Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 74 (всего у книги 331 страниц)
– Что заставило тебя, советник, передать мне весть, для которой сгодился бы любой сотник?
– То же, что, я надеюсь, удержит тебя, хан Бату, от поездки в Каракорум на курултай.
– Ты боишься, что Гуюк осмелится поднять руку на лучшего и проверенного помощника его отца?
– В этом у меня нет ни малейших сомнений, хан Бату. Твой улус далеко от палачей Гуюка, а кроме того, ты – любимый внук великого Чингиса, и цвет твоих глаз обещает тебе великую силу и великую власть.
Именно об этом без устали толковала Бату его любимая жена Баракчин-хатун, мать Сартака. И это поразило хана больше, чем появление Юченя. Он лично наполнил его чашу кумысом и велел послать за Субе-дей-багатуром.
– Отец, Субедей-багатур не в состоянии подняться с ложа, – растерянно доложил Сартак, узнавший эту новость от посланца.
– Он болен?
– Да, отец.
– Надо немедленно идти к нему. – Бату-хан был растерян настолько, что казался испуганным. – Мой учитель не может уйти в иной мир, не дав мне последнего совета…
Субедей– багатур встретил его словами:
– Вызови Чогдара и оставь его при себе. Чогдар умен и хорошо знает Ярослава Владимирского и Александра Невского. В них сейчас твоё спасение, синеглазый внук Чингиса…
Об этих воистину исторических событиях, про-изошедших в огромной и доселе единой Монгольской империи, Невский ничего не знал. А если бы и знал, они вряд ли изменили бы его действия. Он основательно и неторопливо все продумал, принял твёрдое решение и отказываться от него не собирался.
Войска князя Александра быстро стягивались к Пскову, широко разбросав дозоры. Это было новшеством: до сей поры русские полководцы не утруждали себя ни разведкой, ни особым охранением, по старинке ограничиваясь «сторожами», лишь сообщающими о появлении противника. Но и Домаш Твердиславич, и Миша Прушанин, получив строжайший наказ Невского, без колебаний хватали всех встречных, лишая противника сведений о действиях новгородских дружин. А Домаш, вторгшись в ливонские земли, прилюдно и беспощадно вешал немецких старост-фогтов, их наушников и предателей из местного населения, не препятствуя, впрочем, бегству женщин и детей. Не потому, что жалел: на войне – воюют, жалеют после войны, а потому, что эти насмерть перепуганные беженцы разносили слухи, многократно умноженные собственным ужасом.
– По моим сведениям, рыцарские отряды начали покидать Псков, – доложил Яков Полочанин.
– Молодец Домаш. Удалось уговорить псковских воротников открыть нам ворота?
– Все не удастся, но за одни ручаюсь, Ярославич. У каждых ворот – ливонская стража. Её ещё переколоть надо.
– Знаешь, Яков, одни лучше, чем все, – подумав, сказал Невский. – Рыцарям в самом Пскове бой навязать нужно. Улицы узкие, а город – чужой. Во что бы то ни стало пусть откроют мне только центральные ворота. О времени сообщу загодя. И неплохо бы псковичам оружие как-то передать.
– А где его взять, Ярославич? За пару добрых мечей да кольчуг ныне деревеньку отторговать можно, после ливонского погрома татей много развелось. Разбойничают и чудь, и латы, и литовцы, да и сами псковичи из разорённых мест.
– Мечи да лёгкую бронь я тебе дам, Домаш пять саней из Ливонии прислал. Как в Псков это переправить, вот вопрос.
– Это не вопрос, – улыбнулся Яков. – Мой торговый человек в город сено поставляет для рыцарских коней. Туго у них с конским кормом, Ярославич.
– Петлю затянем, ещё туже станет.
Петля для Пскова уже готовилась. На подходе к городу войска шли только в сумерках да ночами, в короткое светлое время отстаиваясь в лесах. Вскоре подоспел и Домаш с новгородской дружиной, своевременно оповещённый гонцами. Расположились на расстоянии ночного перехода, сосредоточившись против трех основных ворот, и Невский велел отдыхать без шума, песен и даже без костров. Удар должен был быть внезапным, а время его требовалось точно согласовать с Яковом Поло-чанином.
