Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 189 (всего у книги 331 страниц)

Глава десятая
Число перехода

Во дворе, где за два дня нежданно потеплело, и восходящее солнце всё не могло выпутаться из тяжёлых белесых туманов за лесом, чуткий Борич глядел вокруг, прислушивался к голосам птиц, и очи его выражали некое беспокойство, но по обыкновению своему он никому ничего не говорил. Только вдруг схватил за рукав тёплого кафтана, одетого поверх кольчуги, одного из своих десятников и неожиданно молвил:

– Молви мне число любое, борзо, не думая!

– Девять, – растеряно ответил десятник, не понимая, чего чудит его начальник.

– Девять, – пробормотал про себя старый воин. – Переход, число перехода… куда и кому?

В это время вышел из терема князь, и оба десятка взлетели в сёдла.

– Ну, бывай, брат Селезень, береги Любаву с дочкой, – велел князь охоронцу, выезжая из широко открытых ворот укромного лесного терема. Селезень был высок ростом, крепок телом и молчалив. Родом он был из варяжской семьи, его дед дружинником пришёл в Киев вместе с князем Ольгом. А имя своё получил за привычку, прислушиваясь к говорящему, подобно вожаку утиного стада, поворачивать голову на жилистой шее, продолжая при этом глядеть на собеседника внимательным оком. Сам Селезень и трое из его подчинённых были воинами личной сотни князя, а остальные семь воинов охороны, повара, конюхи и прочие работники обширного хозяйства, были набраны из местных древлян.

На прощальные слова князя Селезень, по обыкновению, только кивнул, приложив десницу к шуйской стороне груди, что означало и сердечное расположение, и верность, и обещание исполнения наказа.

Когда последние княжеские охоронцы выехали из ворот, Борич в последний раз оглянулся и увидел плачущую Любаву, Селезня и работников, уже готовых закрывать ворота. Отчего-то холодок пробежал у сотника внутри. Только когда ворота закрылись и он, обогнав свой небольшой отряд, поравнялся с князем, ехавшим впереди, Борич понял причину сего холодка: «Любава, Селезень, трое киевских охоронцев, старый Мотыль, охоронец и конюх из местных, и ещё один помощник, – так это же девять, снова девять»! – Сотник утёр отчего-то взмокшее чело и, кликнув десятника, велел ему выслать передовой дозор.

Возвращался князь с малым своим отрядом той же дорогой. На душе пуще прежнего было одновременно тревожно и радостно. Солнце поднималось неспешно, всё не желая расставаться с серой облачной кисеёй, и потому свет был приглушённо-рассеянным, как под водой, средь багрянца последней листвы и вечной зелени сосновых лап. Послышался стук копыт, и вскоре подскочили двое дозорных.

– Там древляне, рекут, из Искоростеня, возмущены, княже, что ты снова пришёл за полюдьем, которое совсем недавно уже было собрано тобой и Свеном, – доложили воины.

– Они что, мухоморов объелись или брагой обпились, откуда про полюдье-то взяли? – рассержено рыкнул князь и пришпорил коня. Приближаясь к толпе конных древлян, одновременно с нарастающим гневом Игорь ощутил неприятный укол в сердце: про то, что поехал вроде как «дособирать» дань, он сказал только воеводе…. Выходит, что… – догадка кинжальным сполохом резанула внутри, обдав сразу хладом и жаром.

– К бою, – кратко бросил он Боричу, вынимая меч из ножен. Краем ока Игорь заметил, как ровным полуколом охватывают его отряд воины на крепких конях, чем-то неуловимо отличные от древлян. Это было последнее, что видел старый князь перед боем, – дальше началась схватка, не на жизнь, а на смерть, кровавая и беспощадная. Игорь ощутил это с первых же мгновений, когда узрел неведомых противников, лики которых были почти скрыты под кожаными и железными масками. Вступив в яростное единоборство, князь лишь урывками зрел искажённые злобой очи, кровь на челе и кольчуге, чуял лязг клинка о клинок, о щит, ещё удар, и ещё кровь. Он давно так не дрался, – легко, отчаянно и дерзко, почти как в молодости, когда княжеские заботы лежали на широких плечах дядьки Ольга. Узрел, как пал от вражьего удара молодой стременной, а потом верный Борич, чело которого залилось кровью, вдруг завалился набок. Почуял удар в шуйское плечо, узрел всполох чёрно-красной тьмы, ощутил своё непослушное тело, и десную руку, будто из мякины, которая вздымается, чтобы встретить новый удар, и не успевает…

Потом, как будто из-под воды или перины услышал глухие слова на чужом языке, стоны, и чужое недоброе дыхание совсем рядом.

