гражина имела весьма солидный опыт, несмотря на юный возраст. Для неё это была не самоцель, не способ самоутверждения, а средство выживания, которое она интуитивно постигла ещё в детстве. Понравиться означало уцелеть, получить лучшую еду, платья, сласти, место в доме, который всегда оказывался чужим. Она взрослела, а условия не менялись, и дом продолжал оставаться не гнездом, а клеткой, в которой безопаснее было жить любимым зверьком, нежели просто зверьком на продажу. К природному кокетству и обаянию добавлялся опыт, а поскольку она была достаточно умна, то опыт наиболее изощрённый и отточенный, проверенный, продуманный и действенный.
Пред таким противником Сбыслав был беззащитен. В нем жило постоянное, изматывающее по ночам желание любить, но он не знал, что это такое, поскольку ни разу не встретился с ответной влюблённостью, даже для Марфуши он оказался просто соломинкой, брошенной утопающему. Силы были далеко не равны: Гражина намеревалась штурмовать крепость, в которую ещё не прибыл гарнизон.
А степь была заснеженной, морозной, бескрайней и пугающе чужой. А колёса скрипели, волы стонали, караван тащился с черепашьим упорством и скоростью, и время остановилось
– Меня впервые продали, когда мне было пять лет. Нет, даже не продали, а выменяли на кровного жеребца. Ты не знал матери, а я росла вообще без родителей, мы оба – яблочки, закатившиеся в сухой бурьян далеко от родимого ствола…
Это была дальняя разведка боем в поисках подступов к сердцу собеседника, и если Гражина прекрасно разобралась в том, что из себя представляет Сбыслав, то молодой боярин и до сей поры видел в ней только прекрасную оболочку. А внезапное вознесение его в сферы высокой ханской политики настолько кружило голову, что вдруг возникшее внимание девушки он воспринял всего лишь как дань его личным достоинствам, оценённым самим Бату-ханом. Это ласкало самолюбие, разогревало тщеславие и глушило все прочие чувства. Даже осторожность, не забывать о которой ему настоятельно советовал Чогдар.
В первом разговоре Гражина не позволила себе ни одной слезинки. Голос её звучал тихо и печально, робкая улыбка как бы подсвечивала горесть пережитого, а редкие вздохи служили скорее демонстрацией роскошной груди, нежели боли одиночества.
– Мне было шесть лет, когда я впервые поняла, что у меня нет ни защитников, ни даже сочувствующих, что я живу в мире, в котором каждый сражается только ради себя. Помню, меня ввели в залу, в которой находились одни мужчины, и… – Гражина очень рас-считанно помолчала и столь же рассчитанно потупила глаза. – Совлекли с меня все одежды. Все, до единой. И мужские глаза рассматривали обнажённого ребёнка, как рассматривают товар…
На самом– то деле ничего подобного с нею никогда не случалось, но задача требовала сочинения, а не истины, потому что сочинение воспринимается чувствами, а любая истина -только разумом. На этом этапе требовалось включать именно чувства, и глаза Сбыслава тут же отразили их включение. «Святая простота! – подумала она. – Ну, тогда не жди пощады, заносчивый представитель хана!…» И вздохнула:
– Наверно, я говорю что-то совсем тебе неинтересное. Прикажи служанке подать вина.
– Нет-нет, рассказывай.
Он сам принёс вино и сладости, сам наполнил серебряные чарки. И от вздоха не удержался:
– Представляю, каково тебе было…
– И это – только начало, мой витязь, – загадочно сказала Гражина. – Только начало…
2
– Даниил Галицкий приближается к Сараю, мой хан, – доложил Чогдар. – С ним небольшая охрана, обоз с дарами и Бурундай.
– Он не успел подружиться с князем?
– Бурундай суров и неприветлив с детства.
– Пусть утроит свою неприветливость, – усмехнулся Бату. – Он должен довести Галицкого до раздражения, которое придётся скрывать в моем дворце.