А Яков вдруг перестал получать вести от своих лазутчиков, что весьма тревожило его. Встревожился и Невский, но поскольку был человеком действия, решил объехать новгородские дружины вместо бесплодных размышлений. Хотя думал о прервавшейся цепочке постоянно, потому что взять знаменитую псковскую крепость ударом в лоб было невозможно. В неё можно было только ворваться через открытые ворота, что и сделали ливонцы руками предателя Твердилы Иванковича.
У Домаша все выглядело по-хозяйски основательно. Уставшие от боев в Ливонии дружинники отдыхали, точили оружие, латали одежду, ухаживали за лошадьми.
– Каков хозяин, таков и двор, – удовлетворённо отметил Невский.
– Нам передых ко времени, – сказал воевода. – И люди устали, и кони подбились.
– Сено-то есть?
– Овёс есть, – улыбнулся Домаш. – В последнем замке хозяин запасливым оказался, я и прихватил этот запас с собой. Могу, Ярославич, и с тобой поделиться, ежели попросишь.
– Не попрошу, – усмехнулся Невский.
С этой доброй усмешкой он и отъехал в дружину Миши Прушанина. Но усмешка исчезла ещё на подъезде, когда князь услышал звон молота, почуял запах горящих углей и увидел пылающий горн.
– Кузню развернул? – рявкнул он, грозно сдвинув брови.
– Кузня у меня в низинке, никто не углядит, – спокойно пояснил Миша, нисколько не испугавшись княжеского рыка. – Передо мной – речка, снег сдуло, и коли кони поскользнутся, мне пехом поспешать к Пскову придётся.
– А о чем раньше думал, воевода?
– Раньше со мной Урхо не было.
Только сейчас в красноватом свете горна Александр узнал в рослом чумазом, полуголом, несмотря на мороз, кузнеце чудина из Копорья, которому поверил сразу и в котором, как выяснилось, не ошибся. Урхо поклонился ему и вновь взялся за рычаг мехов, раздувая угли.
– При чем тут чудин?
– При том, что в их краях льда больше, чем снега, – терпеливо продолжал объяснять Миша. – И потому они совсем другие подковы куют. Сам глянь, Ярославич.
Он взял из кучи уже готовую подкову, протянул Невскому. Князь внимательно осмотрел её, повертел, тронул пальцами шипы.
– Остры и длинны. Затупятся быстро.
– До Пскова хватит. А конь на льду устойчив и страха не знает. Сам проверял.
Александр молчал, задумчиво продолжая вертеть в руках подкову.
– Скоро ль на Псков поведёшь, Ярославич? – спросил Миша.
– Вестей оттуда нет, – вздохнул Невский. – А без вестей куда же вести? На стены?
– На ворота оно бы сподручнее, – вздохнул и Прушанин.
– Особо – на открытые, – буркнул князь. – Пустой пока разговор, Миша.
– Дозволь, князь, словцо сказать. – Урхо низко поклонился. – Ты мне поверил, а я в тебя поверил, князь Невский. Дозволь помочь чем могу.
– Чем же ты помочь мне можешь?
– Я в Псков пойду. И разгляжу все, и ворота открою, какие укажешь и когда укажешь.
– Да в тебе – добрая сажень росту! – с неудовольствием сказал Александр. – Сразу приметят – и в петлю.
– И хорошо, если приметят, князь. Я у ливонцев год служил, многих кнехтов знаю, даже рыцарей. И по-ихнему говорю. Скажу, что от своих отбился, от новгородцев бегу.
– А если тех встретишь, кого я в Копорье отпустил? – помолчав, спросил Невский.
– В улей не залезешь, так и меду не поешь. Поверь мне, Александр Ярославич. Я себе клятву дал до смерти тебе служить.
– Поехали! – вдруг решительно сказал князь.
– А подковы как же? – оторопел Миша.
– Подковы сам откуёшь, – усмехнулся Невский. – Ишь, какие плечи наел…
К рассвету князь вместе с Урхо, Савкой и двумя личными телохранителями вернулся в свою дружину и велел тотчас же разыскать Якова. Чудина он до времени велел Савке спрятать, а заодно подыскать ему положенное кнехту оружие. А как только появился Полочанин, сразу же рассказал ему о новом лазутчике.
– Скажешь чудину о своих людях. Вместе – сподручнее.