С трудом открыв тяжёлые веки, увидел, что привязывают к какому-то дереву чью-то ногу. Не сразу понял, что это его нога. Перед очами плыли кровавые круги, а в ушах шумело, будто он сидел в большой кадке, на которую обрушился ливень. Чужое дыхание пропало, человек в чёрном сноровисто вязал его, Игоря, вторую ногу к согнутой берёзе. «Человек в чёрном, в чёрном…да это же монах папский»… Сквозь шум в ушах дошли слова, сказанные с франкским или сакским выговором.

– Шьто, кнез Икор, ты теперь вспомнил, как не посволил ф Киеф ставить наша кирха, храм фсевишний бог, ты думаль, что ты фише самого Иисуса? Помнишь, как ты кафариль, что не так уж и мнока тех христиан?

– Нитщеко, он скоро поймёт клавное, что нас, христиан, уше мноко, даше в твой терем, кнез. – Заговорил мягко, но зловеще другой голос, и Игорь сразу вспомнил его обладателя, – пастора Рудольфа из Искоростеня, где вместе с варягами служили у тамошнего князя Мала саксы, франки и норманны.

– Ага, мало дани в Царьграде взял, упырь ненасытный, так ещё и к нам за нею пришёл раз, да другой вернулся, вот сейчас мы тебя землёй-то и накормим, – зло заговорили древлянские воины.

– Нет, это слишком простой смерть, кнез не достойный, – проговорил кряжистый монах. – Мы путем его каснить по старый готский обычай. Ты пудешь помирайть быстро, но польно, что, страшно, кнез Ингар?

– Дурак ты, монах, – с трудом, но спокойно проговорил князь, – воина смертью напугать решил, точно дурак, а я вас, скотов готских, хитрыми считал, тьфу! – Князь устало прикрыл очи. Ему теперь стала понятна собственная недавняя печаль и в то же время тёплый покой на душе. Выходит, что в последние дни проснулись способности зреть грядущее, надо же…

– Видали, он ещё и плюёт на нас, даже воевода Свенельд, и тот отказался вдругорядь идти по дань, ни у кого такого не заведено, а сей скаредный Игорь пошёл!!! – воскликнул добротно одетый искоростенец, не то боярин, не то богатый купец.

– Не ходил я за вашей несчастной данью вдругорядь, по другим делам я тут.

– Ага, гляди, народ, по грибы к нам князь пришёл, наши-то грибы получше, чем киевские! Врёшь, злодей, мы всё знаем, есть и среди киевских вельмож правдивые люди! – снова почти закричал всё тот же знатный искоростенец.

– Мы, христиане, не таём челофек умирать без покаяний, пастор Рудольф отпустит твой грехи.

Игорю уже было трудно говорить, силы убывали вместе с истекающей из тела рудой.

– Чую…погубят вас, как и меня… сии люди «правдивые» из Киева… – одними устами выдохнул князь, но слов его, пожалуй, никто уже не услышал.

Мысли стали путаться в голове раненого князя, потом он куда-то летел, потом всё кончилось, и наступил мрак, за которым должно было находиться ещё что-то….

Когда человек уходит из явского мира, на какое-то мгновение он оказывается на перепутье времени и пространства и может соприкоснуться с иными местами и временами, совершенно друг от друга отдалёнными. Они вспыхивают в сознании, подобно искрам, и человек всеми мыслями и душой оказывается в ином бытии, куда его вдруг заносит ветер времени, причудливо перемешивающий в своём необычном кручении настоящее, прошлое и будущее… И тогда сын может узреть своего отца совсем молодым, а дед может узреть внука, который появится на свет после его ухода в навь.

