Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 147 (всего у книги 331 страниц)
– К воротам двора княжеского приходи, скажешь охоронцу, чтоб вызвал Руяра, это я.
К покосившейся избушке старого гончара Божедар-Дорасеос возвращался совершенно ошеломлённым. Неожиданное предложение могло в корне поменять всё дело. Понимая, что завтра, скорее всего, придётся показать своё умение владеть оружием, на сегодня он поставил только одну задачу – хорошо выспаться. Сон долго не приходил, но после многих ухищрений трапезиту всё-таки удалось отключить разум и уснуть. В эту ночь он снова держал за нежную длань свою богиню и шёл с ней, не чувствуя жара, через огненную дорожку, которая вдруг легко перешла из огненной тропы в звёздную, они шли и улыбались друг другу…
Утром он проснулся, будто омытый тем звёздным дождём. Сомнений больше не было.
В этот день Божедар показал по-настоящему, насколько великолепно он владеет мечом, луком, копьём, кинжалом, ножом. Руяр побеседовал с ним, кое с кем познакомил. Позже грек узнал, что начальник стражи – бывший воин главного для славян храма Свентовида на острове Руян, или Рюген, как его называют германцы и скандинавы. Воин Свентовида повелел выдать Божедару доброе оружие и одежду и со следующего дня зачислить его в теремные охоронцы.
Лета 6391 (883), Искоростень
Когда Отто вошёл в крохотную комнату, где облачался перед службой епископ, то лик его показался легату несколько растерянным.
– Что случилось, Отто, к нам на службу приехал конунг Хельг?
– Отче Энгельштайн, там, в храме, грек… Он похож на одного из тех, с которыми я тогда схватился в Киеве в праздник языческого бога Купалы. Их было двое, один среднего роста, склонный к полноте, второй атлетического сложения.
– Когда тебе порезали руку? – уточнил легат, наморщив чело и стараясь быстро понять, зачем константинопольские ищейки пожаловали в Искоростень. – Насколько я помню, наши люди, которые устроили ловушку для греков, тоже видели атлета и полнотелого. Атлета, кажется, убили, а вот полнотелый тогда ускользнул…
– Он здесь, – тихо проговорил верный Отто.
– Отлично, вели охране, чтобы подтянулась сюда. Во время вечерней мессы они вряд ли что предпримут, а после её окончания они не должны уйти.
Отто кивнул и беззвучно исчез за небольшой дверью.
– Кто вы и зачем пришли сюда? – сурово проговорил Отто, когда шестеро крепких вооружённых мужей взяли в плотное кольцо двоих – полнотелого среднего роста и второго, высокого, с гибким станом.
– Мы христиане, пришли помолиться Богу нашему единому Иисусу в доме его и с истинным наслаждением прослушали проповедь достопочтенного отца Энгельштайна, епископа и легата Римской церкви, – смиренно ответил полнотелый на языке россов, молитвенно сложив руки. Слова его были обращены, видимо, в первую очередь к охоронцам, четверо из коих были древляне и два франка. Тут же он глянул на Отто и быстро проговорил на латыни: – Мне нужно поговорить с Энгельштайном. Очень важно.
– Обыщите их и не отходите ни на шаг, – приказал на языке россов Отто и после небольшого раздумья ушёл в комнату, где переоблачался после мессы епископ.
– Мы посланы Святой церковью Константинополиса для того, чтобы предложить совместные действия против нашего общего врага, – обратился к епископу полнотелый на хорошем франкском. – По отдельности у нас вряд ли получится справиться с этим язычником и колдуном. Да, между Римской и Константинопольской церквями были некоторые распри, но перед ликом настоящей опасности нам следует объединиться. Так думают в Константинополисе.
– Что же именно предлагает Константинополь? – спросил легат, переглянувшись с Отто.
– У нас есть хорошие подходы и проверенные люди в Киеве, вы же отлично укрепились в Искоростене и имеете серьёзное влияние на местную знать. Мы предлагаем согласовать наши общие действия. Скажем, в некий определённый день в Киеве умирает князь Хельг, а из Искоростеня выдвигается большой отряд вооружённых людей, которые быстро арестовывают и уничтожают всех его ближайших друзей и помощников, то есть берут власть в Киеве, пользуясь неразберихой и растерянностью.
– В Константинополе думают, что здесь так легко взять власть, а дружина Хельга, о ней забыли?
