Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 309 (всего у книги 331 страниц)
Давыдка с удивлением разглядывал Житобуда. На что уж он был силен, гнул подковы, а этакого детину встречал впервой. Из-под туго стянутой волосяной веревочкой рубахи проступали, словно булыги, накатанные рекой, напрягшиеся мускулы, жилы на шее вздулись, держат голову гордо, не дают склониться; разноцветные глаза, налитые злобой, смотрят не мигая.
Старшой, семеня за Давыдкой, выглядывал из-за его плеча. Мужики с опаской рассматривали пленника. Без доспехов, в свободно свисающих до колен белых рубахах, они подходили к костру, щурясь, глазели на Житобуда, покачивали головами. Что греха таить: многие из них хаживали на медведя, но с таким матерым зверем один на один тягаться не доводилось.
– И отколь нанесло нечистого? – дивились одни.
Другие говорили:
– Сказывают, с княжеской печатью.
Княжеская печать озадачила и Давыдку. Да и воины, наехавшие в лесу на Житобуда, божась, уверяли, будто сами слышали, как говорил он о важном поручении. Но ни меха, ни бересты при Житобуде не оказалось (грамотку Святославову зашила ему Улейка в рукаве кафтана – сыщи-ка!). «Не отпыхавшись, дерева не срубишь», – рассудил Давыдка и начал разговор свой издалека.
– Вижу, крест на тебе, – сказал он. – Зовут меня Давыдкой. А тебя как кличут?
– Житобудом.
– Вот и ладно, – стараясь придать своему голосу еще больше приветливости, подхватил Давыдка. – А уж коль мы с тобой познакомились и зла я тебе не желаю, то будь моим гостем. Эй, мужики! – крикнул он в темноту. – Снимите с Житобуда вервие!
Окрепшим голосом предупредил:
– Вздумаешь бежать – все едино настигну, а, настигнув, вдругорядь не пущу.
– Чего уж бежать-то, – с радостной готовностью согласился Житобуд. – Бежать мне некуды. Поди, вижу, не маленькой.
А сам хитрющими глазами повел из-под мохнатых бровей в чернеющую со всех сторон лесную чащу. Неладно у него под конец пошло, всю дорогу ехал себе в удовольствие, а тут прямо на Всеволодовых людишек наскочил. Вперед наука. Знал ведь: как пересек черниговское порубежье, ухо надо держать востро…
Давыдка взгляд его перехватил, ухмыльнулся, угадав, про что подумал пленник: дай только ногу поставить, а весь-то я и сам влезу.
Воины развязали Житобуда, живо отскочили в стороны.
– Храброй у тебя народ, – недобро пошутил пленник.
– На такого-то разве что с рогатиной, – в тон ему шутливо откликнулся Давыдка. – Садись ближе, вечерять будем.
Житобуд сел на попону, протянул к огню задубевшие, в желтых буграх мозолей, темные от въевшейся пыли руки. Костер высвечивал его бороду, набрякшие веки, блестящий от пота бронзовый лоб.
Сокалчий [533] принес на медном блюде пышущее паром мясо и хлеб. Острым ножом Давыдка разрубил мясо на две равные части, половину протянул Житобуду, половину взял сам. Чавкая, перемалывая крепкими белыми зубами хрящики, облизывал лоснящиеся от жира пальцы, неторопливо рассказывал:
– Мы ведь тоже в лесах не по своей охоте. Призвал нынче князь, велел в дозор идти. Сон, говорит, мне такой приснился, будто к Роману гости, да через наш двор. Не гоже-де нам гостей отпускать без подарков, Роман наш брат, и мы ему не враги…
Закашлялся Житобуд, поперхнулся куском горячего мяса. Давыдка сочувственно спросил:
– Аль суха ложка горло дерет? Да как же это я не догадался!
И отругал сокалчего:
– Чего ж это ты, кривое твое рыло, гостя встречаешь, а про меды забыл? Аль бочки пересохли, аль полопались лады [534]?!