– И хочется, и колется, Ярославич, – вздохнул осторожный Яков. – Он год у ливонцев служил, а ну как опять послужит? И моих людей погубит, и тебе Пскова не видать.
– Мне его и так и так не видать. – Невский помолчал, сказал твёрдо: – Верю я ему. И Миша верит: мы с ним поговорили, пока Урхо копоть с себя смывал. Да и выхода иного у нас нет, Яков. А Псков брать надо, без Пскова я эту войну, считай, проиграл…
Урхо благополучно переправили в Ливонию, где все ещё помнили нашествие новгородцев, хотя они и отошли в свои земли. Засылкой лазутчика кружным путём лично руководил недоверчивый Яков Полоча-нин, который и доложил Невскому об успехе задуманного.
– Наблюдал я за ним, Ярославич, сколько мог. На моих глазах к нему ещё семь кнехтов пристали. Я в кустах хоронился, но видел сам.
Ждать пришлось долго, почти что до Рождества Христова. Морозы стояли настолько свирепые, что Невский был вынужден разрешить костры.
– Только в шалашах и шатрах.
– Угорят, Ярославич, – усомнился Домаш.
– А татары почему не угорают? Потому что над костром в юрте – дырка. Дым вытягивает, а тепло остаётся.
Невский жадно подмечал все полезное не потому, что видел в учении некую самоцель, а потому, что по-иному поступать не мог. Стремление перенести чужой опыт на собственную почву всегда опережало в нем расчётливую оценку: интуиция срабатывала раньше.
Воины его грелись у костров и спали в тепле. Правда, шестеро новгородцев Домаша угорели насмерть, а в Мишиной дружине запылали два шалаша, но люди быстро приладились, обвыкли и уже не мёрзли на лютом морозе. Невский научил своих людей бороться с холодом в тяжких походных условиях, что было чрезвычайно важно для Руси, воевавшей, как правило, только в зимнее время, щадя посевы.
Вести из Пскова пришли, когда никто, кроме самого князя, в них уже не верил: в ночь перед Рождеством. Армия Невского Рождество отмечать не собиралась не только потому, что в ней не было священников, а потому, что сам состав её на две трети был языческим. Завет Христа «не убий» в те времена понимался буквально и никак не сочетался с основной задачей профессионального дружинника. Но Рождество Христово совпадало с днём солнцеворота, древнейшим языческим праздником славян, и к нему – готовились. И мяса раздобыли, и хмельное князь разрешил. Правда, только пиво, но и тому были рады.
– Из Пскова монашек пришёл! – взволнованно прошептал на ухо Яков, ворвавшись в шатёр Невского. – От Белого известия.
Белым они условились именовать Урхо. Поэтому князь без всяких расспросов накинул шубу и вышел вслед за Полочанином.
Монашек в драной рясе был тощ, молод и мал. Присев йа корточки, он грел у костра захолодевшие руки, но тут же встал и низко поклонился, когда вошли Александр и Яков.
– Не вскакивай, грейся, – сказал Невский. – И говори, с чем пришёл да кто послал.
– Послал человек сажённого росту, – как-то особо подчёркнуто ответил монашек, послушно присев у костра. – Велено передать только самому князю Александру Ярославичу Невскому.
– Я – Невский.
Монашек внимательно посмотрел на Якова Поло-чанина, которого, видимо, ему описали точно. Яков кивнул, и только после этого посланец Урхо начал говорить то, что ему было велено.
– С нужными людьми встретился. С воротниками главных ворот договорился. Торговый человек попался с оружием, претерпел все пытки, ничего не сказал и был мученически распят, упокой, Господи, душу его…
Монашек встал, торжественно перекрестился и отдал поклон на восход. Князь и Полочанин перекрестились тоже.
– О семье узнай, – буркнул Александр Якову. – Продолжай.
– Оружие понемногу достают сами Стражу перережут и ворота откроют, когда ты повелишь.
– В Рождество не успеем. – Невский задумался. – Какие ещё праздники отмечают рыцари?
– Праздник Обрезания Господня
– На какое число приходится?
– На шестое января.
– Вот в этот день пусть и открывают. Как только мои трубы услышат. Вели накормить его, Яков. Горячего, горячего дай
– Благодарствую, – монашек поклонился. – Прозяб я сильно А путь неблизкий, во тьме проскользнуть надобно.