– Когда Аскольд отправил Дироса в мир иной, ничего не случилось и никто из его дружины против не поднялся. Когда колдун Хельг так же убрал Аскольда, то тоже никто ему не сопротивлялся. Так почему нам не поступить так же? Россы привыкли, ещё со времён веча, что власть выражает интересы всех, и на этой привычке они ещё долго будут попадаться. Думаю, что нашими общими молитвами и деяниями, угодными Всевышнему, мы сможем совершить благое дело. – Полнотелый помолчал немного и добавил: – Если мы не используем возможности сегодня, завтра Хельг нас просто уничтожит, как уничтожил брата нашего во Христе Николая, в миру князя Аскольда. У меня всё, достопочтенный епископ Энгельштайн, – учтиво поклонился полнотелый.
– Миссия Святой Римской церкви подумает над предложением собратьев по вере, но пока вы оба останетесь у нас в гостях, – негромко ответил легат и вопросительно взглянул на полнотелого.
– Евстафий, меня зовут Евстафий, или Устойчивый на языке россов, как угодно. Он – Мутный, – указал полнотелый на своего сотоварища, – мы скромные монахи, служители Господа.
– Проводите наших гостей, – приказал охоронцам Отто.
Киев
Сердце Божедара билось так, что белый свет затмевали цветные кола, когда могучий воин приближался к невзрачному подворью на Подоле. Перед тем он долго кружил по улицам Киева, проверяя, не следит ли за ним кто. В первую очередь ожидал увидеть Мутного или кого-то из недавних учеников, но слежки не заметил. После двусмысленных речей Устойчивого в это не верилось, но за ним в самом деле никто не шёл!
Одёрнув новую рубаху, перепоясанную кожаным поясом, на котором висел кинжал, он перешагнул пределы подворья и остановился в нерешительности, боясь сделать ещё хотя бы шаг, и только взирал на столь знакомые ему строения.
– Божедар, глядите, Божедар возвернулся! – раздался вдруг радостно-удивлённый возглас.
Откуда-то из-под грушёвых деревьев к нему бежал младший брат Дивооки, вытянувшийся за два лета, и только знакомые синие очи по-прежнему пылали восторженными звёздами. На его крик выскочила и младшая сестрёнка, такая же светловолосая. Они окружили гостя, хватая его за руки, за одежду, и повлекли в глубь двора, продолжая радостно вопить:
– Божедар, Божедар возвернулся!
Когда он увидел пред собой Дивооку, растерянную, с влажными очами, всё иное исчезло для воина: растаяли крики детей, их дёрганья за одежду, даже солнечный свет как бы померк, утонув в сиянии её лика. Вскинутые к груди руки волшебной девы были мокрые, она как раз отжимала творог, струйки сыворотки стекали по нежной девичьей коже и, дрожа, срывались крупными каплями с розовых локтей. Почему-то именно это запечатлел взор Божедара. Потом, будто во сне, они оба шагнули друг к другу, и девица, разведя руки, прильнула щекой к его широкой груди, и на льняную белёную ткань рубахи скатилось несколько прозрачных слезинок, в которых скопилась вся боль ожидания, надежд, тревог и, наконец, нежданно сбывшегося счастья. Божедар обнял Дивооку, зарылся лицом в золотые волосы, пахнущие солнцем, молоком и травами, и сам почуял, как на глаза наворачивается предательская влага. Сквозь расплывающееся марево он узрел стоящих вокруг родных Дивооки и на их немые радостно-вопрошающие взоры ответил чуть хриплым от волнения голосом на хорошем словенском:
– Я так долго ехал… добирался… хочу сказать… – Слова застревали у него в горле от необычного волнения. – Здравы будьте! – молвил он, спохватившись, что забыл поздороваться, и по росскому обычаю поклонился, приложив правую руку к сердцу.
Дивооке казалось, что она уже слышала эти слова и помнит каждый миг того, что происходит: вот сейчас подойдёт мать, всплеснёт руками и растерянно молвит: «Да что же мы стоим-то посреди двора… Божедар с дороги небось голодный…» Отец попереминается с ноги на ногу, почёсывая затылок, а потом, улыбаясь, повторит за матерью: «Ну да, к столу, конечно, оно ж с дороги… того…»
Такое бывало в детстве с Дивоокой, и вот сейчас снова – слово в слово, движение в движение. При этом внутри похолодело, даже неведомо отчего, но сей миг быстро прошёл, и она опять прильнула к крепкому плечу Божедара. Вся суета, что происходила вокруг, как-то растаяла, отдалились голоса, и разговоры доносились глухо, будто сквозь густую пелену, а явным оставалось только то, что её любимый наконец тут, рядом, столь желанный и столь долгожданный. Что-то ещё звучало внутри их или вокруг, неслышимое другими, и они чувствовали это, хотя оба просто молчали.
