Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 331 страниц)

– Выходит, ты с Руженой, князь с Ефандой, только я один остался! – тяжко вздохнул Ольг. – Велину пришлось обратно в Изборск отправить, под надзор, на вечное поселение, хоть по чести смерть за её деяния положена. Но Ефанда попросила не казнить её, князь-то от счастья светится, не смог ей отказать. Да и мне в случае казни Велины на душу такой камень лёг бы, тем более Ефанда рекла, что тяжела Велина… – воевода снова горько вздохнул. – Ну, будь здрав, лёгкого пути тебе! – Оба изведывателя встали и крепко обнялись.

По деревянному настилу пристани застучали конские копыта. Князь едва ли не на ходу спрыгнул с коня, бросив, не оглядываясь, повод стременному и быстрыми шагами пошёл к лодьям. Светана, вырвавшись из рук матери, побежала навстречу отцу и повисла у него на шее. Она прижалась к холодной броне и плакала, плакала…

Лодья уже готовилась к отплытию, Ружена подошла и почти силой оторвала плачущую дочь от Рарога. Она сердилась, что Светана цепляется за отца и не хочет с ним расставаться.

– Фсё, хватит, надоело! – отрывисто бросила она бывшему мужу. – Не надо больше обман… Фот он меня действительно льюбит, – она указала рукой на стоящего в лодке Вольфганга. – И мы уплываем ф Фагрию. Хватит, набедовалась я тут с тобой! – закончила она уже чисто по-словенски.

Впервые Рарог не знал, как себя вести, что говорить. Хотел повиниться перед Руженой, утешить дочь, но слова, как застывший воск, застряли в горле и не шли.

– Ружена! – окликнул он. – Не держи зла! – только и сумел сказать.

Последнее, что увидел Рарог: уплывающая ладья и заплаканный лик дочери, которую Ружена увозила с собой.

Глава 8
Хазарская угроза

Хазарская угроза. Варяжский и Хазарский устои. «Чтоб на равных с хазарами биться, надо конницу добрую иметь». Кузнец и Сила. Состязания с вепсами. Изведыватели отправляются в Хазарию.

Ольг, войдя в княжеский терем, сбросил с широких плеч меховую шубу, рукавицы и, отодрав с усов сосульки, осторожно обнял выпорхнувшую навстречу сестру.

– Ну, как там, – он кивнул на её уже довольно заметный округлый живот, – скоро меня племянником порадуете? Заждался уже дядька Ольг!

– А ежели племянницей? – лукаво улыбнулась сестра.

– Непременно племянником, Ефандушка, Рарогу наследник нужен, да и я чего с племянницей, куклы делать буду или вышивать крестиком?

– Знаю я вас с Рарогом, – рассмеялась Ефанда, – вам и яств лучших не надо, дай только мечами помахать.

– А где князь-то? – спросил Ольг, садясь на широкую лаву.

– Посиди со мной, он скоро будет, коня ему подарили, вот он на белом коне по белому снегу и поскакал.

– Эх, сестрёнка, – задумчиво молвил Ольг, обнимая Ефанду за плечи, – сколько того снега истаяло с тех пор, как Рарог князем новгородским стал. Много вместило это время: кто обрёл многое, кто потерял, что-то из старых устоев порушилось на очах, а что-то, напротив, возросло и окрепло.

– Да, взросло и окрепло, – опустив очи на чрево, а потом, задумчиво глядя вдаль, проговорила Ефанда. – С Рарогом у нас чудно получается: чем больше мы вместе, тем ближе и роднее становимся друг другу, тем тяжелее любая, даже короткая разлука. Вот ускакал он, знаю, что ненадолго, а уже скучаю…

– Главное, сестрица, ты нас с Рарогом силой своей обережной хранишь, дякую тебе! – Ольг поцеловал сестру в темя. Они ещё посидели, вспоминая былое, давнее и не очень. Вот и копыта застучали во дворе.

– Приехал! – радостно молвила Ефанда, вскакивая с места.

Рарог вошёл, весёлый, возбуждённый недавней скачкой.

– Чудо конь, Ефандушка! – воскликнул он. – А как снегу-то радуется, чисто младенец! А, Ольг, ну, здравствуй, шурин! – крепко обнял он брата жены. – Как дела в Ладоге, что нового?