Сокалчий икнул, вздрогнул толстым и мягким, словно студень, брюхом и тотчас же растворился в темноте за костром. Издалека послышались его свирепые крики, и тотчас же в кругу света, падающего от костра, появились два молодых воина; один из них нес большую деревянную братину [535], а другой – серебряные чары. Молча поставили все это на ковер перед Давыдкой и удалились.
Давыдка не спеша разлил по чарам мед, отпил из своей глоток, подмигнул и продолжал, не спуская с Житобуда внимательных глаз:
– Вот и рассудили мы: коли не оповестили нас гости желанные о прибытии, так только от своей скромности. Но ведь и нам не гоже отступать от дедовского обычая. Чай, половцы и те гостей с почетом принимают, а мы ведь христиане.
Все понял Житобуд: не случайно столкнулся он с воинами на лесной дороге. Ждали его, расставив силки. В силки-то те расставленные он и угодил. А Давыдка только потешается над ним. Видел он Святославову печать – теперь ни за что не отвертеться.
– Ешь, ешь, Житобуд. Ешь да правду сказывай: уж не встречал ли ты кого путем?
А у самого глаза так и стригут. Растерялся Житобуд, возьми да и сбрехни:
– Правда твоя, Давыдка. Знать, медок просветлил: видел я человека на переправе. Коня он поил, а сам по сторонам поглядывал.
– Не, – тряхнул кудлатой головой Давыдка. – По сторонам только тати поглядывают. А гости князя Романа едут с печатью, им бояться некого…
Отложил кусок недоеденного мяса Житобуд, уставился на Давыдку налитыми бешеной кровью глазами:
– В простых сердцах бог почивает. Почто взял – знаю, почто есть усадил – тоже знаю. А вот почто душу тревожишь, того никак не пойму.
– Дурак ты, Житобуд, сам себя и выдал, – засмеялся Давыдка. – Гость мой желанный ты и есть. А послан ты Святославом к Роману. Вроде бы никто про то и не слышал, а мышка донесла. Ежели нынче не скажешь, с каким словом отрядил тебя Святослав, во Владимире все равно заговоришь. Не гляди, что силен, мы и не таких бирали…
Сказал так и с доброй улыбкой отхлебнул из чары медку. Глянул Житобуд в кроткие глаза Давыдки, глянул на его красные и мягкие губы – и последнее свое слово, что уж было в горле, выговорить не сумел. Только вытянул шею, подергал кадыком и задрожал. Выть тебе волком за твою овечью простоту. Просил он у Онофрия княжеской милости, вот и допросился. Сидеть бы ему возле своей Улейки, слушать, как она его поругивает, да попивать холодную брагу – не этот кислый мед.
– Вольно и черту в своем болоте орать, – сказал он и ударил Давыдку кулаком по голове.
Икнул Давыдка и повалился наземь. Недопитый мед так и брызнул у него изо рта.
А Житобуд в один миг перемахнул через костер, свалил сокалчего, сорвал с привязи коня – и напролом через кустарник, через лес, через низины и взлобки погнал его куда глаза глядят.
Наутро, уж и не веря, что цел и жив, выехал к Рязани.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ– Ты что же это, нечестивец, – кричал игумен Поликарп, яростно стуча посохом, – все стены монастыря исписал мирскими ликами?! Святую обитель осквернил?! Порочных блудниц возвел в райские кущи?!
Зихно-богомаз попятился к выходу, споткнулся на пороге – упал бы, если бы не подхватили стоявшие позади молчаливые чернецы.
В горле у Поликарпа булькало и клокотало. Глаза игумена закатились, впалые щеки еще больше запали – лицо его стало сухим и желтым, как старый пергаментный лист.
Чернецы заломили богомазу руки, пыхтя и ругаясь, взбадривая пинками, поволокли его по монастырскому двору в поруб [536]. Откинули решетку, наградили еще парой пинков и сбросили вниз. Поставили решетку на место, сплюнули и ушли, не проронив ни слова.
Только что Зихно радовался приходу игумена. Поликарп казался ему смиренным и добрым старичком: спина согбенная, голос тихий, глаза кроткие, с поволокой.
