Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 179 (всего у книги 331 страниц)

Долго вычитывал старый воин стоявшим перед ним отрокам не совсем понятные им наставления. Когда же почувствовал, что «стружку» бездумной мальчишеской страсти быть непременно первым, он уже снял в нужном количестве, то, кинув лукавый взгляд на повинные головы «бойцов», незаметно перешёл к «лепке» из отчаянных природных заводил настоящих будущих сотников и тысяцких, а может быть и темников. Долгий, тонкий и кропотливый это труд, но без него не иметь киевской дружине настоящих водителей воев.

– Кто крикнул первым, что я иду, когда тут свара была, выходи на коло! – Повелительно молвил наставник. Все замерли на некоторое время, переглядываясь друг с другом.

– Ну, я, – вышел в круг долговязый нескладный юнак, ожидая, что теперь и на него обрушится гнев старого воина.

– Как зовут?

– Мечиславом…

– Вот за то, что зрел схватку, да в то же время и по сторонам не забывал глядеть, быть тебе, Мечислав, десятником первого десятка, – неожиданно заключил воин. – Веди свой десяток на конюшню, там помощь в чистке лошадей требуется.

– Ну что, Бродник, будет толк с сих отроков? – спросил, подходя к старому воину, воевода Фарлаф, провожая взглядом уходящих на конюшню юнаков.

– А как же, – хитро улыбнулся Бродник, – обязательно будет, особенно из сих четверых. Чую, есть у них жилка, не просто воинская, но и темницкая. Только им про то сейчас говорить не стоит, всё испортить можно, – понизив голос, молвил наставник.

– А я к тебе, можно сказать, по сему же делу, – молвил Фарлаф, кивнув на стоящего поодаль отрока. – Внучка вот своего привёл, Свена, пусть со всеми ратному делу обучается.

– Погоди, воевода, да ведь мал он ещё, сколько годков-то исполнилось? – С сомнением молвил воинский наставник, издали меряя стать отрока взглядом. Хоть и был он одет в широкий – на вырост – тулуп и высокую баранью шапку, да видно было, что и в рост-то по-настоящему ещё не пошёл.

– За малолетство не беспокойся, я сам его воинскому делу обучал, лет с четырёх. Сейчас ему десять исполнилось, а по нашим древним традициям как раз с десяти лет отрок посвящается в воины. Вчера я вручил ему боевой нож его отца Айка, погибшего в Итильском сражении. – Видя, что наставник юнаков хочет ему возразить, Фарлаф опередил его. – Благодаря моему упорству и настойчивости, внук уже многое умеет, и ты в том сегодня убедишься. Реку тебе, с четырёх лет, не глядя на ворчание женщин – бабки его и матери – стал обучать его владению ножом, топором и мечом. Вначале, само собой, это были лёгкие деревянные клинки из сосны или берёзы, потом из морёного дуба, а позже и железные, ты ж сие, как наставник опытный, не хуже меня ведаешь. – Бродник понимающе кивнул. – Я скорняку с Подола заказал для Свена кожаную безрукавку, в которую были вшиты тяжёлые медные грузила, заставлял его в ней не только ходить, но ещё бегать и прыгать. Бороться ставил всегда супротив двух сверстников, а коли против одного, то более сильного и рослого.

– Верю, воевода, что добре ты готовил внука своего, в том сомнения у меня нет, – кивнул Бродник задумчиво. – Да только коли ты его воеводой будущим зришь, то этого мало. – Снова улыбнувшись только самими очами, – молвил наставник юнаков.

– Так я ж то и сам добре разумею, оттого не только силу, выносливость и умение владеть оружием старался привить внуку. По вечерам рассказывал ему о сражениях, в которых участвовал, а потом вместе со Свеном разбирал ошибки и просчёты свои и чужие и всякий раз требовал, чтобы внук предлагал свои решения тех сражений, становясь на место то одной, то другой стороны.

– Да, брат Фарлаф, по всему, не жалел ты его совсем, – молвил наставник юнаков, ещё раз взглянув на стоящего на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, юного Свена.