– Помощник мой Мишата с присущим ему тщанием «просеивает», как брашно сквозь сито, всех купцов и охоронцев, что возвращаются из Хазарии, и по их рассказам занятный получается расклад…

– И что ж по нему выходит?

– А то, Рарог, что, скорей всего, грядущим летом или осенью быть сражению большому с хазарами. Мало того, что у нас с ними было уже несколько стычек на пограничьях, в Итиле открыто среди хазарских беев и тарханов всё чаще ходят разговоры о походе на Новгород.

– Значит, пора, брат Ольг, принять меры к упреждению хазарской опасности. Не ждать, когда они к нам заявятся, а начинать подтягивать со всего княжества рати к Ростову, поближе к границе с Хазарией, чую, потом времени всех собрать не будет, ворог наш конный, быстрый. Как у тебя дела с подготовкой конницы?

– В порядке конница, только для схватки с хазарами маловато коней, – вздохнул воевода, – что могли, по окрестным землям собрали. Но у вепсов, сам знаешь, лошади под седлом ходить не привыкли, их в хозяйстве за помощников, как и коров, держат, а верхом садиться не принято. Прикупить бы добрых породистых скакунов, да дорого непомерно…

– Давай-ка, брат, соберём старейшин, бояр да купцов на совет, надобно убедить их выделить нужную помощь.

– А ну-ка, мужи важные, – шутливым тоном позвала их Ефанда, – за стол садитесь, свои речи государственные и там вести можете, остынет ведь всё!

– А мы завсегда готовы, – улыбнулся проголодавшийся после скачки по заснеженным полям и перелескам Рарог.

– Ещё какие вести? – спросил князь, когда они уселись за дубовый стол.

– Из Киева-града не менее занятные вести приходят, особенно про нашего давнего знакомца Скальда. Эх, жаль, упустили тогда лиса!

– Что ж, он полянам неплохую услугу оказал, вместе с дружиной князя Дира хазарских купцов и сборщиков дани в Киев-граде покрошил как капусту! – усмехнулся Рарог.

– Вот-вот, рекут даже, что он женился на девушке из княжеского рода. Кияне его по-своему Аскольдом называть стали, точно так же, как тебя нурманы да франки не Рарогом, а Рюриком или Ререхом кличут, – кивнул воевода. – Потом Скальд взялся охранять купцов на Днепровских порогах, да, видимо, не устоял перед лёгкой добычей.

– Знамо дело, – опять мрачно усмехнулся князь, – почто ждать малую толику платы от тех богатств, которые купцы везут в Царьград и обратно, коли можно взять сразу всё! Никакой нурман не устоит перед таким искушением. На том и Лодинбьёрн с Гуннтором погорели.

– Верно, княже, здесь то же самое. Понятно, что народ киевский стал выказывать недовольство, подозрения пошли, слухи, а потом оплошность случилась: живым ушёл какой-то ловкий малый, когда охрана своих же купцов крошить начала. Ну, Скальд в ответ, мол, случилась ошибка, купцы сами виноваты, платить по уговору отказались, но я-то ещё что, а вот придёт варяг Рерик, будет тогда, хуже некуда!

– Вот песий сын! Кидается, где бы кусок урвать. Он и в нашу сторону хаживал, на Полоцк, да не по зубам орешек оказался! Кривичи путь в Варяжское море через Западную Двину крепко держат!

– Не только на Полоцк, но и, как оказалось, на Волжскую Булгарию, град их главный торговый Булгар тоже пограбить хотел вместе с Диром, да и тут вышло нескладно, наподдали им там.

– Выходит, певец из него славный, а воитель не шибко.

– То уже и Дирос уразумел, и когда наш Скальд собрался на Царьград войной идти, то не пошёл с ним.

– Я слышал, поход неудачный был?

– Да, буря разметала их корабли, Скальд едва спасся. А греки сумели его убедить, что на защиту их встала сама Богородица Влахернская, и так окрутили Скальда, что он принял их веру. Хотя, добре зная певца, это ещё посмотреть надо, кто кого вокруг пальца обвёл.

– Вот тебе и Скальд, вот тебе и байки с побасенками совсем нешуточные выходят! – покачал головой Рарог. – Погоди, что же князь киевский Дирос на сии басни речёт?