– Как ты из Пскова выбрался?
– Протоиерей отец Арсений добрый совет дал. Миро, дескать, у нас кончилось, а как без него богослужение творить? Иуду проклятого Твердилу Иван-ковича пришлось о помощи просить. Уговорил он фогта меня, хилого раба Божия, за миром послать.
– А коли на возврате миро показать потребуют? – спросил Яков
– Так ведь оно у меня с собой, – робко улыбнулся монашек. – Отмолю пред Господом грех сей. Может, отпустит мне его.
– Отпустит – Невский вдруг шагнул к монашку, обнял его, поцеловал в лоб – Ступай с миром.
А вернувшись в свой шатёр, сказал Савке
– Скажешь Гавриле, чтоб немедля точна к Яруну в Новгород слал Пора ополчение к Пскову подтягивать
В ночь на б января Невский выдвинул все три дружины к самому Пскову Взяв на себя центральные ворота, приказал остальным оцепить крепость, а как только ливонцы откроют ворота для бегства, врываться в город и бить врага нещадно, пока оружие не бросит и наземь не ляжет
– Трубить мои трубы будут, поэтому свои оставьте, чтоб ошибки не вышло
Рёв княжеских труб застал рыцарей на заутрене в соборе, превращённом ими из православного в католический. Пока ливонцы соображали пока выбегали из собора да искали своих оруженосцев с лошадьми, Невский уже ворвался в город через распахнутые ворота, и для рыцарей начался воистину ад кромешный Город был враждебным, узкие улочки его вели неведомо куда, и на каждой улице, в каждом переулке ливонцев ожидали засады, завалы, внезапные нападения псковичей, а то и просто жерди, вовремя просунутые сквозь забор под ноги рыцарских коней
Удар был внезапным, стремительным и беспощадным. Семь десятков отборных ливонских рыцарей пали в битвах на узких улочках, множество ратников и кнехтов из чуди и вожан Победители встретились с ликующим народом на вечевой площади в звоне колоколов и восторженных криках псковичей
А Невский задержался, высматривая с седла кого-то среди толп ликующего народа И, увидев сажённую белоголовую фигуру, махнул рукой и спешился
– Прими мой поклон, богатырь, и вечную благодарность. – Он трижды расцеловался с Урхо. – Цепь ты заслужил, а чтоб ждать её веселее было… – Он с трудом сорвал с пальца отцовский перстень и попытался было надеть его на палец Урхо, но перстень никак не влезал.
– Не трудись, Ярославич, я его на груди носить буду. И два богатыря расхохотались столь оглушительно, что вдруг притихла даже шумная вечевая площадь. И взревела ещё оглушительнее, когда князь Александр Ярославич поднялся на паперть собора.
– С победой вас, соратники мои! – Трубный его голос перекрыл шум, все затихли. – Псков свободен, и вы, псковичи, свободны отныне и навсегда!
Вновь ликующе взревела площадь. Невский поднял руку, и шум сразу стих.
– Пленных рыцарей беру с собой – новгородцам показать. А добыча – вам. Отощали вы за время ливонского господства. Пленных фогтов вам отдаю. Сами решайте, что с ними делать.
– На виселицу их!… – дружно ответила плошадь.
– Значит, так тому и быть. Но погодите, успеете ещё повесить.
Князь повернулся к стоящему на коленях Твердите Иванковичу. За ним услужливые псковичи поставили и его семью. Жену, двух дочерей и сына. Невский долго смотрел на них, а народ ждал, затаив дыхание.
– С сыном изменника вопрос ясен: дурное семя щадить нечего. А женщины в чем провинились? Отпусти их, Псков. Будь великодушным в первый день своей свободы.
Женщинам тут же развязали руки. Но не позволили матери проститься с сыном и мужем, и все трое ушли, рыдая навзрыд. А площадь продолжала молчать, выжидающе глядя на князя.
– Что вы на меня уставились? – тихо спросил Александр и неожиданно рявкнул во всю мощь: – Сами решайте, псковичи!…
Площадь загудела, народ бросился на предателя и его сына, и слабые крики их утонули в мстительном рёве. Невский обошёл бушующую толпу, сел на коня, которого держал Савка, но с места сразу не тронулся
– Может, зря я их на мучения отдал? – вздохнул он.