Старый воевода вспомнил, как малец частенько обижался на него, в сердцах называя злым, бывало, что и плакал, а тут ещё просьбы матери и бабушки мальца пощадить его и не заставлять так много упражняться. Но ничего не могло тронуть сердца старого нурмана.

– Я-то могу пожалеть, а вот враг в бою не пожалеет, и тогда моя жалость будет стоить ему жизни, – ответил Броднику старый воевода, и очи его блеснули жёсткой уверенностью в своей правоте.

– Добре, Фарлаф, будь уверен, требовать с твоего внука буду, как и с других, без скидок на возраст, – отчего-то вздохнув, пообещал наставник.

– Нет, – запротестовал воевода. – Ты будешь спрашивать со Свена вдвое строже других!

– Гляди, Фарлаф, тут важно не перестараться. От излишнего усердия может выйти не просто добрый воин, а расчётливый, и оттого ко всем безжалостный человек, на горе себе и другим, – отвечал старый воин, воспитавший уже не одно и не два поколения молодых дружинников.

– Пусть так, но он выживет даже там, где другие не выживут, а это главное, – отвечал воевода и сурово глянул перед собой. – Я до сих пор себя виновным считаю в смерти Айка, значит, не хватило у меня этой самой жёсткости и строгости.

– Ну-ну, – неопределённо проговорил Бродник, – только одно точно ведаю, что во всём мера должна быть. – Он ещё хотел добавить, что волхвы исстари завсегда учат, что главное в жизни человека, это служение Роду Единому. А коль почнёт человек ради себя только стараться, то ни себе, ни богам, ни людям толку не принесёт, и хоть длинную жизнь проживёт, да для всех бесполезную. Очень хотел сказать то старый наставник, да сдержался, сам не ведая отчего.

А Свен всё глядел на Ратный стан, на своего деда, о чём-то так долго беседующего с каким-то старым воином и с нетерпением ждал, когда он, наконец, примет Перунову клятву и станет обучаться вместе с другими юнаками в Ратном стане. Однако радость его сменилась недовольством, когда он узнал, что дед Фарлаф поручил Броднику, этому самому седоусому воину, спрашивать с его внука Свенгельда гораздо строже, чем с остальных, хотя по навыкам владения оружием он был среди первых.

Глава восьмая
Новый стременной

Лета 6434 (926)

– Я слыхал, княже, Зимород нежданно помер, горе у тебя, да жизнь продолжается. Не сочти за дерзость, окажи княжеское благоволение сироте, сыну славного воина, павшего в битве за всех нас. Возьми его в стременные… – молвил князю старый Фарлаф.

– О ком ты говоришь? – спросил Игорь.

– О Свене, – вздохнул варяжский воевода, – внуке моём и сыне Айка…

Игорь на миг задумался.

– Стар я уже, – продолжал Фарлаф, – а при тебе он скоро настоящим дружинником станет. Не гляди на молодость, я его много чему научил, спрашивал строго, невзирая, что он мой внук. В Ратном стане с Бродником Перунову науку прошёл, теперь в Молодятинском полку служит. А с конём управляться он сызмальства умеет, не подведёт, слово даю!

Молодой воин, торопясь, быстрым движением отворил дверь и едва не столкнулся с княгиней. Та тоже торопилась куда-то и от неожиданности ойкнула. Рудые волосы и желтоватые рысьи очи молодого воина показались Ольге знакомыми.

– Ты кто, и отчего летаешь по терему, как ветер? – опомнившись, спросила недовольно княгиня.

– Я Свенгельд, Свен… новый стременной князя… – растерянно молвил юноша. – Князь повелел его плащ принести, дождь вроде собирается…

– Свен? – переспросила княгиня, уже заинтересованно глядя на юнца. – Не внук ли…

– Так точно, сын темника Айка и внук воеводы Фарлафа! – бодрым голосом отчитался новый стременной, и, наконец, вспомнив, что княгине нужно оказать почтение, неумело поклонился.

– И сколько же тебе сейчас, Свен? – вопросила Ольга, оглядывая крепкую, будто сбитую из тугой, но вязкой глины, юношескую стать, облачённую в воинское одеяние.