– Так уже ничего не речёт, княже. Убил его недавно наш говорливый Скальд, сразу после Царьградского похода. Певец-то вернулся в Киев «просветлённый» тем, что нет, на самом деле, никаких русов, а есть только дикари, варвары, кровожадные звери, коих надо либо уничтожать, либо превращать в рабов. Скальд и сотворил первое благое дело: убил Дира. Занял освободившийся престол, сам теперь правит. Твоим, Рарог, приходом, люд простодушный пуще прежнего стращает. Дескать, идёт, идёт кровавый варяг Рерик, я для вас – единственная защита от него…

Рарог обхватил голову, поставив локти на дубовый стол.

– Значит, моим именем, – наливаясь гневом, будто мех водой, медленно молвил Рарог, – словно онучей смрадной машет сей подлый Скальд, грязные наветы по белу свету обо мне распускает. По Русской Правде такое не прощается! Смерти повинен разбойник и лжец! – князь с силой саданул кулаком по дубовой столешнице, аж подпрыгнула стоявшая на ней посудь.

– Коли б не хазары, пошли б хоть сейчас спросить с певца за дела его, – сокрушённо молвил воевода. – Да о другом сейчас думать надобно…

Волхв Древослав, оказавшись в Нов-граде, прежде всего отправился на Перуново капище к отцу Богумилу. И сразу почуял неладное то ли во взоре, то ли в мыслях верховного кудесника.

– Что стряслось, брат Богумил? – обеспокоенно вопросил изборский ведун.

– На днях весть от киевских волхвов пришла печальная, воины Ас-Скальда убили отца Хорыгу…

– Хорыгу? Убили? За что? – не веря собственным ушам, изумился Древослав.

– Аскольд, вернувшись из Царьграда и приняв там греческую веру, принялся насильно крестить киевский люд. Хорыга наш, само собой, на защиту людей и отцовской веры встал, за сие и поплатился. Светлая ему память!

– Брат Хорыга по-иному поступить не мог, он по сути своей не токмо волхв, но и воин, – вытирая повлажневшие очи, молвил Древослав. – Он всегда шёл по прямому пути. А как же его книги? – спохватился кудесник. – Брат Хорыга ведь летописание вёл о наших Родах от самых времён Семиречья до прихода сюда, к Ильмень-озеру. У него было много буковиц, бересты и кож…

– Того не ведаю, – отвечал Богумил. – Ежели Велесу будет угодно, он сохранит начертанное. Нынче в небесном войске Сварожичей прибавилось на одного воина Света. Пойдём, брат Древослав, помолимся о нём отцу Перуну да свершим в память малую тризну…

И волхвы направили стопы к Капищу.

– Что ж, бояре, купцы да старейшины града Нова и земель окрестных, – обратился Рарог к собранию городской знати в гриднице княжеского терема, восседая на месте деда Гостомысла. – Усмирили Новгород и Ладога неугомонных викингов, теперь они исправно провозную дань за товары в казну нашу платят. Однако соседи наши с полуденного восхода – хазары, подмяв под себя Волжскую Булгарию, обложив данью северян, полян, радимичей и вятичей, уже не раз стучались в новгородские пределы. Сходились в сече, пробуя силы северных словен. Один из сыновей старого Гостомысла свою голову в такой сече сложил. Но теперь мало того, что хазары многих наших купцов по пути в море Хвалынское грабят и убивают, стало ведомо, что замыслили они придти с воями многими, чтобы и Новгородчину заставить платить дань. Потому надо думать, как нам силы собрать, чтоб встретить ворога достойно, так, чтобы на ближайшие времена он всякую охоту к грабежам наших земель потерял.

– Так разве мы против, реки, чего для такого дела надо! – выкрикнул кто-то из собравшихся.

– Реки, реки! – послышалось с разных сторон. Люди были довольны, что князь просит у них совета в важном деле.

– Добре, тогда слушайте, – молвил Рарог, оглядывая всех внимательным и строгим, совсем как у деда Гостомысла, взором. – Знаете, небось, чем войско хазарское более всего сильно?

– Конницей, знамо дело, хазарин без коня, что нурман без драккара! – послышались выкрики.