– Нет, не зря, Ярославич, – сурово отрезал всегда улыбчивый Савка. – Их не за Псков так казнят. Их за всю Русь в землю сейчас вбивают!
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1
Гонец, посланный в Новгород за ополчением, нашёл там одного расстроенного Яруна.
– Чогдара Батый к себе вызвал. А лучники его у меня в ополчении. Немного их, правда, придирчив мой побратим, зато стреляют отменно.
И без промедления повёл кое-как вооружённое холопское ополчение к Пскову. Под руку князя Александра.
А в день, когда был взят Псков, на дружинном победном пиру Невский появился вместе с Урхо. На чу-дине было княжеское полукафтанье, поскольку никакое иное влезть на него не могло.
– Вот вам, дружина моя, новый боевой товарищ. Все вы его знаете, и всем вам ведома и сила его, и отвага, и верность, и то ведомо, что именно ему мы обязаны тем, что взяли Псков малой кровью. А потому и поднимем первый кубок за его здравие.
Кубков было много, радостного шума и общего веселья тоже, но где-то между пятым и седьмым кубком Гаврила Олексич, запечалившись вдруг, сказал сидевшему рядом князю:
– Отпусти ты меня в Новгород, Ярославич. Не задержусь, туда – обратно да сутки в Новгороде.
– Случилось что?
– Зазноба у меня там, – вздохнул Олексич. – Зазноба там, а заноза – здесь. – И гулко ударил себя кулаком в грудь.
Невский усмехнулся:
– Хорошо, что сердца слушаешься. Поезжай, Олексич… Да, пошли кого-нибудь из дружинников порасторопнее к князю Андрею. Пусть ко мне поспешает. Ливонцев отбросили, но главная битва ещё впереди.
Зная князя Андрея, Гаврила Олексич послал к нему опытного дружинника, которого Андрей должен был помнить. А дружиннику сказал:
– Нрав Андрея тебе, Будимир, ведом, наверняка гульбой сейчас занимается. Гульбу прекратить, дружину поднять и двигаться немедленно. У Невского счёт на дни пошёл.
А сам тотчас же выехал в Новгород. Но не в санях, верхом с верным слугою-оруженосцем, потому что спешил. И не очень-то придерживался извилистой разъезженной дороги, а спрямлял её, где только мог. Не потому лишь, что дорога петляла, как змея, а и потому, что по ней потоком шли обозы с продовольствием, оружием и одеждой для воинских сил князя Александра. И, укорачивая напрямую очередную дорожную петлю через лес по совсем уж заметённой тропке, был внезапно остановлен тремя десятками заросших по брови, кое-как вооружённых мужиков.
– Стой, боярский выродок!…
Олексич вместе со слугой-оруженосцем в силах был пробиться и ускакать, но на незнакомой лесной тропе мог оказаться завал, и тогда отбиваться было бы куда сложнее. Да и коня мог потерять, а пешком до Новгорода добираться было совершенно немыслимо.
– Шубу сымай!…
– Шубу? – Гаврила расстегнул шубу и расправил её, чтобы быстрее выхватить меч, если дело дойдёт до схватки – А рожи-то у вас новгородские.
– Жердями1 Жердями его с коня спешьте сперва!. – громко крикнул кто-то, до времени скрывавшийся под еловой заснеженной лапой. – Он же мечом пробьётся, для того и шубу расстегнул!…
– Правильно атаман говорит, пробьюсь, – спокойно сказал Олексич, лихорадочно припоминая, где он слышал этот голос. – А не пробьюсь, так половину из вас порешу. Я – дружинник, я с рыцарями воевал, пока вы тут купчишек грабили.
Лесная ватага озадаченно примолкла. Потом кто-то – не тот, что под елью хоронился, – выкрикнул:
– Жердями, сказано вам! Жердями его…
– Молчать!… – изо всех сил рявкнул Олексич, почувствовав, что перехватывает разговор. – Молчать, когда с вами воин говорит, золотую цепь получивший за Невскую битву. Мы вчера Псков на копьё взяли, Новгород все силы напрягает, чтоб ливонцев отбросить, а вы татьбой занимаетесь? Совесть-то есть у вас или труха гнилая вместо неё? Ну, порешите вы меня, правую руку Невскому отрубите, и рыцари сюда ворвутся. Что делать тогда новгородцам, отцам и матерям вашим, братьям и сёстрам? В лесах всю жизнь отсиживаться?