– Пятнадцать зимой исполнилось… А Перунову клятву я уже пять лет тому, как принял, – с оттенком гордости молвил юный Свенельд.

– Вот оно как… Ну, пойдём, я дам тебе плащ, – молвила княгиня и вернулась в княжеские покои. Войдя в небольшую комнату, где хранилась одежда мужа, она вынесла княжеский плащ зелёного сукна с подкладкой из алого шёлка. Быстрый стременной, схватив плащ, тут же убежал, мелькнув рыжей молнией.

– Хм, надо же, это тот самый Свен, которого я тетёшкала на руках, когда ему был год, он ещё к моей груди тянулся, чтобы покормила… – с улыбкой вспомнила Ольга. – Надо же, как пролетело время, уже гридень настоящий, шустрый да ловкий. И Триглав носит, тот, что мы с Игорем ему на годовщину подарили. Такой юный, а в каждом движении уже чувствуется пружинистая скрытая мощь, как у молодого хорька… – Ольга с детства уважала настоящих мужей с крепкой грудью и натруженными работой или оружием руками, от них всегда исходила основательность и властная сила, которая невольно пробуждала в ней женское естество.

Новый стременной был немногословен и даже, кажется, старался всячески избегать княгиню. Свен отказался поселиться в небольшой светёлке, где до того жил Зимород, пообещав князю, что ежедневно с рассветом он непременно будет уже в тереме. Слово своё он держал, и чаще всего уезжал вместе с князем ещё до того, как Ольга просыпалась на своём одиноком постылом ложе.

– Никому я не нужна, все меня избегают – и муж мой, и даже сей совсем юный стременной Свенгельд! – тяжко вздыхая, с обидой думала Ольга, слушая песни и сплетни сенных девиц да ворчанье сварливой ключницы.

Однажды по осени, когда несколько дней и ночей по стенам и крышам терема тоскливо барабанил холодный дождь, она повелела топить баню. Мылась долго, наслаждаясь теплом и банным духом. Сенные девки заботливо умащивали заморскими душистыми маслами её уже не такое молодое, как прежде, но ещё полное силы и желания крепкое сорокалетнее тело. А Ольга с ещё большей тоской думала, что никому её тело, умащенное ли, не умащенное, ныне более не потребно. Игорь, она это понимала, и даже почти знала наверняка, находит утеху у более молодых жён. «А я будто в незримой темнице должна пропадать без мужской ласки. За что же мне участь то такая, будь она неладна! Я-то ведь живая, не заживо замурованная!» – мыслила княгиня, и не различимые в сумраке и банном пару слёзы скатывались по её белым ланитам.

Когда распаренная до истомы Ольга уже облачалась в предбаннике с помощью всё тех же говорливых прислужниц, вбежала ещё одна и сообщила, что князь вернулся из дальней поездки, и что мокрые они все до последней нитки, будто из озера их только что вытянули, а продрогшие так, что слова вымолвить не могут. Одёжку князь повелел им со стременным сухую дать.

– Скажи князю, Миланка, что баня как раз истоплена, пусть сюда со своим стременным идёт, а уж сухую одежду потом наденут, а то грязь да жижу болотную по всему терему за собой потянут! – проворчала княгиня.

– Может, кого из девчат своих оставишь, чтобы и нас попарили? – с трудом разжимая застывшие уста, попробовал пошутить Игорь, когда они с Ольгой столкнулись при выходе из предбанника. Сенные девицы захихикали, стреляя очами на молодого стременного, уставшего и замёрзшего.

– Да уж обойдётесь сегодня без девчат, – недовольно молвила княгиня, уходя со своими помощницами.

– Не жалуют нас с тобою, братец Свен, теремные жёны, – князь принялся с трудом стягивать с себя промокшую грязную одёжину. – Может, из-за меня, старого, а у тебя, поди, отбоя от девчат нету, молодой да ладный, и на службе доброй, а?

– Да ну их, – стушевался отрок, – от жён только хлопоты одни, – пробормотал он.