– Верно речёте, господа новгородцы, – согласно кивнул князь, – а потому непременно надо и нам добрую конницу иметь, чтоб на равных с хазарами биться. Опытных в пешем бою воинов, Варяжскому устою обученных, у нас достаток, а вот биться по Хазарскому устою, верхом значит, маловато для большой битвы. Потому решил я, как только откроется водный путь, отправить посланников к собратьям нашим, ваграм и ободритам, что лучших на всём Варяжском море коней растят и не хуже хазар в конном строю рубиться могут. Пусть воинов добрых сговорят в нашу конницу, а также коней отберут, сколько на двух-трёх десятках лодий торговых да кноррах оттуда привезти можно. Остальных коней можно у тех же булгар или печенегов прикупить, и ячменя да овса на корм. Да за всё, сами разумеете, плата добрая нужна, княжеская казна не вытянет.

– Ясно, княже, сколько собрать-то на конницу надобно?

– Большинство из вас, купцы, цены на коней и корма лепше меня ведаете, да и охоронцев из тех же бодричей не раз нанимали товар стеречь, считайте сами. Одно скажу, коней нам понадобится не одна сотня и не две… А воинов молодых обучать Хазарскому устою приступим нынче же.

– Так как же обучать, коли коней-то ещё нет? – послышались смешки.

– На то есть способы старые, то уже не ваша, новгородские господа, а начальников воинских забота, – оборвал смешки Рарог.

Когда были собраны деньги и товары, да ещё из казны взято, отправились по весне княжеские посланцы караваном лодий и кнорров в те самые места, где когда-то впервые встретились Ольг с Рарогом и ушли в совместное плавание, которое благополучно продолжалось и ныне.

А в дружинном городище молодые воины, зажав между ногами кожаные мешки с землёй и каменьями, учились, краснея от непривычной напруги на ноги, ходить по ряду промеж кольев с привязанными на них ветками и лозой и при этом рубить её мечом да топором. Тот, кто не мог пройти ряд и ронял мешок, должен был возвращаться и всё начинать сначала. А вот сотники и тысяцкие их были на конях и сидели в сёдлах ладно да привычно, потому как не один год постигали науку конных начальников под строгим оком воеводы.

* * *

Кузнец

После того как пришла весть о том, что сбираются на словенскую землю хазары большим войском, пришлось отложить новгородским кузнецам в сторону бороны, лемеха да корабельные скобы. Сам воевода заскочил по дороге к старому знакомому приладожскому кузнецу.

– Вот, дядька Кряж, – указывая на сани с привезённым из княжеских запасов железом, молвил воевода, – приспел твой час, доброе оружие надобно: мечи, топоры боевые и чеканы, наконечники копий, да что тебе речь, сам лепше меня ведаешь, что такое вооружение для воина.

– Вишь, брат Ольг, – теперь и мне, как отцу нашему Перуну, из мирного кузнеца в оружейника пришёл час перевоплотиться, – рёк мастер, придирчиво оглядывая с разных сторон крицы и железные заготовки.

– Помощников дадим, сколько надобно, – молотобойцев, волочильщиков, уголь древесный, – всего будет в достатке. Оплатой, само собой, обижен не будешь, заказ-то княжеский, – продолжил Ольг.

– За честь дякую, и за то, что не забываешь учителя своего, понимаю ведь, сейчас тебе и так дел невпроворот, шутка ли, дружину к встрече с таким ворогом готовить! В помощники мне нужно будет двух молотбойцев, двух волочильщиков, горнового опытного, да ему двух помощников, чтоб два горна, не останавливаясь, кочегарили… – вдруг очи кузнеца загорелись тёплым светом, он оглянулся и тихонько промолвил: – Отрок у меня появился в учениках, есть в нём чутьё к железу, коли будет стараться без устали да любить железное дело, большим мастером станет, только пока об этом ему ведать не надо, всё испортить можно. А ну-ка, Ростислав, поди сюда! – строго кликнул он чумазого нескладного отрока со светлыми, торчащими, как солома, волосами, в толстом кожаном переднике. – Вот этот кусок в горн положи, да поддуй не так, как в прошлый раз, гляди, в меру чтоб! – и поглядел ему вслед с теплотой. – А за оружие не сомневайся, воевода, сотворим, как положено, Перунову зброю, разве ж мы не дети его, худо будет от того оружия хазарину! Ах, зелена медь! Надо соседа кликнуть, чтоб помог сани-то опорожнить, железа много привезено, – озабоченно молвил кузнец.