Но, разглядывая выполненную с утра роспись на стенах трапезной, игумен вдруг обрел властную жесткость: черты лица окаменели, глаза хищно ощупывали стены, жилистая рука сжала посох так, что на суставах проступили белые пятна…
Зихно был человеком веселым и не умел отчаиваться. Потолкавшись из угла в угол поруба, он опустился на корточки. А едва сел и закрыл глаза, окутали его приятные воспоминания.
Привиделась ему купеческая дочь Забава – полненькая, румяная, с ямочками на пухлых щечках, с ровными рядочками белых зубов под чуть привздернутой верхней губой. Забава прибегала к нему на речку в кусты – там он ласкал и целовал ее до самого утра. А утром помогал ей перелезть через высокий забор и ждал, пока она не проберется в светелку и не помашет ему из оконца рукой. Однажды их подстерег брат Забавы и натравил на Зихно собак. Они изодрали молодого богомаза так, что он две недели отлеживался с примочками на раненых ногах.
Забаву Зихно нарисовал на стене надвратной церкви в образе белокурого ангела, парящего в облаках над постным ликом святого Луки.
Жена златокузнеца Мосяги Ольга наделила своими чертами святую великомученицу Варвару: черные брови, прямой нос с приподнятыми крыльями ноздрей, лукавая усмешка в уголках четко очерченных губ.
Узнав о блуде жены, Мосяга выследил их у квасовара Гостены: на этот раз Зихно посчастливилось уйти от расплаты. Подговоренные златокузнецом мужики ввалились в избу со двора, а богомаз ушел огородами.
Крепко осерчал Зихно на Мосягу – оставил о нем память и в Новгороде на стенах святой Софии, и в Печерской лавре: козлоногий черт с седенькой бородкой, кадык торчит, словно камень в горле застрял, глаза выпученные, звериные.
Но больше всего любви и мастерства вложил Зихно в лик святой Марии. Писал ее – и грезилось наяву: могучий Волхов несет свои воды в Ильмень-озеро, белые бусинки звезд купаются в глубине. И лодка словно парит между звездами и водой. Только слышится плеск весел да темнеется застывшая на носу тоненькая фигурка в белом сарафане, в надвинутом на лицо белом платке. Хоть и не видит Зихно глаз молодой посадницы, а помнит, как смотрела она на него в церкви, когда он, пристроившись на лесах, подновлял роспись стены дьяконника [537]. Искала она отца, а нашла суженого.
В тот же вечер обнимал ее Зихно у святых врат. А другою ночью увез к себе в избу за Волхов, там и зоревали они, шалея от счастья.
У самого сруба под волоковым оконцем плескалась река, ветер задувал в избу щемящий запах свежескошенной травы, под полом попискивали мыши, скреблись в подгнившие доски, в углах шуршали тараканы. А они лежали в теплой овчине, задыхаясь от поцелуев, и ничего не слышали и не видели вокруг себя.
Наутро, расчесывая волосы, Валена, потухшая, сидела на лавке и потерянным взглядом рассматривала разбросанные по неметеному полу кисти, измазанные краской стены и голосом, охрипшим за ночь, удивленно выговаривала:
– А нехристь ты, Зихно. Знамо, нехристь.
Почесывая голые ноги, Зихно дивился:
– С чего это ты, Валена? Вот крест нательный, кипарисовый, самим владыкой за труды даренный… Хошь, перекрещусь?
– Нехристь, как есть нехристь, – твердила свое Валена. – И образов нет у тебя в красном углу, и лампадка не теплится. Ровно волхв [538], живешь.
– А это что? – начиная сердиться, спросил Зихно. Он указал на доски, расписанные им накануне и расставленные по лавкам для просушки.
– Бесовское твое ремесло, – с досадой плюнула посадница. – Нешто такими-то были святые?
– А ты их зрила? – спросил Зихно. – Может, ты святая и есть…
– Грешница я, – оборвала его Валена.
– Не грешница, а лада [539] – попытался обнять ее богомаз. Она отстранилась от него и стала поспешно одеваться.