Долго сидела семья за столом под старой грушей, радовались гостю, особо не расспрашивали, полагая: всё, что надо, он скажет сам. Только самая младшая сестрёнка девы не выдержала и прямодушно по-детски спросила:
– Божедар, а ты на нашей Дивооке жениться пришёл?
На неё зашикали, но внутри каждый был доволен, что дитя задало вопрос, который вертелся на языке у всех.
– Да, Яринка, – улыбнулся ей Божедар, – я пришёл жениться на Дивооке, – и посмотрел на свою зардевшуюся от смущения богиню. – Я теперь у самого князя охоронцем служу, так что больше никуда не уеду.
За столом поднялся радостный шум, смех, шутки, как бывает у людей, у которых наконец отлегла от сердца давившая его тяжесть, и стало так легко и свободно, будто за спиной выросли крылья.
Уже давно стемнело, и на стол выставили светильник – глиняную плошку с жиром и фитилём из пакли. Наконец младших отправили спать, а вскоре поднялась и мать, напомнив Дивооке, что им на заре доить и выгонять коров. Женщины ушли, остались только Божедар с отцом девы Кулишом.
– Так у нас нынче, выходит, вроде помолвка? Погоди! – молвил Кулиш и, ненадолго отлучившись, вернулся. В руках его был небольшой кувшинчик из простой обожжённой глины и две крохотные чарочки. – Тогда за сие дело надо пригубить. Шутка ли, дочь наречённого дождалась! Ни за кого идти не хотела, к тебе прикипела душой, ой как прикипела, да и твои глаза ясным огнём полыхают, то и слепой узрит. Мы-то уже и не надеялись, а она ждала… Да-а, – радостно вздохнул муж. Он бережно, как некую драгоценность, налил из кувшинчика в крохотные чарочки душистую прозрачно-янтарную жидкость. – Давай выпьем за Дивооку, сынок, да не гляди, что тут мало, а точнее, всего три глотка, – более нельзя зараз.
– Вино? – спросил грек, поднимая и принюхиваясь к чарочке.
– Э, нет, вино даёт веселье да туманит разум, а сурья наша силу даёт человеку, через неё разум человечий с божеским Оумом соединяется, оттого и обретает ясность небывалую, во как!
Божедар различил аромат мёда, трав, ещё чего-то весьма приятного. Выполняя просьбу отца Дивооки, он медленно, по глоткам, выпил необычный напиток.
Вначале внутри возникло тепло, точнее, тёплая радость, которая стала расширяться, охватывая всё тело, делая его лёгким и солнечным. От столь приятных ощущений Божедар невольно улыбнулся.
– Ага, пошла сурья силу божескую в тебя вливать, – тоже удовлетворённо улыбнулся киянин. – Сейчас немного посидим с тобой, ещё по три глотка выпьем, а более не стоит, ни к чему нам сейчас сила немереная…
Последние слова хозяина подворья грек уже слышал как бы издалека, поглощённый необычайными ощущениями. Чудесная сила наполнила его тело и, будто драгоценный камень, внутренним блеском сияла изнутри лёгкой душевной радостью, а мысли были необычайно ясными, будто промытыми чистейшей горной водой. Такого он не испытывал никогда в жизни, казалось, нет ничего невозможного, чего он не смог бы сотворить. Он ощутил, как сильно любит волшебную Дивооку, и понял так же ясно и чётко, что никто их разделить не сможет, – ни расстояния, ни неожиданные выверты и изломы судьбы, никто! Светясь всё той же лучезарной улыбкой, Божедар благодарно приложил руку к сердцу и поклонился отцу девы.
– Видал, как тебя сурья проняла, то-то! – довольно улыбаясь, продолжал Кулиш. – Наши-то деды пять раз в день по три глотка её пили, ибо работали тяжко или бились с ворогом крепко. А ты говоришь, вино, какое там вино, коли это чистейший мёд с травами, взятыми от земли-Матери, который через Солнце-отца сбраживается, а потом запечатывается и настаивается. Чем дольше – тем силы в нём больше. Сия сурья у меня особая, двенадцатилетняя. Для важного случая берёг, не знал какого, радостного или печального. Выходит, для радостного. По-хорошему, надо бы тебе сватов к нам заслать да с родителями прийти, чтоб перезнакомиться, шутка ли – новый Род творить собираемся!