– Никого, дядька Кряж, кликать не надо. Сему богатырю сани выгрузить, только члены размять, – кивнул воевода на своего крепкого возницу. – Давай, Сила, выгружай куда рукомысленник скажет!

Сила сбросил тулуп, повязал поверх рубахи кожаный фартук и, даже не надевая рукавиц, принялся носить заиндевевшие железины.

– Эге, чего он делает-то?! – воскликнул озабоченно кузнец. – Руки враз отморозит!

– Не отморожу, дядька Кряж, – улыбнулся бодрич, – вот, разве холодная рука? – он протянул ладонь, которая только что держала покрытую изморозью крицу.

– В самом деле, тёплая, горячая даже! И впрямь, богатырь! – дивился кузнец, глядя, как легко управляется могучий воин с тяжеленными заготовками. – На взгляд видно, что здоров, но чтоб настолько! – изумлялся рукомысленник.

– Он, дядька Кряж, подковы ломает и гвозди самые крепкие в узел завязывает, – улыбнулся Ольг.

– Эге, может, и ломает, да только не мои, мою подкову никакой силач не осилит, ни в жизнь! – гордо вскинул голову кузнец.

– Так чего, воевода, попробовать что ли, подкову-то? – закончив выгрузку, спросил у Ольга Сила.

– Попробуй, попробуй, – загорелся мастер. Он живо сбегал куда-то в свои «закрома» и вернулся с большой подковой. – Вот, держи!

– Хороша подкова, крепкая, – Сила повертел в руках, тщательно оглядывая кузнечную работу. Он помял её пальцами, не то приноравливаясь, не то по-своему «разговаривая» с железом, одним движением плеча сбросил только что накинутый бараний тулуп. Потом ухватил подкову поудобнее, положил себе на грудь и принялся тянуть в разные стороны. Подкова не поддалась.

– Ага, что я говорил, мою подкову не сломаешь! – торжествующе воскликнул кузнец.

Сила чуть присел, отставив правую ногу на полшага в сторону и, прижав железину, на сей раз к бедру, стал тянуть шуйской рукой к себе, а десной от себя. От напряжения на могучей шее и руках вздулись жилы, руки задрожали и… подкова нехотя стала «раскрываться», будто челюсти неведомого зверя. Ещё немного – и богатырь изменил направление усилий, разведя поддавшиеся концы в разные стороны. Рукомысленник с изменившимся ликом глядел, не отрывая очей, как гибнет его творение.

– Ты почто, зелена медь, добрую работу кузнечную испортил?! – закричал вне себя рукомысленник. – Я ведь её для дела ковал, а не для забавы пустой! – продолжал он сердито. – Силушку в полезное дело вкладывать надобно, а не в глупое ломание нужных вещей!

От яростного напора Кряжа Сила лишь виновато заморгал очами.

– Воевода, чего это кузнец на меня накинулся, – молвил богатырь, когда они с Ольгом отъехали, – сам ведь загорелся свою подкову попробовать, сам принёс… а теперь… неловко как-то вышло…

– Да это он от обиды, надеялся, что его-то подкову ты не осилишь… Ладно, давай в Ладогу возвращаться, а то что-то вьюжить стало, а нам ещё в ратный стан попасть нынче надобно. – Воевода привязал коня к саням на длинный повод, а сам уселся рядом на сено. – А скажи, Сила, откуда у тебя мощь богатырская, ведь статью только среди нурман выделяешься, а среди руси и незаметен, так, росту среднего, почитай, однако пару самых здоровых мужей одной шуйцей смести можешь, – спросил Ольг.

– Поначалу я был таким же, как все, – отвечал Сила, вглядываясь в снежную круговерть, чтоб случайно не потерять дороги. – Только на четырнадцатое лето моей жизни, аккурат за седмицу до праздника Великодня случилась беда, мама моя умерла. Любил я её очень, и стало мне худо. Близится праздник пресветлый, когда день с ночью равняется, а потом одолевает таки Яро-бог тьму зимнюю, а мне и жить-то не хочется. Не пойти на праздник – людей обидеть, а пойти и того хуже. Пошёл я к волхву нашему за советом. А волхв поглядел на меня внимательно так и речёт:

– Не в смерти матери дело, тебе, Мирослав, тесно стало имя твоё нынешнее.