– Ты что?! – испугался и удивился Зихно.
Опалила его Валена незрячим взглядом и вышла из избы. Оттолкнула лодочку от берега, взмахнула веслом – и исчезла в клочкастом тумане.
Извелся Зихно от тоски. Валилась работа у него из рук, ходил он вокруг избы посадника, все надеялся: увидит его Валена. Уж после узнал, что уехал посадник к чуди и жену взял с собой.
Совсем лишился Зихно покоя, думал с другими бабами утешиться, да где там!.. Все не шла у него из головы молодая посадница.
Запил Зихно, дрался с мужиками на кулачки, бросали его с моста в Волхов, едва жив остался – отходили его в монастыре, сам владыка навещал, развлекал богоугодными притчами, терпеливо наставлял на путь истины. И приступил богомаз к работе. Под самым куполом, где гулко гуляли ветры, писал он свою Марию. Сердцем писал, а не красками. Сидел, сгорбившись, на помосте, руки согревал дыханием и думал: а в чем она, истина, в чем святость? И постом истязал себя, и молитвами.
Радовался владыка: лепота [540]! Бояре, приходившие взглянуть на роспись, истово крестили лбы: лепота!..
Но наутро, когда ушел он из Новгорода, когда приехал Илья с Боярским советом еще раз полюбоваться обновленными ликами святых, – красовалась на алтарной стене, где положено быть богоматери, посадница Валена, ни дать ни взять живая: с искринкой в глубине грустных глаз, с блудливой улыбкой на сочных губах – бейте лбы, молитесь, святые и грешные, аз воздам.
Кинулись за богомазом на резвых конях церковные служки, а что толку? Поднялась трава на его следах, смыли их на речном песке осенние дожди…
И снова загулял Зихно. Так загулял, что самому тошно стало. Пропил однорядку, пропил и кипарисовый крест, подаренный Ильей. А потом, избитый соляниками [541], заподозрившими в нем татя, явился в Киев, постучал в ворота Печерской лавры.
Обласканный Поликарпом, взялся было Зихно за ум. Приглянулся он игумену: кроток, умен, начитан. А уж богом данное – богово. Мастером был Зихно отменным: так распишет стены, что краше греческого: там пустит по белому полю коричневую краску, здесь разбавит ее серо-розовой, где плеснет и желтизны. Всего в меру, а окинешь взглядом – сердце радуется.
Зима прошла в трудах. А с первой весенней капелью опять затуманило Зихно глаза, ударила в виски забродившая кровь – и опустели под куполом леса, высохли краски, паутиной затянуло кисти.
Повадился ходить Зихно в мир, прельщать молодых девиц. О том доносили игумену. Поликарп дивился: и откуда в смиренном богомазе такая удаль?.. Пробовал увещевать Зихно, читал ему выдержки из святого писания. Но, когда, загрустив, за одно утро разукрасил богомаз стены чернецкой обители непотребными ликами, осерчал игумен.
…Лежал Зихно в порубе, вспоминал сладости привольной жизни и улыбался.
Утром пришли за ним два дюжих монаха, вытащили его на свет, вывели за ворота лавры, надавали затрещин и бросили вслед покатившемуся под горку богомазу его худой мешок с красками и кистями.