– Не силой, а волной посылай клинок, – слышит Игорь наставление своего дядьки Ольга. – Одной силы на всё сражение, которое может быть долгим, не хватит, да и мощь удара будет не та, помни всегда рубя, любя, иль строя, что наибольшая сила в триединстве яви, нави и прави. Вот это уже лепше, но ещё лёгкости нет должной…

– Вуйко, а ты меня и волхованию обучишь? – вопрошает шестилетний княжич.

– Волхованию, брат Ингард, должен волхв учить, да и, как рёк мой отец, а твой дед по матери, волшебство даётся богами, а в учении волхвами многомудрыми только развивается, так что сперва выяснить надо, есть ли в человеке жилка кудесная, – степенно отвечает дядька, вкладывая клинок в ножны. – Вот через лето отец Велесдар начнёт с тобой учёбу, там и поглядим…

Потом пошли образы учения у Велесдара, один из них, самый яркий, Ингард запомнил на всю жизнь, потому что он узрел своего отца Рарога, которого не помнил. Мало того, он зрел давнее прошлое очами отца, ещё совсем молодого, на время будто переселившись в его тело. Видения были яркими и живыми, только вокруг людей и предметов мелькали бесчисленные цветные не то шарики, не то пузырьки. А голоса звучали не со стороны, а как будто в нём, в Игоре, который сейчас был молодым князем Рарогом, идущим к причалу, сжимая в руке странного деревянного человечка.

Деревянного человечка… Игорь вспомнил себя с этим оберегом, с которым он не расставался с детства, и ясно узрел, как отдал человечка Рода малому Свену на его годовщину…

В этот миг цветных шариков-пузырьков, похожих на огромные глазчатые бусины, стало так много, что они скрыли всю картину, тело резанула страшная боль, и наступила тьма.

Тревожно было Селезню, человеку, которому доверил свою любимую жену и свою дочь князь Игорь. В этот раз, покидая гостеприимное подворье, князь отчего-то напомнил ему про его обязанности охоронца, чего прежде никогда не бывало, да и старый сотник Борич вёл себя странно, – шептал чего-то, какие-то числа, всё оглядывался по сторонам, будто ждал чего-то или искал… Неясная тревога всё более разгоралась внутри невидимым огнём. Наконец, Селезень не выдержал, оседлал коня и кликнул двоих воинов, остальным повелел быть настороже, а ещё двоим влезть на высокие дерева, где были для этого обустроены специальные гнёзда для лучников и наблюдателей и глядеть в оба.

Дорога, по которой ушёл отряд князя, была знакома до последнего пня и промоины. Двигались споро, но глядели внимательно, не тратя времени на разговоры и стараясь не создавать лишнего шума. Впереди загалдели вороны, и сердце неприятно заныло. Тут, отродясь, не бывало столько воронья. Разум ещё ничего толком не говорил, а воинское чутьё уже похолодило душу, разделив единым взмахом тихое и мирное прошлое и лихое, с запахом близкой смерти, настоящее. Поторопили коней, и вскоре в скупых, почти не пробивающихся сквозь полог туч лучах заходящего солнца узрели впереди, где дорога проходила через большую поляну, человеческие тела. Воины спешились и, ведя на поводу коней, встревоженных запахом крови, осторожно двинулись, ступая среди трупов людей и нескольких лошадей.

– Селезень, гляди! О, боже правый! – хрипло воскликнул один из спутников, указывая вверх. Шагах в семи от дороги на двух берёзах с обломанными ветвями висели остатки человеческой плоти, крепко привязанные к белым стволам, обильно политым кровью. Все замерли; испуганные людьми вороны неохотно отлетели и уселись на ближайшие деревья и кусты. Наступила тяжкая тишина, и только теперь пришло полное осознание случившегося. Опытным воинам не нужны были слова, чтобы понять, что здесь произошло. Вдруг Селезню почудился слабый стон. Осторожно повернувшись и сделав несколько шагов, увидел тело, перевернул и не сразу узнал княжеского сотника. Левое ухо его было отрублено начисто, а через щеку и уста пролегла кровавая рана, шея и грудь тоже были в крови, от носа почти ничего не осталось. Не верилось, что после такого человек может остаться жив. Но стон, совсем тихий, повторился.