– Как так тесно, это же не рубаха или сапоги? – изумился я столь чудному разговору.

– Бывает и так, – ведёт беседу дальше волхв, – что велико оно для человека становится, тогда тоже имя менять приходится…

Я же про себя ничего уразуметь не могу, имя-то мне в самый раз, все о том рекут. Я хоть и прошёл обучение воинское, клятву Перунову принял и не хуже других в строю рубился, а не шибко любил спором да кулаками дела решать, всё больше миром. Да волхв на своём стоит:

– Пойдёшь в ночь на Велик-день на капище старинное, что на Белой скале у берега, и послушаешь, как море, земля и свод небесный беседуют меж собой, и то, что они тебе скажут, навеки с тобой останется. Ступай!

Пошёл я с закатом на древнее капище, Солнце-Сурью в его чертоги ночные проводил и уселся на скале слушать, как волхв повелел. А капище-то поставили ещё пращуры наши, что к морю Варяжскому привели наш род с Дуная синего. И приносились тут издавна жертвы Триглаву Великому – Сварогу, Перуну и Свентовиду. И ходили сюда только жрецы, а не простые люди. Зачем же старый волхв меня сюда послал? Даже боязно как-то стало. Что ж, сижу, слушаю, как море могучее о скалу твёрдую бьётся, аж содрогается от тех ударов камень, что подо мной. Тут сварга небесная звёздами чистыми раскрылась и глядит на меня, да так пристально, аж оторопь берёт, вспоминать начинаешь поневоле, что и когда не по прави свершил или хотя бы помыслил. Потом прилёг я на камень и стал слушать богатырскую песнь морских волн, и как та песня дрожью земною на голос моря откликается, а небо звёздное сверху тем чудным песнопением управляет. Долго глядел и слушал, пока вдруг почуял, как будто разделяюсь я: частью в небесную сваргу бесконечную улетаю всё выше, и от огромности той дух захватило так, что я не то дышать перестал, не то час земной для меня остановился. А другая часть меня в то же время с морем и скалой, на которой лежал, воедино срослась. Да так крепко, что и сам я стал частью музыки земли и моря. И вдруг почуял я, как из земли к небу пошли потоки незнаемые, и столь сильны они, что страшно стало, как бы, проходя сквозь меня, не разорвали они тело моё на клочки. Вспомнил я тогда легенду рода нашего про богатыря, прах которого, как рекут старики, именно с этой скалы был развеян над морем. Богатырь тот умер после лютой битвы с ворогом от страшных ран. Но рёк он перед кончиной, что Сила его с ним не умрёт, потому как не его это Сила, а самой земли-матери и отца-окияна, а потому бессмертна, пока они существуют. И ещё рёк тот богатырь, что всякий раз, как придут тяжкие часы и будет переживать род наш опасность смертную, передадут отец с матерью Силу ту новому богатырю. И чуял я, как крутит, рвёт моё тело та сила немереная, а мозг разрывается от ощущения огромности мира, что враз предстала мне в эту ночь. Не мог я более терпеть охватившей меня боли и жара, с великим трудом встал со своего каменного ложа, – каждый сустав, каждая жилочка моя так болели и саднили, что я хотел лишь одного – остудить тело холодной водой. Спустившись в темноте к морю, омыл дрожащими руками чело по-весеннему студёной водой, но жар не проходил. Тогда я разделся и окунулся весь в ледяную волну. Измученному телу стало чуть легче, и я поплыл. С каждым гребком уменьшалась боль, но тут, обернувшись, я испугался не на шутку: кругом только студёные волны и чернота ночи, где берег, в какой стороне? Я задёргался, стал грести чаще, тело стало быстро замерзать, и я подумал, что теряю последние силы. Вдруг слышу как бы весёлый смешок и голоса, вроде девичьи, только тонкие больно, и эхом над водою разносятся.