– Не скажи, брат, жёны нам богами даны, и мы их, как дар свыше, почитать и любить обязаны. Ты, к примеру, ведаешь, что жене отказывать нельзя, особенно когда в ней желание горит, что огонь в кострище купальском? – ухмыльнулся князь, устремив потеплевший взор в некую неведомую точку впереди. Ты вон дядьку Тивера послушай, он в таких делах многое ведает.

– Так, а коли жена мужняя… тогда как? – Вымолвил с трудом стременной, не глядя на князя.

– Значит, муж её счастливой не может сделать, в том его вина, – ответил князь и поторопил: – Давай, веник вон берёзовый в углу бери, пошли париться!

– Вот, мать-княгиня, одежда сухая для князя и стременного, прикажешь отнести? – проворно юркнув куда-то и тут же, словно шустрая мышка, явилась перед княгиней Миланья.

– Оставь, я сама отнесу, – ответила Ольга.

Выждав время, она отправилась в мовницу. А когда вошла в предбанник, то узрела Игоря и Свена спящими на широких берёзовых лавах. На столе стояло блюдо с остатками хлеба и мяса и две пустых кринки. В трёхсвечном хоросе догорали свечи. Жаркая мовь после нескольких дней скитаний под осенним дождём, плотная еда да густой медовый квас усыпили мужей накрепко. Игорь храпел, повернувшись на бок, а Свен спал тихо, свободно раскинувшись на лаве и заложив руки за голову. Мягкое древесное полотнище, прикрывавшее молодого стременного, уже высохло и сползло с груди и покрытого мягкими рыжими волосками бедра. Волнение заколотилось в груди княгини, так что она была вынуждена затаить дыхание. Некоторое время Ольга стояла подле, и перед очами мелькали цветные круги, а в виски стучали невидимые молоточки. Наконец, она услышала приглушённый скрип дверных петель. Торопливо прикрыв стременного, она оглянулась и узрела теремного охоронца, который держал в руках кринку с питьём и новое блюдо с едой. Приложив перст к горячим устам, княгиня показала жестом, чтобы охоронец уходил, и почти сразу вышла за ним.

– Вот, возьми сей вид первого яруса и отвези зодчему, что строит терем каменный для княгини, – повелел князь, положив на стол свиток. – А то коли начнут возводить, да вдруг не так, как Ольга желание высказывала, то она всем жизни не даст.

– А когда отвезу, мне в Ратный стан или… – начал Свен.

– Нет, домой езжай. Или на гуляние купальское, в общем, на святки вольный ты, как птица в небе, – молвил князь. А чуткий отрок понял, что князь Ингард исполнен сейчас предвкушением встречи, которая должна у него случиться в сии святочные дни. О тех встречах как-то нечаянно услышал стременной из тихого разговора самых верных князю охоронцев Борича и Тивера, но его самого князь ни разу с собой в заветное место не брал, и вот опять отправляет с очей подальше.

Несколько огорчённый таким недоверием князя, Свен ехал верхом на своём небольшом, но выносливом гнедом коньке Хатабе и глядел, как люд киевский готовится к купальским святкам, а сам старался догадаться, куда же собрался князь. Ведь когда ты знаешь многое о тех, кому служишь, эти знания всегда можно использовать в трудную минуту, как запас в суме. Вот уже и град позади, дорога лесом пошла и скоро выведет к реке, где в тихом укромном месте начали строить загородные хоромы княгини. Закончены пока только подвальные хозяйственные своды, и кое-где каменные стены достигли окон. Вокруг лес, небольшая река, вынырнув из него, тихо разлилась среди склонившихся к воде длиннокосых ив. Где-то там дальше река упиралась в новую деревянную плотину с мельницей. Заходящее светило удлинило тени дерев почти до середины реки. Пока не стемнело, надобно найти этого седобородого сухощавого зодчего с непременным аршином за голенищем вечно измазанных в известь и каменную крошку сапог. Однако делом это оказалось непростым, – не только зодчего, но и подчинённых ему строителей, обитавших во временном длинном строении, Свен не обнаружил. Потрепав по холке Хатаба, и привязав его тут же у входа в обиталище строителей, он пошёл вдоль каменных оснований терема.