– Быстро рубите жердины, носилки делайте из конской попоны и меж двух коней крепите, отвезёте к волхву, он на заимке недалече отсюда, скорее! – повелел старший охоронец своим воинам. Один метнулся за жердинами, молодой воин готовил сыромятные ремни, чтобы вязать носилки, а сам Селезень, достав из своей перемётной сумы воинскую смесь и нарезанную полосами мягкую крапивную холстину, присыпал раны сотника и сноровисто перевязал их, потом стянул с коня попону. Сработали быстро, но тьма уже почти сгустилась.

– Гляди, у Борича и нога ещё порублена, – почему-то шёпотом молвил молодой охоронец, когда они укладывали израненного сотника на попону, закреплённую меж двух коней. Тут же стянули сыромятным ремнём ногу сотника повыше раны.

– Отвезёте Борича на заимку волховскую и рысью к терему! – приказал старший охоронец, а потом добавил – Топор мне оставьте! И факел.

Когда воины отъехали, за их спинами послышались сильные удары топора, хищно вгрызающегося в древесную плоть.

Всю обратную дорогу к лесному терему старший охоронец думал, стараясь понять, кто и зачем убил князя, и что теперь ждёт их всех. И чем больше размышлял молчаливый охоронец, тем мрачнее и тревожнее становился его лик. Там, на поляне, особым хладом меж лопаток он ощутил близкое дыхание Мары.

Подчиняясь условному сигналу, воины, ожидавшие возвращения Селезня и сотоварищей, сноровисто отворили ворота, тревожно вглядываясь в неразличимую лесную дорогу.

– Любаву будить немедля, всем готовиться к отъезду, собираем самый нужный скарб на телеги и уходим! – кратко молвил необычайно озабоченный Селезень. Потом добавил: – Всё, что останется, пусть разбирают работники и сразу тоже уходят.

– А это чего? – с опаской спросил один из воинов, приближая смолистый факел к чему-то завёрнутому в тёплый плащ всадника и крепко привязанному к седлу поперёк конского крупа.

– Ты, никак, ранен, Селезень, в крови весь, – заволновался другой охоронец, когда свет факела осветил старшего.

– Оставь, брат, то не моя кровь. А это тело князя нашего, – кивнул он на завёрнутый плащ. – Осторожно снимите и в гриднице на стол положите, только не сейчас, а как Любава с дочерью выйдут. Нельзя, чтоб они сие видели, Игоря готской казни предали… Полей-ка мне, Мотыль, иначе перепугаю видом своим Любаву.

Воины поняли всё, и только пожилой Мотыль спросил, поливая Селезня из большой колодезной корчаги:

– Кто князя порешил?

– Не ведаю, всю охорону его положили, крепкая рубка была, трупы своих и раненых они забрали, – смывая кровь, глухо отвечал старший охоронец. Он наскоро отёр лик и руки и заспешил в терем. – Одно скажу, коли помедлим с отъездом, то и нас та же участь ждёт! – бросил он на ходу.

– Селезень, отчего я должна бросать всё и убегать среди ночи, разве нельзя до утра подождать? – возмущалась Любава, но вещи меж тем собирала.

– Нельзя, хозяйка, мы в опасности…

– Так и что, князь нас в обиду не даст, ты послал к нему?

– Нет более князя, Любава! – через силу выдавил охоронец.

– Как нет, ты что такое речёшь, утром только был здесь?..

– Убит князь, и вся его охорона…

Жена замерла, не веря услышанному.

– Где он? Хочу его увидеть! – проговорила она чужим голосом.

– Не можно, Любавушка, – впервые ласково, а не как всегда сурово, молвил старший охоронец. – Изрублен он весь, о дочери думай сейчас, а князя лепше запомни таким, каков он был, когда прощались утром, – живым и любящим тебя. Давай скорей, горлица моя, можем не поспеть, каждый миг дорог!