Хорошо летом в лесу – сухо, духмяно. В зарев комарье уже отошло, дышится легко; каждый листик, каждая травинка будто звенит в прозрачном воздухе. Полянки выстланы плотной травой, под кустами, в тени, пахнущей перегноем, притаились, прижались друг к дружке, будто малые зайчата, коричневые грибы с масляной блестящей головкой. Срежешь один гриб, срежешь другой, поглядишь по сторонам, а их видимо-невидимо по всей полянке разбежалось: только бери, только бросай в корзину. Обойдешь таких три-четыре куста – и можно домой поворачивать: грибы некуда класть. А дома вздуешь в печи огонь, начистишь грибков, нагрузишь на сковороду большой горой – аж дух захватит от такого лакомства… Хорошее, славное дело – грибы. Без грибов на исходе лета лес скучный. Грибы да ягоды – забава старому и молодому. А бруснику не только бабы, но и мужики выходят заготавливать впрок. Хорош из брусники настой, а квас и того лучше…
Раненько поутру шел Зихно через лес. Долго добирался он до Москвы. Пробовал осесть в Чернигове, однако до черниговского епископа уж докатилась о нем молва, и к руке своей богомаза он не допустил. Потолкался Зихно по монастырям, но и в монастырях отвечали одинаково: «Богомазы нам не нужны». Тогда вскинул он на плечи мешок с кистями и красками и подался на север. Где к мужицкому обозу пристанет, где к купцам…
Шел Зихно через лес и, не унывая, мурлыкал себе под нос озорную песенку. Привык богомаз к крутым поворотам жизни и верил: ежели не сегодня, то завтра и ему улыбнется прихотливое счастье. Большие были у него надежды на владимирского князя Всеволода. Сзывал Всеволод мастеров со всей необъятной Руси, а в себя Зихно верил. И дал себе суровый зарок: не пить, не озоровать, новую жизнь начинать по-новому.
Только надолго ли? Откуда было знать богомазу, что судьба-злодейка еще с утра распорядилась по-своему, что идет по лесу с лукошком девушка, а у девушки бедовые глаза, спадают золотой волной до пояса густые волосы и зовут ее Златой. Еще в молодости умерла у Златы мать, а отец погиб в усобице. Приютил ее у себя усмошвец [542] Нельзей, полюбил как родную дочь. И уж шепчется по ночам Нельзей со своей женой, перебирают они женихов – приспело время, девка давно на выданье. Навевает Злате сладкую истому лесной ветерок. Идет она по мягкой траве и тоже гадает о суженом…
Все ближе к Злате Зихно, только и осталось, что полянку перейти, а за полянкой скрестятся их пути…
От куста к кусту перекликаются девичьи озорные голоса. Подыгрывая девчатам, лес откликается то слева, то справа – не поймешь, откуда человек, откуда эхо.
– Ау! Ау!..
Сначала Злата шла с подружкой Фросей, но та набрела на семью боровичков, поотстала в ложбинке, а Злата перебралась на другую сторону ручья и совсем потеряла подругу. Теперь кричи не кричи – все равно не дозовешься.
Не впервой Злата в лесу, каждая тропиночка ей здесь знакома: много раз хаживала она сюда – весной за ландышами, летом по землянику, осенью по грибы, зимой по клюкву на Оленьи болота. С Фросей они договорились: ежели потеряются, ждать у расщепленной молнией сосны. Это на склоне к Неглинной, где вот уже много лет пустует землянка, вырытая, как сказывал отец, монахом-отшельником еще в языческие смутные времена. Монах умер, а землянка осталась. Теперь в ней никто не жил, и только во время сильного дождя под ее полусгнившей кровлей прятались оказавшиеся поблизости мужики и бабы.
А грибов-то нынче, грибов!.. Вон какой большой подосиновик стоит на полянке, красуется на всю округу – красный, упругий молодец молодцом. А чуть подальше – белый коренастенький гриб, укрылся сухими листьями, думает – не заметят. По желтой шапке ползает божья коровка, раскрывает крылышки, жужжит и собирается улететь, но не улетает: гриб пригревает солнце, от упругой мякоти его исходит сладкий сытный аромат.
Злата посидела на корточках возле гриба, полюбовалась на божью коровку, а потом осторожно подрезала ножиком крепкую ножку. Гриб зашатался и приятной тяжестью лег в ее ладонь. Положила Злата гриб в корзину, улыбнулась, радуясь находке, и пошла дальше. От кустика к кустику, от деревца к деревцу.
– Бог в помощь! – услышала она вдруг над собой смешливый мужской голос. Испугалась, кузнечиком отпрыгнула за сосну, а голос у нее над ухом:
– О волке подумала, а волк тут как тут…
– Ой! – вскрикнула Злата и уронила лукошко. Грибы посыпались на полянку.