«Видать, все уже на праздник подались, может, в деревянном домике, срубленном специально для часто приезжающей сюда княгини Ольги, кто-то есть? – Он уже повернул к домику, когда услышал тихий плеск на берегу у небольших мостков, где была привязана лодка. – Кажется, поёт кто негромко, – отметил стременной, приближаясь к воде. На лодчонке лежала одежда, а из воды виднелась голова плывущей жены. – Да никак, это сама княгиня Ольга».

– Мать-княгиня, – подал голос стременной, выходя к мостку из-под склонившихся ив, – а где же твои охоронцы?

– Кто там? – встревожено воскликнула Ольга, но увидев знакомую стать Свена, тут же успокоилась. – Всех на праздник отпустила, и охоронцев, и девиц своих, пусть гуляют, одной побыть захотелось, надоели все.

– Непорядок это, князь гневаться будет, как узнает, – проговорил негромко отрок, но Ольга уже довольно близко подплыла к мостку и услышала его слова.

– Тут мой терем строится, и я решаю, кого отпускать, а кого нет. А ты отчего не на святках?

– Так я вот пергамент для зодчего привёз, а его нет на месте, – развёл руками Свен, держа в деснице свиток.

– Ты мне лепше полотенце подай, выходить буду, наплавалась сегодня, – повелела княгиня. И чуткий Свен отметил, как изменился её голос, какими медленными, плавными стали движения, как у кошки во время охоты. Сердце отчего-то начало колотиться, он сглотнул появившуюся вдруг слюну и оглянулся: по-прежнему никого, только он и княгиня. Стременной взял мягкий рушник с цветистой вышивкой и сделал ещё пару шагов к княгине, которая уже показалась из воды по грудь и, отворачиваясь, подал ей полотнище.

– Чего отворотился-то, или страшная я такая, ведь по вашему варяжско-нурманскому обычаю, в мовнице мужи и жёны вместе моются? – насмешливо молвила княгиня голосом, вдруг ставшим мягким, как поданое ей отроком полотенце. Юный гридень ещё раз сглотнул слюну и ответил охрипшим вдруг голосом, стараясь совладать с нахлынувшим волнением.

– Так я ж тут, в Киеве родился, к киевским порядкам и привык.

Ольга приблизилась к берегу. Вечерняя чуть коричневатая вода прикрывала её чресла и лоно, смутно угадывающиеся под поверхностью.

– Ладно, пошутила я, – молвила томно и, несколько загадочно улыбаясь, княгиня. – Ступай в дом, отнеси туда пергамент, я сейчас приду и погляжу.

– Добре, – непослушным языком произнёс стременной. Он поворотился и медленно пошёл к срубу, а перед очами всё стояла плотная стать Ольги, с которой стекали капли чистой речной воды, подсвеченные, будто драгоценные камни, закатным солнцем.

Едва стременной скрылся за дверью, Ольга вышла из воды, вытерлась и надела платье. Полотенце, пояс с подвесками и украшения остались лежать на мостках, а княгиня, поправляя волосы под головным убором, направилась к своему домику.

Не успела она взяться за ручку двери, как услышала пронзительный тонкий вопль:

– Мать княгиня! Мать княгиня!

– И откуда тебя нелёгкая принесла, Миланка, – в сердцах пробормотала Ольга и повернулась к бегущей по склону прислужнице, как всегда суетной и сверх меры подвижной. – Чего раскричалась, оглашенная? – сердито спросила она. – Я же тебя со всеми отпустила на святки.

– То-то и оно, что всех. Мы пошли на гулянье, а там оказался начальник княжеской охороны Огнеяр. Он как узрел там твоих охоронцев, да как осерчал, и немедля их обратно отправил. Так и я тоже сюда поскорее заторопилась… нельзя ведь тебя совсем одну оставлять… – тараторила, слегка задыхаясь после быстрого бега, услужливая девица.

– Да что ж такое, и искупаться толком не дадите, али я не хозяйка сама себе? – громко вопросила княгиня. – И где же твои охоронцы, не вижу их?