Уже сидя в возу со спящей дочерью на руках, сквозь пелену льющихся из очей слёз узрела Любава в свете двух факелов, как внесли в терем нечто, завёрнутое в плащ. Потом самый старший из воинов седовласый дядька Мотыль что-то рёк, обращаясь не то к стоящим скорбно воинам, не то к тёмному осеннему небу, закрытому тучами. Обойдя терем вокруг, Мотыль, произнося какие-то слова, стал поджигать хоромину со всех четырёх концов.

Любава расширенными очами глядела на сие непонятное деяние, и на то, как быстро возгорелись и ярко заполыхали сухая солома и ветви, положенные у стен, и Огнебог начал своими оранжевыми языками лизать углы сруба ладного терема – места недолгого их с князем счастья и утех. Молодая жена не разумела всего случившегося горя, но чуяла душевную боль, страх и пустоту, и только крепче прижимала к себе спящую дочурку.

Ворота открылись, и небольшой обоз из нескольких возов и конной охороны двинулся в ночной осенний лес. По просторному двору, освещённому ярким светом горящего терема, метались работники, сбиравшие добро, орудия труда, запасы провизии из лабазов и амбаров, оставшиеся возы, коней, упряжь, коров и прочую живность.

С тёмного неба упали первые капли, потом их стало больше, они чаще застучали по сырой земле, укрытой опавшей листвой, по чахлой осенней траве вдоль дороги и по войлочному козырю воза, под которым, сжавшись в комок, беззвучно, чтобы не разбудить дитя, плакала молодая, ладная ликом и телом, ещё утром такая счастливая Любава, последняя жена в явском мире, которую любил и о которой заботился старый князь Игорь.

– Ты, наверное, сейчас уже в Ирии, любый, зришь на нас с дочерью, да помочь не можешь, – тихо шептала враз потерявшая всё Любава.

То ли на самом деле, уносясь в огненном вихре в Сваргу, душа Игоря глядела на скорбный караван, то ли так совпало, но старший охоронец Селезень в тот самый миг тоже говорил с душой князя.

– Видишь, княже, как оно сталось, ты уже там, а мы на переходе, кто из нас и как быстро за тобой последует, а кому ещё пожить в яви предстоит, неведомо.

– Может, стоило запереться в подворье и попытаться продержаться до подхода наших? – неуверенно спросил один из трёх киевских дружинников, что ехал рядом со старшим.

– Хм, наших, говоришь, а это кого? – ответил как всегда кратко Селезень.

– Так киян же, мы, как-никак, охоронцы княжеской сотни! – возмущённо молвил молодой киевский дружинник.

– Ага, охоронцы, а ничего, что нам, лепше чем кому, ведомо, кто настоящая мать княжича Святослава? – снова вопросом ответил старший охоронец.

– Ну, тогда к древлянскому князю под защиту идти надобно, – не сдавался молодой воин.

– А кто князя Игоря и наших с тобой сотоварищей во главе с сотником насмерть посёк? Тут земля древлянская, вряд ли воины чужие к сему руку приложили, – снова ответил Селезень, и добавил: – На десяток больше положить, или меньше, то, разумею, для тех, кто князя умертвил, совсем не важно.

Отряд приблизился к небольшому броду через лесную речушку. Селезень подозвал Мотыля и что-то ему сказал. Старый воин кивнул и поспешил в голову унылой вереницы из нескольких возов, поведя караван дальше. И только последний воз, в котором сидела Любава, остался, охраняемый тремя воинами во главе с Селезнем. Когда караван скрылся в темноте леса, и звук конских шагов и скрипа колёс растаял средь шелеста затяжного дождя, старший махнул рукой, и возница, войдя в брод, развернул воз и осторожно поехал по руслу речушки вслед за тремя воинами вверх по течению, чтобы не оставалось никаких следов.

Едва засерело утро в сыром лесу, продрогшем от дождя, который всё лил и лил, как у ворот высокой изгороди тенями выросли варяжские воины во главе с Чеканом. Они ступали осторожно, оставив коней на олесье. Тишина и запах гари сразу насторожили воинов, они заторопились, попробовали налечь на ворота, и те вдруг легко открылись. Вместо великолепного трёхъярусного терема очам предстало дымящееся пепелище.