– Нет у меня родных, – отвечал Божедар. – Мать не помню, отец охоронцем был, погиб в войне с арабами, а меня малого в монастырь отдали… А теперь я снял крест, хочу быть одной веры с вами. Особенно после того, как с Дивоокой по огню ходил в Купальский праздник…
– Молодец, сынок, – приобнял Кулиш будущего зятя. – А насчёт родичей не переживай, мы соседей позовём, помолвку перед миром объявим, чтоб все знали – Кулиш дочерь мужу достойному отдаёт! Ну, давай ещё по одной! – Счастливый отец бережно наполнил крохотные чарочки и медленно выпил, разделяя и смакуя каждый глоток.
Уже с осторожностью осушил воин свою крохотную чарочку, ожидая с некоторым опасением, что же произойдёт с ним теперь. Всё повторилось, только теперь ясная сила не ограничилась его телом, а легко полилась сквозь пальцы и, кажется, самую кожу, будто пробивая засорившиеся тонкие канальца, что изначально связуют каждого человека с окружающими его людьми, деревьями, зверями и птицами. И снова сия ясная сила была почти звенящей от радостной чистоты и молодости. Божедар по-новому ощутил отца Дивооки, почувствовал так явственно его состояние, его тёплую заботу о нём, Божедаре, как о близком человеке, его радостные мысли о дочери. Снова это было необычное, не испытанное раньше состояние, дарованное загадочным древним напитком этих удивительных, совершенно непонятных его соотечественникам людей.
Они просидели с Кулишом до первых петухов, спать вовсе не хотелось, а после божественной сурьи да любви обретённой сил у Божедара было немерено.
А в небольшой светлице так же до самого утра не смыкала очей растревоженная мыслями и чувствами Дивоока.
На рассвете Кулиш проводил гостя на службу, выведя его к той самой улице и к тому мосточку, откуда начался его путь сюда. Они крепко обнялись, и муж, заглянув в очи воину, молвил, не то утвердительно, не то с вопросом:
– Ты не обидишь мою дочерь, сынок…
Целую седмицу, едва только Божедар возвращался со службы, они не расставались друг с другом, светясь изнутри так, что вокруг распространялось это невидимое нечто, которое и называется счастьем, ладом или любовью. Окрестности Киева и укромные берега Непры, каждая тропинка в лесу и стожок на лугу казались необычайно уютными и добрыми.
– Как лепо ты на словенском теперь речёшь, видать, долго с нашими купцами по странам дальним хаживал? – спросила девица, касаясь тонкой, но сильной дланью, привыкшей к разной работе, золотых волос Божедара.
– Да, любимая, хаживал, только краше тебя нигде не сыскал. – Он нежно поцеловал её ловкие пальцы.
– А поведаешь мне про страны дальние?
– Позже, сегодня я хочу видеть и слышать только тебя, моя Богиня.
Однажды они забрели на берег речушки с тихой заводью, где среди дерев узрели некое строение.
– Это храм Ярилы, – тихо прошептала дева.
Держась за руки, они вошли в простую рубленую хоромину, где пахло травами. Посредине у некоего каменного ложа находился небольшой очаг, а над огнищем сквозь отверстие в шатровой крыше проникал свет.
– Гляжу, не зря вас Ярило сюда привёл, – раздался сзади сильный голос.
Оглянувшись, узрели мужа с длинными волосами, схваченными берестяным очельем, одетого в волховское одеяние и держащего в руке посох из светлого дерева.
– Ярило – это как у нас в Греции когда-то Эрос? – спросил Божедар жреца.
– Не совсем так, – неспешно ответил служитель. – Ярило не просто Бог любви, но Бог созидания, вернее, сила, включающая эту созидающую ипостась Рода. А когда Род нуждается в защите, сия мощь передаётся воину и зовётся «ярой силой», которая делает воина столь сильным и быстрым, что он с голой грудью может идти на врагов, закованных в железо, и легко побеждать их, ускользая от смертельных ударов.
– Мудрёно, отче, – несколько расстроенно отвечал Божедар.
– Отчего ж мудрёно, коли вы с суженой уже с силой божеской через главное – Любовь – соединились, я-то сразу вижу, в ком огонь Ярилы возгорелся.