Чогдар лично передал это повеление Бурундаю, посоветовал поселить князя Даниила в юрте на окраине Сарая и выдержать там два-три дня. Бурундай так и сделал, не без удовольствия определив Галиц-кому совсем уж бедное жильё. И ушёл, не сказав ни слова. Еды не давали, князь, его отроки и небольшая охрана питались всухомятку тем, что захватили с собой, но Даниил испытывал не раздражение, а весьма серьёзную озабоченность, не понимая, за что ему демонстрируют столь подчёркнутое невнимание.
Бурундай объявился через два дня. Вошёл в юрту с плетью в левой руке и мокрых сапогах, сказал, даже не притронувшись к лисьему малахаю:
– Следуй за мной один.
У входа в юрту ждали две монгольские лошади, на которых князь Даниил и Бурундай добрались до ханского дворца. Здесь знаменитый тёмник велел спешиться, сдать меч охране на входе и ожидать. Сам полководец тут же скрылся во дворце, но ждать князю пришлось недолго. Тот же Бурундай вскоре попросил идти за ним.
Князь Даниил шёл следом за на редкость неприветливым тёмником, высоко задирая ноги во всех дверных проёмах, хотя никаких порогов там не было. Только перед входом в тронную залу оказалась натянутая верёвка, через которую Галицкий благополучно перебрался, увидел восседавшего на троне хана и тут же преклонил колена.
– Приблизься, князь Даниил Галицкий, – сказал Чогдар, исполнявший на этой встрече обязанности толмача.
Галицкий выпрямился, прошёл к трону, ещё раз низко поклонился и, как того требовали монгольские обычаи, уставился на хана, стараясь не моргать.
– Ты привёз мне Галич? – мягко спросил Бату, выждав некоторое время просто для важности.
– Я привёз тебе свою покорность, великий хан.
– Это разумно: покорность важнее городов, которые я могу взять сам. Король Венгрии отказался сдать мне свою столицу, а я все равно сижу на его троне. Ты узнаешь его трон, князь Галицкий?
Подтверждение означало, что князь Даниил бывал на приёмах у венгерского короля, отрицание могло вызвать сомнения в его правдивости, но Галицкий соображал быстро:
– Твоё могущество попирает троны государей, великий хан.
– Такой ответ требует заздравной чаши, – усмехнулся Бату. – Он понравился мне, и поэтому я позволяю тебе пить венгерское вино из венгерского серебра, князь Галицкий. И вспоминать о Венгрии, в которую ты так любишь от меня бегать.
Князь Даниил насторожился, соображая, чего больше в словах хана: добродушной иронии или скрытой угрозы. Но владыка степей улыбался вполне благосклонно, и Галицкий предпочёл на время забыть о скрытой угрозе.
Наконец– таки появилось вино, и Даниил сделал глоток с видимым облегчением. Дикарский напиток из немытых чаш вызывал в нем неодолимое отвращение, да и Церковь всегда решительно выступала против богопротивного кумыса. Чогдар подметил это, подумав, что Галицкий совершает сейчас пусть мелкую, но незабываемую ошибку.
А Бату стал ещё ласковее. Тут же пожаловал Галиц-кому доброе звание «мирника», приняв тем самым его земли под свою защиту, вежливо расспрашивал о здоровье, о семье.
– До нас дошёл слух о твоей семейной радости, князь Галицкий. Так ли это, или степь, как всегда, переполнена злыми ветрами да сладкими слухами?
– Если великий хан имеет в виду сватовство князя Андрея Владимирского, то я пока не дал дочери своего благословения, – осторожно сказал Галицкий.
– Что же удерживает тебя от родства со столь сильными русскими князьями?
– Я ещё не видел жениха, великий хан.
– Тогда сделай крюк на обратном пути, чтобы поглядеть на него
– Я непременно воспользуюсь твоим советом, великий хан. Однако мне бы хотелось… – Даниил спохватился. – Я позволю себе просьбу, великий хан.
– Любопытно было бы узнать, чего желает столь знаменитый князь, известный даже, как мы слышали, во французском городе Лионе.
«Он знает все о Лионском соборе! – со страхом подумал Галицкий. – Он просто ждёт моего подтверждения» И сказал, поклонившись:
– Бояре города Галича добровольно пригласили меня на княжение, великий хан. Однако без твоего соизволения я не смею принять эти земли под свою руку.