– Как так, кто же их упредить мог? Мы ведь только своих убитых и раненых отвезли, и сразу сюда? – удивлённо вертел округлой головой в волчьей шапке крепкий варяг из вильцев.

– Коль терема более нет, так хоть в конюшне обсохнем да отогреемся, она уцелела, – предложил высокий и худой полусотник.

– Я тебя сейчас отогрею плетью промеж лопаток, Жердяй! – рассерженно рыкнул на него Чекан. – Видишь, следы от обоза, хоть и почти размытые, за ночь он далеко не ушёл, может в какой веси от дождя хоронится. По следам, в погоню! – приказал он полусотнику. – Как настигнете, никого в живых не оставлять, коней да возы заберёте – и в Искоростень, на наше подворье, уразумел?

– А ты куда, Чекан? – растерянно вопросил долговязый полусотник.

– Я в Киев, всё, пошевеливайтесь, и помни, никого! – и Чекан с шестью крепкими охоронцами ускакал прочь.

Глава одиннадцатая
Огненное сватовство

Свенельд вошёл в покои Ольги, что случалось крайне редко, и тяжко опустился на лаву. Лик его был бледен, сильные руки с рыжеватыми волосками над костяшками пальцев слегка подрагивали. Воевода молчал. Ольга ещё в ночной шёлковой сорочке с небольшими строчками красных обережных узоров по вороту и подолу, впилась в вошедшего встревоженным взором. Зрелое, но ещё сохранявшее статность тело, внутренне затрепетало.

– Что?.. – сдавленным от страха и волнения голосом не то прошептала, не то проговорила княгиня.

– Всё, – кратко молвил воевода и поднял, наконец, на княгиню очи, янтарная глубина которых потускнела и словно сомкнулась, не отражая никаких чувств.

Ольга, помолчав некоторое время, вдруг разом обмякла и обессилено опустилась на резное ложе, на очах её выступили слёзы.

– Что ж мы с тобою, Свен, сотворили, это ведь грех смертный, не замолить теперь, грех, грех…. – сильное тело жены сотрясалось от рыданий.

– Ты же сама мне рекла, что поклялся Он извести папских людей в Киеве и Искоростени под корень, а пастора повесить, как в своё время дядька Ольг Энгельштайна в Искоростени вздёрнул, забыла? – жёстко молвил Свенельд, постепенно овладевая собой. Встав с лавы, воевода присел на ложе рядом с Ольгой и принялся успокаивающе поглаживать её простоволосую голову, рамена, покатую спину, при этом речь его стала тоже мягкой и успокаивающей. – К тому ж подозревать он стал про нас с тобой, любая, нельзя более тянуть было, ты ж разумная, сама всё ведаешь. Зато теперь сына забрать из Новгородчины сможешь, при тебе будет расти малец, как мечтала.

В сей миг оба поглядели друг на друга, и Ольга тихо прошептала, прервав рыдания:

– А… Она? – Княгиня помолчала. – И что, ежели проболтаются верховоды искоростенские или те пришлые варяги, слух по Киеву поползёт, который и без того уже начал, будто туман, вокруг терема клубиться? – отирая слёзы небольшим мягким платом из древесной шерсти, уже больше деловито спросила Ольга.

– То уже моя забота, – сузив жёлто-зелёные очи, твёрдо проговорил Свен. – Сей час же посыльного отправлю к древлянам нашим, не переживай, всё будет сделано, как надо! Тут пастор Бремер с тобой поговорить желает, душу твою облегчить молитвой и словом божьим, он в гриднице ждёт. А мне нынче и в ближайшие дни столько дел предстоит… В такой миг всё на волоске держится, одно неверное движение – и оборвётся. Так что ты мне помогать должна, а не киснуть. Ну, будь умницей, – молвил на прощанье воевода и, поцеловав заплаканную Ольгу, быстро и пружинисто вышел из горенки.

Когда княгиня вошла в гридницу, по виду её пастор Бремер понял, что она уже всё знает о судьбе мужа, и подивился самообладанию сей жены. Она была почти спокойна, ступала как обычно с достоинством, как подобает княгине, только некоторое волнение и бледность лика говорили о душевных переживаниях.