– Так они по дороге отправились, а я прямиком через лес, я-то тут каждую тропку ведаю, скоро и они будут, … – не переставала щебетать девица, округляя и без того большие очи.

– Ладно, растрещалась, сорока, лучше пояс мой и украшения с берега принеси, да надеть помоги, – недовольно проворчала княгиня.

Миланка помчалась к мосткам, а из домика вышел княжеский стременной.

– Я пергамент на столе оставил. Мне надо в град возвращаться, может, князю что передать? – спросил он, уже овладев собой.

– Ничего не надо передавать! – Лик княгини выражал мучительную досаду и тоску.

Свен отправился к коновязи, где его дожидался Хатаб.

Глава девятая
Стислав

Лета 6443 (935), Моравия-Чехия

– Княже, – подскочил к Олегу высокорослый дозорный из замыкавших движение отряда, – сзади кто-то торопится, летят во весь опор, с криками и гиканьем, человек десять-двенадцать, сейчас тут будут.

– Поглядим, – обронил Олег, и отряд повернулся ликами к неведомым всадникам. Вскоре из-за поворота дороги вылетел на взмыленном вороном коне с обезумевшими от горячки очами, воин с закинутым за спину щитом, в котором торчали несколько стрел. Ещё одна пропела мимо и впилась в толстый буковый ствол у дороги, задрожав тонким древком. Человек, видимо, не ожидал встретить воинов на своём пути, и натянул поводья, но конь уже был перед стоящими поперёк дороги всадниками, и только сбавил свой отчаянный бег. Олег махнул десницей, его воины разомкнули ряды, пропуская взмыленного вороного вместе с седоком, и снова сомкнулись. Выскочивший из-за того же поворота дороги десяток воинов, с азартными охотничьими криками мчавшиеся за беглецом на вороном коне, также подивились неожиданному воинскому строю на глухой дороге. Они спешно принялись осаживать разгорячённых скачкой коней и сбились в кучу, толкая друг друга.

– Именем короля Вацлава, требую освободить дорогу, потому что преследую его врага! – Воскликнул высокий черноволосый всадник в добротной броне, гордо восседая на коне и напыщенно выпятив при этом нижнюю губу. Олег что-то тихо молвил стременному, и тот передал кому-то сзади. Послышалось движение за рядами Олеговых воев, а потом один из них возник из-за поворота дороги, что спускалась в лощину, и показал руками, что на дороге больше никого нет. Олег хлопнул в ладоши, и сотня с обеих сторон обтекла всадников, заставив горстку преследователей сгрудиться в середине. В таком совершенно беспомощном положении они оглядывались по сторонам. Наступила тишина, только птицы перекликались в лесу, и гудели неутомимые насекомые, которым не было никакого дела до людских забот.

– Вы кто такие? – Снова вскричал черноволосый, но уже без былой напыщенной уверенности.

– Мы воины вольного Моравского княжества, а я его князь Колег! – веско промолвил Олег, невольно подражая манере отца. Порядком смешавшись от вдруг так круто изменившегося положения, недавние преследователи теперь растеряно молчали. – Вы находитесь на подвластной мне земле, и кто приказал совершить нападение на мой отряд? – снова грозно проговорил Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, мы преследовали некого Стислава, врага нашего короля Вацлава… – уже оправдывающимся голосом заговорил черноволосый.

– Ах, вы преследовали врага, тогда покажите его!

– Но мы не можем этого сделать, его здесь нет. – ещё более растерянно отвечал чернявый.

– Я мог бы приказать своим воинам изрубить вас за дерзкое нападение. Я не знаю, чьи вы люди на самом деле, но нападение на чужое княжество расценивается, как война. И это в то время, когда князь Вацлав пригласил нас для переговоров о совместном военном походе! – возмущённо воскликнул Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, это было бы безумием, нас-то всего десяток, – уже со страхом молвил чернявый, затравленно оглядываясь на мощных варягов, русов и моровчан, сжимавших в руках боевые клинки и сурово глядящих на окружённую горстку всадников, назвавших себя воинами короля Вацлава. На некоторое время нависла тяжкая тишина, только изредка всхрапывали и били землю копытами кони, да по-прежнему неугомонно зудели лесные насекомые. По разгорячённому скачкой лику чернявого струился пот, а может то были капли страха от близкого дыхания смерти, – то ли от сих суровых воинов, то ли от собственного короля.