– Ой! – снова вскрикнула Злата, увидев выходящего из-за дерева Зихно. Богомаз подмигнул ей и, встав на колени, принялся собирать выпавшие грибы.
– Ты кто? – спросила Злата.
– Мужик серый, кафтан рослый, на босу ногу топоры, лапти за поясом. Не узнала?..
Поглядела Злата поверх руки на мужика, похлопала глазами – вроде незнакомый.
– Откуда ты этакий взялся?
– А из болота.
– В болотах у нас только водяные водятся.
– Перевертыш я…
Говорил, а сам улыбался: на злого человека не похож. Но на всякий случай Злата зыркнула глазами по сторонам: не прячутся ли в кустах его дружки. В лесу было тихо. Ветер шуршал в осиннике, издалека, едва слышно, доносились девичьи голоса.
– Что присмирела? – спросил Зихно.
– Тебя испугалась, – с вызовом отвечала Злата.
– А девки меня не пугаются.
– Че-его? – переспросила Злата.
– Веселый я, говорю, человек. Иду из Киева во Владимир.
– Скоморох?
– Богомаз я…
Зихно собрал грибы, протянул лукошко Злате. Девушка сунула руку к лукошку – Зихно схватил ее за локоток.
– Попалась, коза-егоза!
– Брось, не дури.
Глаза Златы расширились от страха и гнева. Подумала: «И впрямь лихой мужик». Но кричать не посмела.
Зихно привлек девушку к себе – она снова выронила лукошко, грибы посыпались ей под ноги. Зихно поцеловал Злату в губы.
– Ах, сладка малина!
– Отпусти-ко, – тихо сказала Злата, глядя ему в лицо. «Нет, не лихой мужик. Сильный, статный; глаза чистые, ясные…»
Зихно выпустил девушку, но шутливо пригрозил:
– Бежать надумаешь – догоню. У меня ноги быстрые.
– Да и сам быстрый.
– То-то…
Собирая грибы, Злата оглядывалась: только бы подружка не набрела. Не то пойдут суды да пересуды…
А та – тут как тут. Вынырнула из кустов да чуть ли не в самое ухо:
– Ау!
– Кшыть ты, оглашенная! – накинулся на нее Зихно.
Фрося вытаращила глаза на богомаза, захлопала белесыми ресницами.
– Ты нам грибы помоги собрать, – посоветовал ей Зихно. – Шел вот да подружку твою спугнул, она лукошко и выронила…
Совсем не ко времени набрела на них Фрося. Злата уж корила себя за то, что мысленно накликала ее. Приглянулся ей богомаз. И страху перед ним она уже не чувствовала. Даже злилась, что была неуступчива. Но Зихно на нее ничуть не обиделся, и это успокоило Злату.
– Вот заночую у вас в Москве, – говорил богомаз, шаря палкой в кустах – авось и тут притаился грибок? – а заутра налажу путь дальше.
– Нешто у нас работы не сыщется? – робко сказала Злата.
– Отколь же? – удивился Зихно.
– Новую церковь в Москве поставили. Еще вчерась поп-то сокрушался: некому, сказывал, расписать ее святыми ликами…
– Это мы могём, – сказал Зихно с достоинством. – Как попа-то зовут?
– Отец Пафнутий.
– Ведите, девки, к попу, – обрадовался Зихно.
Вышли из лесу прямо на огороды. В конце их прилепился к холму посад. Каждая изба в посаде – крепость, подпирает улицу толстенными сосновыми стенами, глядит высоко поставленными, как бойницы, оконцами; вокруг дворов – крепкие частоколы: руками не расшатать, разве что пороками [543].
Чем выше в гору, тем больше народу. А когда выбрались на большую дорогу, то навстречу нескончаемым потоком потекли возы, толпы мужиков и воев.
– Ты бы поотстал маленько, – шепнула Злата богомазу на ухо.
– А вечером придешь?
– Аль забыл?
– Чего забыл? – переспросил Зихно. Вроде ни о чем и не договаривались. Хитрит девка.
– А снопы стеречь от потехи лешего… Там и свидимся.