– Глупый, чего испугался? Теперь тебе нет разницы, в какой стороне берег. С той Силой, что в тебе есть, и до Свейского берега доплыть можно… – и снова смех серебристый, будто звонкие капельки с высоты падают. Что это, русалки надо мной потешаются? А потом вижу – тень светлая прямо по воде идёт в платье струящемся и ласковым материнским голосом зовёт: – Сынок, за мной плыви, там твой берег, – указала мне путь, и растаяла. Чую, уже не холодно мне, плыву, и силы вроде прибавилось. Чем дальше плыл, тем более приходили в равновесие в моём теле и сознании все три стихии, что этой ночью, как я думал, рвали меня по частям. А вскоре узрел в темноте скалу и светлое пятно одежды на камнях. Как вернулся домой, не помню, помню только ощущение переполнявшей меня радостной силы, понимания, что всё едино в Сварожьем мире, – земля, море и небо, боги и пращуры, прошлое и грядущее. И когда ты с ними в единой цепи, ты получаешь такую Силу, которая может всё и которая никогда не умирает!

Как просохла земля и началась работа по корчёвке леса под поля злачные, дивиться все односельчане начали, рекут: аль подменили тебя, Мирослав, ты ж такие коряжины сворачиваешь, что и самому здоровому мужу не под силу. А я и сам диву даюсь: чем больше тружусь, тем больше силы во мне прибывает. Понравилось мне сие дело, все поработали – и отдыхать, а мне охота ещё какие тяжести потаскать, свернуть чего-нибудь. Выпросил у кузнеца нашего гвоздей крепких, и где бы ни ходил, куда бы ни ехал, всё их гну так и эдак, а потом приспособился несколько тех гвоздей в один узел завязывать. Стали ко мне приставать – покажи да покажи! Стали силу мою по-всякому испытывать. Коней двоих удерживал по одному в каждой руке, а их в разные стороны погоняли. Четверо сильных мужей большущий камень мне на грудь клали, а потом молотами разбивали. Тяжести всякие из рук в руки по три штуки сразу перекидывал. Вот так потихоньку и потерялось где-то моё прежнее имя Мирослав, а появилось новое – Сила. Только понял я, что не в руках и мышцах моя главная сила, а в душе, в сердце, в памяти, которую дала мне великодняя ночь озарения на Белой скале.

– Погоди, брат, а в чём та сила душевная проявилась? – закрываясь ладонью от дующего бокового ветра, живо спросил кельт, который и сам всегда интересовался тайной души человеческой.

– А в том, что понимать людей я стал лепше и мелочи всякие прощать, которые ничего-то на самом деле не стоят, а жизнь людям порой крепко портят. Доброта во мне появилась и любовь. Даже бывает сердит человек, а подойду к нему, речь о чём-либо заведу, и вижу – оттаивает его душа, а с глаз пелена сходит, искриться они начинают, играть, будто звёзды в небе. Ибо душа людская есть самое прекрасное сотворение, в коей таится весь мир Сварожий, сварганенный нашим великим Отцом!

– Погоди, Сила, откуда же тебе сие ведомо, ты ведь огнищанин, а не волхв? – искренне подивился воевода.

– Сам объяснить не могу, вроде как из земли самой идёт или с неба, а порой, кажется, из собственной души. Потому тесно мне в огнищанах стало, вот и пошёл с князем Рарогом в поход купцов охранять. В Испании, Галлии, на Сицилии побывал и понял, что нет мне места на чужой земле, невмоготу. Как в Вагрию возвернулись, каждый камень на берегу был готов целовать. Больше я в поход не ходил. Стал хаживать по торжищам, людям на радость силу человеческую показывать. Да самое главное рёк я землякам, что из-за их дбания о злате да наживе скудеет душа земли Славянской, да и других народов, у моря Варяжского проживающих.

– И что же люди, внимали твоим речам?

– Одни внимали, другие смеялись и рекли, что в богатстве их сила, и пока торг добрый идёт, ничего-то им не страшно. «Гляди, странный ты человече, – рекли они мне, – наши грады богаче всех во всей Европе, злата, серебра и товаров у нас со всего света полно, стены крепкие, домы роскошные, улицы мощёные, об чём печалиться? Смешной ты, право, брат Сила!» – А что же ты?

– А что я, больно становилось от тех слов люда незрячего, у которого вместо очей пенязи, и потому не может такой человек беды подступающей зреть.