Олег сделал знак рукой, и его воины разошлись по сторонам дороги, давая возможность преследователям вернуться туда, откуда они так резво появились. Вначале нерешительно и с опаской, оглядываясь на молчаливых грозных варягов, воины чернявого стали разворачивать своих коней, а затем, понукая их, устремились обратно. Когда довольные тем, что остались живы, люди князя Вацлава скрылись из виду, пред очи Олега предстал беглец, у которого оказалось поражено стрелой плечо. Стрелу уже извлекли, и знахарь, что сопровождал посольство, принялся колдовать над раной, затворяя руду и посыпая её целебным порошком из трав и каменьев, чтобы горячка не вошла в тело. Олег внимательно оглядел незнакомца. По вооружению, одежде и поведению это был явно не простой воин, и уж конечно не тать, укравший чей-то кошель. А коли его сам король повелел догнать и изловить, то и подавно непростой человек. Светлые, почти белые волосы незнакомца, зеленовато-голубые очи, крепкая, коренастая стать чем-то напомнили Олегу отца.

– Кто же ты такой, брат Стислав, и чем так князю Вацлаву насолил? – спросил он.

– Я служу князю Болеславу и его матери Драгомире, впрочем, она мать и князя Вацлава, от людей которого ты меня спас.

– Так что же ты такого сотворил супротив брата своего князя, что тот погоню послал за тобой и, судя по точно пущенным стрелам, не с самыми добрыми намерениями?

– Я из любопытных оказался, а любопытные долго не живут, – грустно улыбнулся беглец и тут же поморщился от боли, когда знахарь стал заматывать его рану чистой холстиной. Лик беглеца совсем побледнел, и Олег понял, что ему сейчас не до разговоров. Когда взгляд спасённого стал снова осмысленным, кратко спросил:

– Побудешь, пока рана затянется, или сейчас уйдёшь?

– Если уйду, то люди Вацлава рано или поздно меня схватят. Коли не прогонишь, то хочу с тобой идти, князь Колг, – произнёс с местным выговором беловолосый.

– Пока оставайся, а там поглядим, проводником будешь.

– В Праге мне каждый камень ведом, княже, – с охотой ответил Стислав.

Олег ещё раз смерил беглеца своим внимательным взором и, остановив взгляд на белых волосах, неожиданно спросил:

– Ты, Стислав, из кельтов, что ли, будешь?

– Моравчанин я, а прежде вся Моравия звалась Богемией, страной бойев, это кельтское племя, так что угадал ты, князь, верно.

– Да не гадал я, отец мой из кельтов, беловолос да зеленоглаз был, – с толикой грусти ответил воевода, трогая своего коня. Отряд продолжил путь.

Олег размышлял о том, что не слишком ладно всё в бывшей Моравии. И не только оттого, что германцы с уграми всё время норовят откусить от некогда великого княжества добрые куски, но больше потому, что в разногласии меж собою пребывают князья бывшей Великой Моравии, а ныне отдельных друг от друга Чехии, Словакии, Моравии, Хорватии. Так же были разобщены и полабские славяне, и что теперь? Германский король Генрих Птицелов захватил столицу гаволян Бранибор, пленил князя Тугумира и подчинил их. Как и далеминцев, ободритов, лужичан. Не устояли даже воинственные лютичи и руянцы. Все они стали данниками Германского королевства. В противостоянии с постоянными набегами угров, Генрих создал тяжёлую конницу и возвёл многие крепости-бурги. Но первыми он покорил своей руке многочисленные славянские племена. Напал и на Чехию, в которой после смерти князя Вратислава опять пошли войны и междоусобицы. Новый князь Вацлав также стал данником германцев, и многие княжества обособились, не желая платить дань чужеземцам. И хотя Вацлав с помощью тех же германцев сумел подчинить многие уделы бывшей Моравии, остались и относительно независимые княжества. Так и он, Олег, неожиданно стал князем той части моравских земель, куда его отправил князь Вратислав, а Варяжско-русская дружина стала сердцем новой дружины княжеской. И хотя годы берут своё, приходится бывшему воеводе и начальнику изведывателей применять все свои способности, чтоб поладить и с теми, и с другими, и с третьими. Вот и сейчас он с дружинниками направляется в Прагу на переговоры с королём Вацлавом, хотя тот спит и видит их своими данниками.