– Невского наши бояре из Новгорода выгнали, – не очень уверенно сказал атаман под елью. – Врёшь ты все, шкуру свою спасаешь.
– Это Гаврила-то Олексич врёт? – неожиданно возмутился оруженосец, хлопнув себя руками по бёдрам – Ну и глупый же ты, парень. Да вчера на дружинном пиру.
– Правда, что ты – сам Олексич? – спросил атаман, не обратив внимания на выкрик оруженосца.
– Буслай, что ли? – усмехнулся Гаврила, с огромным облегчением почувствовав, что драки не будет. – Ну, вылезай, чего хоронишься? Мало, видать, я тебя в поруб сажал за буйство твоё. Вылезай, вылезай, узнал ведь.
Из– под ели скорее смущённо, чем неохотно, вылез добрый детина в драной шубе, с мечом на поясе и без шапки. Шапку ему заменяла грива давно не стриженных волос. Подошёл, глянул искоса и опустил голову.
– Ну, я.
– Разбоем занимаешься? Смотри, Буслай, матери скажу, она тебя прилюдно за волосья оттаскает.
Ватага засмеялась.
– Цыц! – крикнул легендарный драчун Господина Великого Новгорода. – А почему, Олексич? Да потому, что по этой дороге те купчишки товары возят, которые и Новгород продали, и самого князя Невского из него выгнали. Вот мы им калиты и дырявим.
– А не лучше ли рыцарскую броню дырявить, Буслай? С твоей-то силой, с твоим-то уменьем.
– Так ведь не простят нам, поди, Олексич, – вздохнул атаман. – Нагрешили…
Гаврила встал на стременах, поднял руку:
– Именем князя Александра Ярославича Невского прощаю вас, если добровольно в ополчение перейдёте под руку воеводы Яруна!
– Веди, – сказал Буслай. – За князя Невского да землю Русскую и помереть не страшно.
Испытание выпало не только Гавриле Олексичу, но и гонцу Невского Будимиру. Правда, не в дороге. Олексич был прав, напомнив дружиннику о непредсказуемости князя Андрея, нрэв которого очень уж напоминал нрав его отца Ярослава в молодости. Стоять на границе новгородских земель, имея строгий запрет даже на охоты, – такое испытание требовало выдержки, спокойствия и воли, то есть как раз того, что постоянно, изо дня в день, Андрей проявлять был не в состоянии. Он скучал, терзался, изнемогал в тоске, но все же как-то держался, пока не вернулся Сбы-слав. На радостях начались бесконечные пиры, переросшие вскоре просто в попойки, которым странно молчаливый Сбыслав почему-то не препятствовал. А прежде, до поездки в Орду, мягко, но твёрдо не давал князю разгуляться. И неглупый Андрей это быстро подметил.
– По девице маешься?
– Нет у меня девицы.
– Ну, девицы всегда есть, – улыбнулся Андрей. – Тут неподалёку – сельцо, боярин стар и хлебосолен, а девки у него!… На любой вкус.
Раньше и речи не могло быть ни о каком сельце: Сбыслав строго исполнял повеления Невского. А стоило ему уехать – и сельцо появилось. Только не появилось желания воспрепятствовать: угнетала его тоска, тяжесть на сердце и равнодушие. Отговаривался он вяло, и Андрею не составило труда уговорить друга.
Поехали с небольшой, умеющей помалкивать охраной. И хозяин угощал на славу, и красные девки подносили кубки с поцелуями, и не догадался никто, что Сбыслав целует женщину впервые в жизни…
И дальше было – тоже впервые в жизни, только не прибавило это Сбыславу радости. Не ощутил он порога, через который перешагнул, не почувствовал он ни нежности, на благодарности к той, которая помогла ему наконец-то стать мужчиной. Он почувствовал чисто физическое, телесное облегчение, а душа так и осталась в неведении, не присутствуя при этом, а как бы глядя со стороны, сквозь занавес тоски.
– Ну, как девка? Понравилась? – спросил наутро Андрей.