– Здрава будь, великая княгиня, дочь моя в вере Христовой! – молвил пастор с привычным франкским выговором. – Вижу, душа твоя страдает, но Господь наш единый учит нас терпению и покорности, ничего не свершается на свете без Его провидения. Все мы грешим вольно или невольно, однако исповедь и покаяние очищает нашу душу. Исповедайся, дочь моя, и тебе станет легче…

– Я грешна, отче, – склонив голову, покрытую тонким шёлковым повойником, молвила княгиня, – грешна в мыслях своих, грешна в том, что вольно или невольно приняла участие в… – княгиня запнулась, – в гибели… близкого мне человека, а это смертный грех и…

– Порой, чтобы исполнить божье предписание, – мягко прервал её излияния пастор, – нам приходится совершать поступки, которые вроде бы даже против заповедей божьих, но ежели мы уповаем на Господа, он ведёт нас своею десницей, и то, что свершаем мы по Его наущению, не может быть грехом. Ибо Иисус смертью своей мученической искупил прегрешения наши, и мы должны слушать и исполнять Его волю, в том наше предназначение божье, – быть руками Его в творении истины, дочь моя! – Голос пастора звучал ровно, вдохновенно и убедительно. – И если человек замыслил богопротивное греховное деяние, решил уничтожить церковь Христову и пастырей её в Киеве, Искоростени и по всей земле русской, Господь наш Единый не мог того допустить, и потому избрал смиренных овец для исполнения воли Его! – Пастор замолчал на некоторое время, чтобы мысль успела проникнуть в сознание и душу княгини, а потом продолжил ещё более уверенно и вдохновенно. – Грех сего мужа, исполни он задуманное против святой церкви, стал бы неизмеримо большим, нежели тот грех, который взяли на свои покорные Господу души чада его, чтобы остановить неразумные деяния несчастного. Запомни, дитя моё, Господь дарует каждому из нас выбор, и сделать его нужно правильно. Свершённый выбор богоугоден, и он облегчит участь души усопшего на том свете. И ты, раба божья, Ольга, будешь вознаграждена Господом, поверь мне, как пастору своему, поверь, дочь моя, ибо устами моими сейчас говорит Всевышний. И от Его имени я прощаю твои прегрешения. Повторяй за мной: Исповедаю Тебе, Господу Богу моему и Творцу, во Святой Троице Единому, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, все мои грехи, яко же содеяла во все дни живота моего, и в прошедшие дни и нощи, – делом, словом, помышлением, празднословием, унынием, леностью, прекословием, непослушанием, оклеветанием, осуждением, небрежением, самолюбием, многостяжанием, ревнованием, завистью, гневом, памятозлобием, ненавистью, лихоимством и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием и прочими моими грехами душевными вкупе с телесными. Ими же Тебя, Бога моего и Творца, прогневала, и ближнего моего онеправдовала: о сём жалея, представляю себя Тебе, Богу моему провинной, и имею волю каяться. Господи, Боже мой, помози ми, со слезами смиренно молю Тя: пришедшие же согрешения мои милосердием Твоим прости ми, и разреши ми от всех сих, яко же изглаголила пред Тобою, яко ты есть Благ и Человеколюбец…

Ольга послушно повторяла за пастором порой не совсем понятные ей слова, но именно это, да плавная мелодичная речь возносили её в каком-то потоке всё выше, и на душе действительно становилось легче.

– Иисус Христос благодатью и щедротами Своего человеколюбия да простит тебе, чадо, все грехи твои; и я, священник, властью, которой Он мне дал, разрешаю и отпускаю все грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Амен! – провозгласил отец Бремер, перекрестил Ольгу и дал ей для целования свой большой серебряный крест.

Изрубленных воинов из охороны князя Игоря погребли в одном кургане, за градом Искоростенем. Был ли среди погребённых сам князь, никто толком не ведал. Приказ о спешном погребении дал князь древлянский Мал, а сам отправил варяжского верховоду Чекана и его ближников с боярином Велирядом, купцом Шелягом и древлянским пастором Рудольфом с его помощником, в Киев. Да не простыми посланниками, а, как сие не удивительно, сватами.