– Погоди, Сила, ты же рёк, что решил более не ходить в походы, а сюда на Новгородчину пришёл, да ещё и не просто огнищанином, а воином? Отчего вдруг решение своё поменял?

– Ничего я, воевода, не менял, – мотнул головой богатырь, – Рарог-то сюда не за добычей пришёл, а чтоб Русь собрать, силу земли-матушки нашей сохранить! Как же я от этого-то в стороне буду, ведь сам про то людям толковал всё время! – с почти детской обидой воскликнул Сила.

– Гляди, как красно ты изрёк, брат: «Рарог пришёл не за добычей, а Русь собирать», лепше не скажешь! – воскликнул восхищённый воевода.

– Что ж, братья изведыватели, – молвил Ольг, собрав своих верных помощников по тайным делам, – чтоб лепше понять замыслы неприятеля, надлежит вам сразу по весне отправиться в Хазарию, рассказы купцов это одно, а свой глаз да смекалка – другое.

– Сколько людей пойдёт? Путь неблизкий, да и там неведомо сколько задержаться придётся, а тут службу тоже блюсти надобно, – рассудительно молвил Мишата.

– Верно речёшь, потому мыслю в Хазарию отправить двоих, пусть идут как охоронцы с каким-нибудь купцом.

– А коли купец и его охоронец? – предложил Айер.

– В первый раз, не ведая тонкостей торга и порядков в Итиле, да и по пути на таможнях можно загубить всё дело из-за мелочи. В Хазарии свои изведыватели, у коих опыт почище, чем у нас с вами, про то помнить всегда надлежит, – строго молвил воевода. – В Итиль пойдут Молчун и Скоморох. А тебе, Айер, коль сам вызвался, придётся стать мелким купцом, только не в Хазарии, а в Волжской Булгарии.

– Я один пойду? – спросил старый изведыватель.

– Одному негоже, у всякого купца помощники должны быть, – на миг задумался воевода, по привычке оглянувшись вокруг. Лик его озарился: – А дам я тебе помощника, который не менее десятка стоит, – он кивнул на Силу, что прохаживался вкруг саней с таким видом, будто собирался закинуть их вместе с впряженной в них вепсской лошадью на крышу небольшой рубленой бани. – Выведаете, что деется в сей подвластной хазарам стране, а главное дело, чтоб всё, что добудут Молчун со Скоморохом, быстро до Новгорода дошло. Вернее, мы к тому времени уже в Ростове будем, туда и донесения шлите. А ты, Мишата, с Хабуком и Сивером тут останешься. С варяжских земель много нового люда пришло, будем заниматься подготовкой и безопасностью дружины.

– Ты рёк, воевода, что из местных охотников надобно подготовить отряд добрых лучников, вот тут-то наш Ястреб и сгодится, – отозвался Мишата.

– Коль я купец, – молвил Айер, – товар мне нужен, лучше всего меха отменные, уж кому в них разбираться, если не нам, вепсам. Только на что взять, взаймы разве что. Я свой, мне вепсы под честное слово дадут…

– Не надо под честное слово, я у князя спрошу из казны глазков для обмена на вепсские меха, дело то государственной важности, – заключил воевода.

Вскоре небольшой санный обоз под водительством Айера, Хабука и Силы отправился к охотникам вепсам.

– Ты, брат, мне не рассказывай про меха эти, я и без твоего вижу, когда ты зверя добыл и как, а вот помощник мой, Хабук, так он даже скажет, добрый ли у тебя был тауг.

– Да у меня самый лучший тауг, это тебе в нашей веси каждый скажет! – заявил с гордостью коренастый охотник.

– Давай, брат, если мой тауг самую толстую кожу, какую ты найдёшь, пробьёт со ста шагов, то ты эту шкуру мне отдашь и ещё две вот этих, а если нет, мы заплатим тебе двойную цену, идёт?

– Согласен, – сказал, заражаясь азартом, охотник. Тут же собрались другие жители веси, охотники, рыбаки, бортники. Одни были уверены, что тауг их земляка самый лучший, другие же сомневались, потому что у помощника купца лук был совсем не похож на привычный для вепсов тауг. Те, кем овладел азарт, как и охотником, начинали спорить друг с другом и биться в заклад на рыбу, шкуры, зерно, мёд.