– Понравилась, – ответил.
И остались ещё на неделю Пока Будимир не отыскал их в этом сельце.
– Как посмел войти ко мне? – по-отцовски сдвинув брови, с гневом спросил князь Андрей.
– Я во Псков вошёл без ливонского дозволения, князь, – с суровым достоинством сказал Будимир. – Старший брат твой князь Александр Невский повелел передать, чтобы ты немедля поднимал дружину отцовскую и поспешал к нему.
– Я сам знаю, что мне делать!
– Ладно, ночь подожду. А утром поскачу прямо к великому князю Ярославу, доложу о твоих утехах, а заодно и о просьбе Невского передать дружину под руку Гаврилы Олексича.
Ничего такого Невский не говорил, но Будимир знал, как разговаривать с вздорным княжичем.
– Ступай вон! – вскочив, заорал Андрей. – Вон!…
– Горяч ты, князь, – улыбнулся Сбыслав, ощутив вдруг прилив прежних сил. – А ну как отец лишит тебя возможности горячность эту в решающей битве Невского с ливонцами проявить? Дружина-то все равно уйдёт. С тобой или без тебя – это сам решай.
– Ну так собирай её, чего сидишь? – крикнул Андрей и вышел, громко хлопнув дверью.
Через сутки дружина выступила. Вёл её хмурый и очень недовольный Андрей.
2
Получив повеление хана, Чогдар не стал задерживаться в Новгороде, но задержался у великого князя, отослав гонца на ближайшую ямскую станцию, поскольку до Владимира татары их ещё не довели. Он не был встревожен этим внезапным вызовом, но все же думал, зачем и кому – самому Бату или Субедей багатуру – он вдруг понадобился. Посланный за ним сотник от ответов уклонялся, поэтому Чогдар и решился на свидание с Ярославом.
Он помнил совет своего покровителя, неисполнение которого могло быть расценено как нарушение приказа, хитрить не умел и перешёл к делу, едва опрокинув первый кубок:
– К Бату надо ехать добровольно, великий князь.
– Знаю, – вздохнул Ярослав. – Да вот – беда у нас. Невестка моя до сей поры с постели не встаёт. Александр с Андреем в Ливонии, а ну как, не дай Бог, преставится, когда я в отъезде буду?
– Невский не знает о её болезни?
– И не должен знать, – нахмурился великий князь. – С тревогой на сердце войска не водят.
Ярославу и впрямь нельзя было уезжать, и Чогдар об этом больше не говорил. Старался, как мог, отвлечь Ярослава от тяжких дум, рассказывал о Яруне, об ополчении, о лучниках, которых обучал стрелять. Так прошло три дня, он уже собирался в дорогу, когда от Невского примчался гонец с сообщением, что князь Александр взял Псков.
– Вот этой радостью от Батыя и сам прикроешься, и меня прикроешь, – сказал великий князь. – Отслужим благодарственный молебен, попируем и – распрощаемся. Ненадолго, надеюсь.
Распрощаться пришлось навсегда. Но тогда они этого не знали.
Ещё издали, едва въехав на площадь, Чогдар увидел перед ханским шатром бунчук с длинным чёрным хвостом, обёрнутый чёрным войлоком. И придержал коня.
– Кто умер?
– Не знаю, – растерянно сказал сотник
– Нашего учителя, великого полководца Субе-дей-багатура больше нет среди нас, – угрюмо сказал Бату-хан. – Тело его следует сейчас в Каракорум, где будет предано земле с ханскими почестями. Траурный караван ведёт мой брат Бёрке, которого я отозвал с Кавказа. Ты опоздал проститься с андой собственного отца, Чогдар.
– Я…
– Твоя печаль больше, чем твоя вина. – Бату вздохнул. – Перед кончиной он вспомнил о тебе. Ты заменишь его возле моего стремени и возле моего трона. Такова его последняя воля.
– Кто же может заменить Субедей-багатура?
– Угедей умер, – не слушая, продолжал Бату. – Угедей умер, и Каракорум отозвал тумены Гуюка и Бури. То, что ты сейчас услышишь от меня, должно умереть в твоём сердце.
– Оно умрёт там.
Бату сам наполнил чашу Чогдара кумысом. Чогдар с поклоном принял её двумя руками и почтительно выпил вслед за ханом.