Удивительным то было для стороннего глаза, а в среде верховод киевских и древлянских существовал свой внутренний сговор, никому до поры-времени неведомый, а потому непонятный.

Именитые гости из Искоростеня шумно въехали на княжеский двор. Среди них несколько важных воинов из отряда, что с пол-лета как прибыл с Варяжского моря по просьбе искоростеньского князя, не то для защиты града, не то для сопровождения древлянских торговых караванов. Все нагрянувшие гости были веселы и вели себя вольно, даже порой слишком, как заметили охоронцы и доложили начальнику теремной стражи. Воевода же киевский вроде и не замечал той весёлости и вольности древлян. Когда здоровенный вожак пришлых варягов, снисходительно похлопав его по плечу, хохотнул о том, что не худо было бы поскорей взглянуть на княгиню, ежели она сватам глянется, то скоро и свадьбу древлянскому князю Малу можно будет с новоиспечённой вдовой сыграть, Свенельд только слегка покривил губы под рыжеватыми усами и ответил, что по обычаю киевскому гостей знатных вначале надлежит в мовнице попарить с дороги, квасом добрым да мёдом ублажить, а уж потом за стол, чтобы разговоры разговаривать. Все с тем дружно согласились, попутно с интересом оглядывая обширный княжеский детинец. В это время вошёл отец Бремер с помощником – худощавым темноволосым Густавом.

– А это представители нашей стороны, – сообщил Свенельд и гости удовлетворённо закивали, особенно был доволен молчаливый и крепкий, с веснушками даже на светлых веках, древлянский пастор Рудольф. Он хорошо знал Бремера и его помощника, значит, дело, с божьей помощью, быстро сладится!

Пасторы, за время пребывания на Руси пристрастившиеся к местным мовницам, последовали за варягами. Тем паче, что они знали: в русских банях не просто парятся, там решаются многие важные дела.

Приняв первый пар и разогрев тела, именитые гости с наслаждением стали омываться то горячей, то холодной водой. Затем улеглись на полки, и принялись стегать друг дружку берёзовыми вениками. Свенельд самолично поддавал пару, а когда дышать стало уже совсем невмоготу, пригласил всех в обширный предбанник и стал потчевать хмельным мёдом, душистым квасом да морсом. Гости в добром настроении от осознания так удачно складывающегося дела, шутили и с удовольствием предавались приятной мовной неге.

– Вот как добре то у нас вышло. Старики рекли, что когда Ольга Вещего хотели так же скинуть со стола Киевского, то целое войско девлянское пришлось сбирать, да и то в колдовскую западню угодили. А мы одним отрядом наших друзей вильцев справились, – молвил невысокий, с подвижными очами и тёмно-русыми волосами искоростеньский купец по имени Шеляг.

– Так мы, вильцы, глупостями не занимаемся, уж коли в чём участие принимаем, то до конца дело доводим, – округляя и без того могучую грудь, пророкотал предводитель варяжского отряда Чекан.

– Тебе передали мою просьбу позаботиться о молодой жене, что в тереме лесном обитает? – улучив момент, тихо спросил Свен искоростеньского варяга.

– Я поручил это дело моему полусотнику Жердяю, всё будет, как надо – успокаивающе пророкотал Чекан.

– А мовница-то какая просторная, у нас в Искоростени таких нет! – завистливо протянул разомлевший от душистого и крепкого пара древлянский боярин Велиряд, которого купец Шеляг от души отхлестал по спине и ягодицам.

– Теперь карашо, теперь пудем тут часто бить, злой кнез нас больше не вигонять! – довольно молвил пастор Рудольф после доброй чары мёда.

Его кряжистый помощник ел и пил молча.

– Ничего, Мал вдовицу Ольгу в жёны возьмёт, не только сия мовница наша будет! – весело расхохотался Чекан. Он ещё хотел что-то сказать, но в это время резко приоткрылась дверь, и в предбаннике показалась голова теремного охоронца.