Заметив, что чем ближе к столице, тем тревожнее оглядывается по сторонам Стислав, Олег повелел кликнуть старшего обоза, в ведении которого были не только подарки князю Вацлаву, но и дела хозяйственные. Обозники везли всё необходимое, а на стоянках занимались установкой лагеря, заготовкой дров, приготовлением пищи, раздачей корма для коней и прочими каждодневными заботами.

– Возьми раненого в обоз, да одежонку попроще найди, чтоб от твоих не отличался, так и ему, и нам спокойнее будет, – повелел Олег низкорослому, ловкому в ухватках варягу с длинными усами.

Вскоре сметливый моравчанин и впрямь ничем не отличался от прочих. Работы не чурался и, как мог, старался управляться одной здоровой рукой. К удивлению обозников, получалось это у него складно, совсем неожиданно для его прежнего благородного вида и одеяния.

В Праге, определившись на постой, Олег с несколькими дружинниками отправился к уже знакомому собору Петра и Павла.

– Слышь, моравчанин, – тихо окликнул обозный начальник, стоя у воза, на котором сидел Стислав, низко надвинув на чело шапку, – перед Всевышним все равны, – князь, воевода или беглый воин, иди и ты, помолись своему богу, может, он облегчит участь твою?

– Нет, брат, не стоит, там могут оказаться люди, которые не очень желают видеть меня живым, – грустно улыбнулся Стислав.

Олег, вернувшись к своим воинам, расположившимся в части старого торгового двора, где было достаточно места и людям, и коням, позвал спасённого моравчанина.

– Я встречался с князем Вацлавом, – молвил он. – Но ни в храме, ни за столом не было его брата Болеслава и матери Драгомиры, которым ты служишь.

– Их и не могло быть, – ответил моравчанин, – они христиане, но греческой епархии, как многие из купцов и знатного люда Чехии, ведь Иллар и Мефодий первыми здесь, в Богемии, проповедовали христианскую веру на словенском языке. Ещё пятьдесят лет назад князь тогдашней Чехии Святополк, заметь, Колег, князь, а не король, – подчеркнул свои слова моравчанин, – держал под рукой своей не только Чехию, но и Паннонию, Лузацию, Словакию, и германцам не кланялся, и веру, принесённую солуньскими братьями, на папскую не менял. Сейчас же Вацлав зовётся на манер тех же франков «рексом» – королём, и одинаково жестоко обращает в римскую веру что язычников, что христиан греческого обряда. В этом деле ему оказывает полную поддержку его сюзерен – германский король Генрих Птицелов, который кровно заинтересован в том, чтобы как можно быстрее устранить влияние греческого Константинополя. – Стислав задумался, потом поглядел на Олега, и тот почувствовал, что моравчанин решается сейчас сказать нечто важное. Воевода замер, чувствуя, как внутренне напрягся его собеседник, и старался ни единым неосторожным вопросом не «спугнуть» его.

– Понимаешь, князь, – молвил очень тихо беглец, оглядевшись по сторонам и приблизив уста к уху Олега, – за мной оттого погоня была, что вызнать мне удалось намерение Вацлава. После рождения племянника или племянницы – жена Болеслава должна к Овсеням разродиться – он намерен крестить в римскую веру брата с матерью, их людей, а заодно и всех тех, кто сейчас его дружбой с германцами недоволен. – Прошептав это, Стислав снова осторожно оглянулся.

– Ты думаешь, что мать и брат согласятся принять папскую веру взамен патриаршей? – так же шёпотом спросил Олег.