– У меня осталась тысяча чжурчженей и тысяча мангутов. Всего две тысячи монголов, остальное – кипчаки, татары, аланы и русичи. На курултае великим ханом провозгласят Гуюка. Это сказал знающий человек Ючень, сбежавший ко мне. Но куда бежать мне, мой советник?
– Никуда, мой хан, – спокойно ответил Чогдар. – Надо искать союзников в русских княжествах, и такие союзники есть. Князь Александр Невский взял Псков и этой зимой даст ливонцам решающую битву.
– И ты убеждён, что он выиграет её?
– У меня нет сомнений.
Бату задумался, и Чогдар сам наполнил чаши кумысом.
– Ты убеждён, что он не поднимет восстания против меня?
– И в этом у меня нет сомнений. Князь Александр очень умен для того, чтобы драться на два фронта. А ливонцы для него куда опаснее, чем мы.
Последнее Чогдар сказал с известным напряжением, но вовремя Бату почувствовал это и улыбнулся
– Мой анда – русский воевода Ярун, – тотчас же напомнил Чогдар -Яна. собственном опыте убедился, сколь русские верны законам побратимства.
– Ты второй раз говоришь мне об этом. Как я должен понимать твою забывчивость?
– Земли завоёвывают, сидя в седле, но управлять с седла землями невозможно, мой хан. Я не очень доверяю китайцам, но Ючень мудр и искушён в делах правления.
– Этим он и будет заниматься. Только налогами и казной, и ничем более. Зачем ты напомнил мне о своём побратимстве, Чогдар?
– Невский много рассказывал мне о Сартаке, которому подарил свой победоносный меч, – осторожно, обдумывая каждое слово, сказал Чогдар – Может быть, наступило время, когда Сартаку следует подарить свою саблю князю Александру?
Бату задумался, хмуро осмысливая услышанное. Взял наполненную Чогдаром чашу, отхлебнул глоток.
– Субедей-багатур считал тебя своим сыном, потому что твой отец был его андой. Есть ли подобный обычай у русичей?
– Да, мой хан. Я считаю сына своего побратима своим сыном, а он меня – своим вторым отцом.
Бату неожиданно тихо и облегчённо рассмеялся
– Мой мудрый учитель Субедей-багатур не ошибся со своим последним советом. Насколько я знаю, у русских есть обычай всегда пить за что-то.
Выпьем за здоровье и победы князя Невского, Чогдар!
И первым поднял чашу с кумысом.
3
В ожидании отцовской дружины Невский вновь отправил Домаша терзать ливонцев в их землях, усилив его удары самостоятельно действующей дружиной Миши Прушанина. Вновь запылали замки и селения, закачались на виселицах предатели и фогты, и беженцы заметались по всем дорогам. Заодно новгородцы отбивали запасы продовольствия и сена, потому что Псков голодал, а обозы из Новгорода медленно тащились по зимним дорогам.
Была и ещё одна причина, почему князю Александру необходимо было держать рыцарей в постоянном напряжении. За спиной ордена стояла вся Европа, из которой бесперебойно шли не обозы с продовольствием, а рыцарские отряды. Пополнение это было неиссякаемым, тогда как новгородцы напрягали последние силы, но кроме припасённой на крайний случай дружины великого князя Ярослава помощи ждать больше не приходилось. И Невский трепал противника, не давая ему опомниться, как только мог и где только мог.
Так продолжалось до весны, хотя самой-то весны как-то особо не чувствовалось. Ночью по-прежнему стояли сильные морозы, днём, если распогоживалось, на солнце таяло, но уже к вечеру замерзало снова Доман и Миша, посовещавшись, решили поберечь коней и спешили свои дружины, пригнав всех лошадей Невскому.
– Разумно, – сказал князь. – Кони отдохнут и подкормятся.
Конские табуны привели самые опытные, знающие толк в лошадях дружинники Миши Прушанина. Их старший и докладывал князю Александру о причинах такого решения, а после княжеского одобрения протянул Невскому увесистую торбу.
– Миша велел тебе передать. Отряд в пять рыцарей нам попался, сдаться не пожелали, гордые очень. Положили мы их, а Миша наказал подковы с их коней тебе отвезти.