– Так мы огнём Купальским повенчаны, ещё два лета тому, – зардевшись ланитами, молвила дева.
– Купала священным огнём связал ваши души, – молвил жрец, услышав краткий рассказ о первой встрече молодых на празднике, – с того самого часа разделить вас уже никто не сможет, ни в Яви, ни в Нави.
– Тогда нам, наверное, нужно пройти какой-то ритуал, ну, как это… ага, вспомнил – обряд!
– Непременно, ведь обряд – это не просто символ, это врата перехода. Ведь даже ложась спать, мы уже не проснёмся никогда во вчера, мы просыпаемся в завтра, для новой жизни. В свадебном обряде обозначен такой переход. Более не будет ищущих своей половины юноши и девы, они как бы умрут, но родятся новые муж и жена, цель которых уже не поиск суженого, но зачинание своего Рода, что станет малой частью Рода Единого.
– Да, это действительно важно, а не просто весёлый праздник, – задумчиво ответил Божедар.
Только тут он вспомнил, что, ослеплённый счастьем, до сих пор не сделал любимой подарка. В следующий раз, едва сменившись на службе, они с суженой отправились на торжище в ряды златокузнецов, и там, на полученную за охрану купца оплату и свои сбережения, он купил для Дивооки лучшее из того, что ей понравилось.
Потом был свадебный обряд, о котором там, в лесу, рассказал волхв Ярилы.
Красочное, строгое и одновременно бесшабашно-весёлое действо запечатлелось в памяти молодого грека неоднородно. Запомнилось ритуальное омовение перед свадебным обрядом, с особыми песнопениями, заговорами и душистым запахом трав, от которых слегка кружило голову. Потом они вдвоём в белых одеждах с красной вышивкой, подпоясанные расшитыми какими-то знаками поясами, шли к её родителям по устланной соломой дорожке, прося напутствия для новой жизни. Потом горела эта солома, как символ ушедшего прошлого, и они клялись перед всем миром любить друг друга до самой смерти. В красивых напевных причитаниях и заговорах, шутках и поговорках, что почти непрерывно звучали, сменяя друг друга, жениха называли Ясным Месяцем, а невесту – Светлым Солнышком. Нежность, печаль, радость обретения и сожаление о безвозвратно ушедшем – всё слилось в этом сложном и многомерном действе. Божедар понял и прочувствовал, почему красные и белые цвета одежды, сжигаемая солома, слёзы печали и радости являются обязательными атрибутами двух таких разных вроде бы обрядов, как похоронный и свадебный. «Это символы непрерывности связи прошлого и настоящего с будущим, с предками и с теми, кого ещё нет, но они родятся от слияния двух родных душ и тел в великом Сварожьем коловороте, порождённом Всевышним Родом», – вспомнил воин слова жреца Яробога. Божедар глубже и острее стал воспринимать всю простоту и сложность миропонимания сих людей, которых его соплеменники высокомерно называют варварами или северными скифами-россами. Его сознание пребывало как бы сразу в нескольких мирах, взгляд внутрь себя и одновременно в космос расширился, и на ум вдруг пришли философские трактаты Аристотеля, которые оказались неожиданно созвучными миропониманию людей, среди которых он находится сегодня.
Он чувствовал, как изнутри пробуждается нечто похожее, но откуда? Наверное, это от сходных вибраций пробуждалась его родовая память. Здесь ему легче и проще, чем в Константинополе, к тому же сам митрополит благословил его на участие в языческих обрядах! Теперь он свободен от всех страхов и отдаётся вместе с любимой этим необычным действам.
– А мёд-то горький! – выкрикивает один из гостей праздника, вставая за столом с поднятой чарой.
– В самом деле, горек мёд! – подхватывают другие.
– Совсем горький! – уже кричат почти все участники праздника.
Божедар удивлённо смотрит на людей, не понимая, что происходит. Дивоока тихонько толкает его в бок, показывая очами, что нужно встать. Они встают, дева поворачивается к нему, глядит как-то необычно, потом обвивает своими ловкими руками его шею и при всех гостях приближает горячие уста к его устам. Уста соединяются, а сердце Божедара обрывается и летит куда-то в мягкую счастливую бездну. Не сразу до него доходит одобрительный возглас всех участников действа:
– Сладко!
– Ох, как сладко стало!
– Счастья молодым, медовой жизни!
